Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

18. TWENTY TWO FLOORS AND THREE STAGES.* — Ты холодный как серебро, — заметил Рой, обнимая друга. — Чего не сказать о тебе. Ты горячий, как расплавленная медь. — Я должен согреть тебя… — Попробуй, если не боишься, что я остужу твой пыл. Что ты делаешь? — наигранно удивился Стив, чувствуя, как Маккена вдавливает его в песок. — Изучаю, так ли ты холоден внутри, как и снаружи. А ты вроде бы не против? — Я бы не удивился твоему рвению, если бы тебе было пятнадцать. — Мне пятнадцать, — согласился Рой, лишая Шона возможности вдохнуть. — Не удивляйся. И мне всегда будет пятнадцать. Ну, с половиной.       Рой целовал. Песчинки липли к губам, как перчинки. Он слизывал с кожи соленые капли, смакуя их. — Рой? — Погоди. Я никак не распробую насчет соли. Дай-ка лизну еще разок. У-у-у. Соленый. Терпкий. Прямо, как я люблю. Люблю твой запах, особенно, когда разогреваешься. — Ты не изменишься никогда. — А надо?       Нет, не надо. И никогда не было надо. Спать вдвоем на песке под легким одеялом ночи… когда маленькие бра с высоты освещают бесконечность, а кузнечики наигрывают дурманящий лялибай (1) … Нет, не надо. И никогда не было надо.       Стив проснулся оттого, что холодно спине. Ветерок вылизывает кожу, и мурашки… Роя нет. Костер давно остыл, рассыпавшись легким пеплом. Рано. Лениво наползает рассвет. Распухает. Солнце уже проснулось, но не спешит покидать сонные перины. Поваляется еще. От чегото тревожно, словно воздух стелется неким посланием, а сердце считывает и беспокоится. Сквозь белесый рассвет пробивается легкое тепло. Шон натягивал одежду. Неуютная. Остыла за ночь.       Он нашел друга в бунгало. Рой лежал на боку, свернувшись в эмбрион и накрывшись с головой одеялом. Стив подошел ближе. Маккену сотрясала крупная дрожь. Она следовала отрывистыми частыми приступами, перемежаясь невнятным бормотанием и стонами. — Что с тобой?! — перепугался Шон, но Рой не ответил. – Рой!       Стив сдернул одеяло и заглянул в лицо друга. — Хреново мне, — проскрипел Маккена. — Ты что-нибудь принимал? Или нюхал? — Нет. — Что тогда? Что происходит? — Стив, — позвал Рой жалобнее жалобного. — Убей меня. Так плохо.       Шон скользнул под одеяло и прижался к спине Маккены. — Да ты весь ледяной! — Не могу, Стив, — сквозь судорогу промямлил Рой.       Шон вскочил, налил из кулера кипятка. Он суетился, нервничал, чуть не ошпарившись горячей водой и все время повторял: «Сейчас… сейчас». — На. Выпей.       Но Рой не ответил, словно провалился куда-то. Стив еще раз скинул одеяло и принялся ожесточенно растирать друга. Вот уже раскаляется кожа, но озноб не проходит. Кажется, он только усиливается. По лицу идут разного оттенка белые пятна. Шон слышит, как стучат зубы Роя. — Погоди, скорую вызову… — Не надо. — Надо! — Шон, послушай меня. Я знаю, что говорю. Пройдет скоро. Сегодня хуже чем обычно, но… — Так это не в первый раз?! Чудесная новость! — Позже… только не уходи. У меня нет сил, — скулит Маккена.       Прибывший по вызову врач сначала долго выслушивал грудь Роя, потом внимательно изучал кардиограмму и результаты тестов на диабетическую кому, а после с удрученным видом отозвал Стива в сторону. — С таким сердцем шутить нельзя. Оно попросту изношено. Алкоголь? Наркотики?       Стив обреченно кивнул. — Что значит "изношено"? — вопросом ответил Шон. — Работает с надрывами. Хлюпает. Очень много посторонних шумов, словно оно испещрено дырками и подсасывает воздух. — Что надо делать? — Если не удастся снять приступ, поедем в госпиталь. Вы должны понимать, что возраст вашего друга весьма опасный для мужчины. Придется как-то объяснить ему, что прежних пристрастий быть не может, если, конечно, он намерен еще пожить. Я не могу посоветовать ничего сверх того, чего бы вы не знали. Покой и умеренность, причем умеренность подразумевает все сферы деятельности. И полное обследование. Это жизненно необходимо. — Понятно. А сейчас что? — Я бы не сказал, что это чисто сердечный приступ. Здесь на лицо нервные составляющие. Стрессы. Нестабильность. Нервишки, простите, ни к черту. Мы сделали комплексный укол. Он поспит, успокоится, а дальше… прямой путь на обследование. Судя по его поведению, он достаточно капризный человек? — Есть немного. — Ну, тогда, друг мой, терпение и только терпение.       Прошло не так много времени, и Маккена почувствовал себя лучше. Приступ затихал, отступал, постепенно позволяя Рою отдышаться. Врач дождался, пока он уснет, и обернулся в дверях. — Да, кстати. Вы ему? — он опустил глаза, словно стеснялся собственных догадок. — Партнер. — Постарайтесь максимально удерживать его от излишнего количества, — он запнулся, подбирая подходящие слова. — Секса? — Стив решил не мучить врача, закончив за него деликатную мысль. — Ну, да, — с благодарность согласился тот. – Это, знаете ли, не для его состояния в ближайшее время.       Стив блеснул своей лисьей улыбкой, но так ничего и не ответил. Он сел напротив Роя, оперся о подлокотники, скрестив под подбородком пальцы, и уставился на друга. Маккена спал спокойно. Легкий румянец разлился по щекам. Если сказать, что он расстроен, это не то, чтобы сказать. Это скорее молчать перед тем, как решиться сказать. Он почти убит. Размазан. Разорван и развеян. И хотя врач не поведал ничего нового, Шон просто услышал это из чужих уст. И хотя он все давно знал и сам, теперь это воспринималось приговором. Все это до бесконечности кругами ему твердил собственный внутренний голос. Что делать? Ответа он до сих пор не обрел. Рой не ценил жизнь, не хотел ее доживать и попросту плевал на нее. Как, в принципе, плевал и на все вокруг. Или отпустить его? Пусть делает все, что хочет? Ну, сдохнет, в конце концов. С кем не бывает? Рано или поздно это и так и так произойдет. Так какая разница? А разница большая. «Рано» это одна разница, а «поздно», простите, совсем другая. И Стив не уверен, вернее, абсолютно уверен, что именно одна разница из двух ему точно не нужна. Лучше другая. Чертова карусель! Чертово колесо обозрения! А какое, мать вашу, обозрение, когда он завяз в мертвой точке, где обозрения ноль, и он дальше своего носа уже ничего не видит. У жизни заворот кишок. Непроходимость. И она давит. Надо что-то делать, иначе этот запор станет хроническим. Он и так уже хронический, так как вот уже почти пять месяцев Шон не может разродиться никаким решением… А те, что все же появляются, абсолютно нежизнеспособны, оттого и умирают во время рождения.       Рой открыл глаза, потому что чувствовал себя странно, то есть, он вообще себя не чувствовал. Было уютно и спокойно. А еще тихо. Очень. Ничего не болело, не скрипело, не давило. Стив спал напротив в кресле. Сполз почти. Неудобно ему, но он упорно пытается не проснуться. Устал. Маккена смутно вспомнил обстоятельства последней ночи и утра. Шону досталось, как всегда. Интересная вещь. Почему Рой подумал об этом сейчас? Параллельный принцип Стива стал уже даже не перпендикулярным, ибо перпендикуляр предполагает разовую точку пересечения. Когда только этот вековой принцип успел перерасти в волнообразный, с затухающей амплитудой, стремящийся стать прямой. И не просто прямой, а готовой слипнуться с его собственной. Бедняга Стив. Вляпался десяток лет назад от собственной доброты и теперь добросовестно расхлебывает, хотя мог бы послать к… мог бы, но не послал. Нет, к чертям собачьим не хотелось. Никак.       Шон неосознанно что-то пробормотал, хотел повернуться и… и проснулся. — Привет, — как-то почти улыбнулся Рой. — Хорошо, что не пока, — недовольно пробурчал Стив. – Ну, и что? Что ты теперь мне скажешь? — А я разве собирался? — Не собирался, но придется собраться. Так объясни мне, что это было, и чего ты ждешь? — Это было… Это было то, что мучает меня в последнее время. А чего я жду? Я жду, когда сдохну, но не раньше, чем увижу его еще хотя бы раз. — Исчерпывающий ответ, а теперь все то же самое, только подробнее и желательно сначала. — Может, опустим, а? — Слушай, Рой, мы уже опустили мою жизнь ниже нижнего предела, так что не стоит опускать что-либо еще. К тому же врач сказал, что и ты ниже некуда. — И что же это значит? Объясни тупому пациенту. Боюсь, знаешь ли, чужих диагнозов. — Это значит, что твое сердце, как решето, и шумит, как дырявый насос. Какие-то у тебя посторонние шумы. По-моему диагноз, подтверждающий, что тебе приходит логический писец. — Посторонние шумы… я и сам их слышу… — Что-о-о? Что ты сказал? А, в общем-то, чего я удивляюсь? Ничего нового, — сам себя успокаивал Шон. — Все - как обычно, не отступая от плана. Может потрудишься впасть хоть в какие-нибудь объяснения? Ну, так, для моего спокойствия. А? — Стив, не знаю, как это объяснить, но у меня словно два сердца. Одно мое, а второе… тоже мое, но оно отдельное, потому что оно его. Я понимаю, что звучит странно, но это так. Я чувствую им, чувствую, что с ним происходит. Понимаешь? — Нет. Ничего не понимаю. Естественно, что человек чувствует, что происходит с его сердцем… — Я об Энди. — Что? Энди? — Я знаю, что он жив, и что с ним… Короче, хреново с ним. — Что за потусторонний бред? С чего ты взял? — Ни с чего. Просто знаю. Чувствую. То, что вчера произошло… на самом деле это произошло с ним. Мне откуда-то приходит знание. Проклятая ведьма-мексиканка что-то сделала, и теперь все это происходит. Понимаешь? — Не понимаю, — медленно и недоверчиво ответил Стив. — Она сказала: «Его сердце у тебя. Держи его». Нить жизни… эти проклятые бусы связаны узлом, как и жизнь Энди. Он страдает. Я постоянно ощущаю это. Иногда это слабеет, но после… Когда все произошло в первый раз, я сам не понял. Я же смотрел на часы все четыре минуты, не понимая, почему делаю это! Мне просто было страшно… до одури страшно. Вот так проснуться посреди ночи из-за того, что навалился почти животный страх. Мне казалось, что мое сердце остановилось, но остановилось его, а я не понял, что оно остановилось во мне! Не знаю, как все это объяснить. Те шумы, о которых ты говоришь, это правда его жизни. Не знаю, что происходит, но уверен, оно ужасно. И то, что происходит, дал ему я! Понимаешь, я! Неизвестность… это худшее, чем можно пытать. Вы все говорите, что нельзя так страдать, нужно заставить себя жить, а как? Как, я спрашиваю, когда его сердце так болит во мне?! Как?! Скажи мне! Ты же мудрый! Ты же все знаешь! Тебя жизнь терла, перетерла! У тебя опыта с пол-океана! И меня трет. Уже разбила в порошок, но этого мало! Нужно в пыль! — Рой захлебнулся в словах.       Стив молчал. Он тоже захлебнулся в молчании. — Ты вытрахал мне мозг моим пьянством. Ты, безусловно, прав, но только не понимаешь, что лишь когда я пью, я забываюсь. И когда трахаюсь, тоже забываюсь. На время, потому что знаю, когда очухаюсь, оно опять будет со мной! Я бы с удовольствием сдох, но она сказала: «Держи его». Понимаешь?! Нет?! А еще музыка. Мне кажется, я схожу с ума…       Рой говорил сбивчиво и быстро. Он путался в мыслях, перескакивая с одной на другую, а Стив судорожно пытался окончательно не потерять хвосты этих мыслей. — Музыка? Ну, да. Музыка. Дальше пойдут голоса, видения. Ах, да! Видения уже были. Так, глядишь, и до сумасшедшего дома рукой подать. — Я ее слышу. Временами. На ровном месте. Наверное, это флейта, или как она там называется, не знаю. Музыка, словно индейская, что ли. Хрен ее разберет. И, представь себе, я хочу ее слышать, потому что тогда его сердце успокаивается. Наваждение? Да. И сколь странно это ни показалось бы, оно так и есть. А теперь, когда я все сказал, можешь поставить мне диагноз. — Погоди, Рой, — несмело начал Стив, одновременно пытаясь найти следы собственных мыслей. — Если я правильно понял, тебе кажется, что ты как-то связан с Энди? — Связан, но не как-то! Я едва-едва, краешком последнего внутреннего чувства что-то улавливаю, и больше всего на свете боюсь, что это уйдет, и тогда неизвестность станет полной. Слепой и глухой. Хочешь, скажу тебе больше? — Куда уж больше? — Помнишь, тот день, когда Энди ушел из больницы, и мы, как ненормальные, рыли землю? — Ну? — Вечером у меня схватило сердце. Ты перепугался еще, а я сказал, что просто переволновался. — Помню. — Так вот. Ни хрена это не из-за волнения. Я уверен, что тогда он почти перешагнул черту жизни во второй раз, но что-то или кто-то в самый последний момент удержал его… — Нет! Этого не может… — Не может, но оно было.       Рой устало вздохнул. Стив опустил глаза, стараясь вместить в себя то, что только что услышал. Оно было столь огромно, что Шону не удавалось. Одна мысль выдавливала другую, и сознание трещало, как спелый арбуз под прессом. Мысли выбрызгивали из кожуры его черепной коробки, но это была сущая ерунда по сравнению с тем, что в ней еще оставалось. — Прости, — глухо произнес Маккена, поднялся и, доверительно похлопав Стива по плечу, пошел на воздух.       Мысли Шона, видно, закипели, потому что его обдало потом, словно он выскочил под проливной дождь. Возможно ли быть большим скептиком, чем Стив, но только весь скептицизм куда-то мгновенно испарился, а то, что говорил Рой, не хотело, да и не могло пока уместиться на освободившемся месте. Короче, Стив завис. Первая стройная мысль сразу же обозначила проблему. У него самого не только съехала крыша, и покривилась труба, но еще, как оказалось, повело и стены. То, что он узнал, противоречило всем законам здравой логики, как и не здравой, в принципе, тоже. Рой тоже противоречил этим самым законом здравой и не здравой логики. Получается, то, что он объяснял, как и он сам не противоречили каким-то другим законам здравой нелогики? Параллельное пространство, где законы здравой нелогики становились логичными. Слава богу, что там сохраняются три доступные к осознанию варианта ответа. Либо не понять и не принять. Либо не понять, но принять. Либо уж и понять, и принять. Однако, в наличии оставался и старый как мир выход из всех межпространственных ситуаций — если не можешь изменить что-то, измени к нему подход. И Стив изменил. Он решил поверить Рою. Правда, с осторожностью. Почему-то вспомнилась мысль, что сила мафии в осведомленности. Теперь он, по крайней мере, знает, с чем имеет дело, а это уже много.       Рой сидел на ступенях, глядя на синюю декорацию моря, просвечивающуюся сквозь листву. Шон пристроился рядом, прижавшись к другу. Маккена оставался неподвижно-каменным. Тогда Стив легонько подтолкнул его плечом. — Эй, — позвал он негромко. — Пойдем, посидим в баре? Надо как-то возобновлять жизнь после этой ночи. Если честно, я немного голоден. — Я бы предложил тебе курицу по-тайски, но, прости, забыл ее прихватить, — грустно пошутил Маккена. — Надеюсь, в баре мы найдем что-нибудь не менее прекрасное. Несомненно, оно будет хуже, но что поделать. Меня, пожалуй, устроил бы буйвол целиком. — Я бы хотел поснимать тебя на закате. — Если это не альтернатива еде, то я подумаю над твоим предложением. — Оно останется в силе даже, если откажешься. — Умеешь же ты давать выбор с одним вариантом ответа. Я растерялся. Не знаю, что выбрать. — Это для того, чтобы ты не ошибся. Я тут подумал… — Уже боюсь предположить, что именно. — Я случайно не отдавал тебе на хранение свой имидж скандалиста? — Так, стой! Я его вместе со своим упаковал и в сейф упек, что б не умыкнули. Кажется. Что пора доставать? — Хотя бы взглянуть неплохо, как там насчет моли.       Стив обнял Роя за плечи. Вот он слабо-соленый запах надежды. — Так мне больше нравится.       Стив почти рвал мясо зубами. Голодный черт! Рой же ковырялся, вяло и нудно пережевывая один и тот же кусок. И хотя он старался не подавать вида, Шон видел, что он пережевывает собственные мысли. Видимо, они состояли из жил, потому что Маккена не глотал. — Хочешь еще поговорить об этом? — наконец не выдержал Стив. — Прости. Не идет из головы. — Знаешь, что я тебе скажу? В данной ситуации кроме надежды тебе вряд ли кто-нибудь что-нибудь предложит. Насколько я понимаю, рано или поздно он найдется, ведь так? — Хочется верить. — А раз так, то мы точно можем рассчитывать на то, что он жив. — Я это и так знаю. — Тогда? — Как мне держать его? Я же не маг, черт подери! — Посылай ему мысленно положительные импульсы, ведь не зря говорят, что мысли могут материализоваться. — То есть, ты уже смирился, я правильно понял? — Неправильно. Иногда надо позволить течению нести себя, чтобы после брать реванш. Я сделал все, что мог. — Вот и я, — грустно произнес Рой, растягивая слова и выделяя каждое, — сделал все, что мог. — Ты хорошо известная и достаточно эпатажная личность… — Был… — Есть. Информация о тебе размазана по половине мира. Рано или поздно Энди натолкнется на что-нибудь. Как ты думаешь, он будет рад увидеть старого немощного Роя? — А что ты думаешь, ему будет приятно увидеть прекрасного принца в расцвете лет? Ну, знаешь… — Так хотя бы он не ужаснется тому, что связывался с тобой. — Отлично! Стив, если ты хотел меня удивить, считай, тебе удалось! — Удивить тебя?! А это возможно? — Как видишь! — Ладно. Поступай, как знаешь! Только, если тебе в обратном направлении, это без меня как-нибудь! Договорились?! — Нет! Жив я! Жив! Видишь, ластами шевелю! Не волнуйся! — Объясни, как?! Как не волноваться?! — Каком кверху… книзу… как сможешь! — Рой, — Стив накрыл ладонью кисть друга. — Давай так. Я погорячился. Я был неправ. Прости. — Уже. И я тебя тоже.       День почти завершен. Низкое солнце словно стыдится чего-то, заливаясь пурпуром. Оно висит огромным шаром, переливаясь от глубокого розового к бесстыдно красному. Плавящийся ореол волнующимся кольцом опоясывает диск. Тонкие, нарезанные пластами облака японскими иероглифами пересекают его, словно по небу идут строки хокку. По водной глади скользит рябь озноба, но кажется, что море горит разлившимся вспыхнувшим бензином. Рой вдруг останавливается и пристально смотрит на Стива. — Ты чего? — спрашивает Шон. — Раздевайся, — жестко приказывает тот, а взгляд уже подернут налетом творческого экстаза. — Раздеваюсь, раздеваюсь, — отвечает Стив, доверительно выставляя вперед ладони. — Ты главное не волнуйся.       А Маккены уже нет. Ушел в параллельные миры. Разложил пространство на спектральные плоскости и уже пьян, отхлебнув из чаши творческого яда. И муза за спиной. Еще немного, и Шон увидит ее. Она скалится, обнимая Роя со спины, приподнимается на мысках, пристраиваясь подбородком на плече. — Назови хоть кого-нибудь прекраснее его, — сладко шепчет в самое ухо. – Ну, конечно, если не считать тебя. — Где ты была? — Болела. — Теперь все нормально? — Как и у тебя. Возьми силуэт напротив солнца. Редкая возможность. — Ну, что там, Рой?! — нетерпеливо кричит Стив. — Как он быстро входит в образ, — сладко облизывается муза. — Он творческий человек, — отвечает Маккена. – Шон, сдвинься немного правее! Хочу, чтобы ты был аккурат напротив солнца! — Так?! — Еще! Теперь делай все, что хочешь, только оставайся на месте.       Рой снимал. Стива не надо просить. Он идеальная модель. Солнце присело еще ниже и распухло. Оно выглядело угрожающим. Иероглифы хокку сместились наверх, а внизу… темный силуэт воскового литья. Стопроцентная пластика. Стопроцентная грация. Стопроцентный оргазм. — Сядь! — просит Маккена, когда видит, как солнце касается горизонта, и море губкой впитывает его. — Обхвати колени руками! Минут пять, и будет уже поздно!       Море всасывает солнце, горит и плавится. У него агония. Смертельный ожог. — Все! Снято!       Рой смотрит поверх камеры заворожено. Он еще не вернулся. Это не очень просто. Это очень непросто. Его внутреннее пылающее солнце тоже тонет. Шторм стихает, и опускается прохлада, а Стив все еще сидит на песке, не двигаясь. Любуется. Неважно, что там вышло на снимках, важно, что у Маккены еще живо что-то внутри. Творчество исцеляет. Шон свято уверен в этом. Что-то чистое, стерильное, мягкое, как слеза проливается сквозь душу, смывая с нее острые жизненные песчинки. Рой смотрит сейчас поверх камеры на то, как гаснет солнце, и горизонтная гладь моря вскидывается последними всплесками пылающего огня, а вместе с ними опускается занавесь мрака. Спектакль окончен. Пустеет зал. Время незаметно смяло еще два дня и теперь комкает вечером третий. Завтра, как только оно размажет утро, они двинутся домой. Десять дней прожиты, пронумерованы и упакованы в архив памяти. На корешке папки оранжевый ярлычок. Это, чтобы не искать долго. В случае необходимости ее сразу можно будет найти и ощутить радость этих десяти листков. — Ты посмотрел снимки? — спросил Стив, опускаясь рядом. — Нет. Будет приятнее взглянуть дома. Знаешь, это, как грог в холодный вечер. Ощущаешь каждый компонент. Ром, корица, гвоздика… Надо принимать лечебными дозами. — Буду рад, если мой компонент не испортит классического букета. — Стив, твой компонент не может испортить ничего. Априори. — Так же буду рад узнать, что ты хорошо провел здесь время. — Будь. Я сумасшедше дивно провел здесь время. — А твоя муза? — Ее теперь хрен загонишь домой. Изнылась, что я мало даю ей таких возможностей. Капризничает. Угрожает, что не желает думать о работе. Даже мизинцем не собирается шевелить. — Реально скучно. — Нереально скучно. Мне реклама уже по самое дальше некуда осточертела. — Мне тоже не хочется думать о клубе. Вся эта толчея с грохотом. — Ты мало танцуешь в последнее время. — Не знаю. Мне как-то не лезется на шест. — Как ты думаешь, он будет танцевать?       Стив задумался. Он понял, что не готов ответить «нет». Так же как и не готов произнести «да». Ответ четко завис посередине, и нет и йоты аргумента, чтобы склонить стрелку хоть на долю миллиметра. Слишком серьезна физическая травма. Слишком глубока психологическая. Слишком несовместимо это с шестом. Это почти то же самое, что моряку смотреть на уходящий корабль, или стараться ослепшему художнику описывать красоту неизвестной картины, а птице без крыльев рассказывать, как их омывает ветер. Маккена задал вопрос, и Шон понял, что впервые задумался над этим. Он молчал, проскочив тот временной предел, за которым молчание принимает уже отрицательные значения. Рой ждал, хотя уже и сам понял ответ. — Не знаю, — ответил Стив, но слова получились слишком тяжеловесными, чтобы просто не знать. — Сколько у него шансов восстановиться? — От нуля до ста. — Что надо человеку, чтобы… — Видеть цель. Знать, для чего ему это нужно. Знаешь, как бы тяжело тебе ни было слышать, и как бы тяжело мне ни было говорить, но когда я учил его… и не только танцам… он точно знал, чего хочет и там, и там. А теперь… не знаю, Рой. — Понятно. Прошло почти полгода… будет ли когда-нибудь предел тому списку, чего я забрал у него? — Ты ведь не хуже меня понимаешь… Не знаю, что сказать. Тогда у него были все шансы стать лучше меня, тебя… а теперь я не уверен ни в чем. Вся штука в том, что мы не знаем, согнули его эти обстоятельства или сломали. Две большие разницы, согласись. — Да.       После пылающего заката солнце просыпалось умиротворенным. Оно словно доставало свои цыганские юбки, накидывая поверх нижней все более яркую и сияющую. Стив вел машину, а Рой безучастно смотрел сквозь стекло в какую-то удаленную неподвижную точку. Его взгляд резал пейзаж, не задерживаясь ни на чем. Маккена чувствовал себя обновленным, словно внутри него навели порядок, рассортировав мысли и чувства по отдельным полкам. Он, наконец, разобрался сам с собой. О, Стив! Мудрейший из людей! Откуда только ты знаешь, как управлять чужой душой? Как набрасывать эластичные паутины, чтобы не позволить ей разлететься мелкими клочьями? Кто научил тебя жертвовать собой, чтобы удержать то, что рвется ошалевшей птицей, бьется о стекло, ранясь торчащими осколками? Где только ты находишь слова, такие, которые будут услышаны? — О чем ты думаешь? — спросил Стив, видя, как Рой улыбается. — Я уже говорил, что люблю тебя? — Да ладно? Впервые слышу. Что-то новенькое. Поподробнее с этого места. — Спасибо тебе. — Отлично. А за что? — За то, что вытерпел меня и не убил случайно. Хотя, наверное, зря. — Тому есть одно оправдание. — Оправдание? — Ну, да. Мне бы тебя не хватало. — И все?! — А что, этого мало? — Ну, знаешь! — И я тебя, Рой.       Стив остановил машину возле дома Маккены. — Зайдешь? — спросил Рой. — Поеду. Надо бы в клуб заглянуть, а вечером я тебя жду.       Маккена смотрел вслед другу, пока его автомобиль не скрылся из вида, и словно сразу сменились декорации. Молчаливый спектакль одного актера. Внутренний монолог. Дома никого. Стол сервирован на одну персону. Еда в духовке в режиме теплого блюда. Букетик в оригинальной вазочке на подоконнике. Приятно, конечно, когда тебя ждут, но Рою не это нужно. Он даже рад, что Ольга оставила записку, что сегодня больше не вернется. Нужно быть одному, чтобы вспомнить, как это выхватывать из кастрюли кусочек или доказывать, что самое вкусное в пицце это сыр с плесенью. За десять дней он почти узнал вновь, что это значит, просто спать вдвоем, но Стив тоже одиночка, и на сколько его хватит? Даже муза куда-то испарилась. Вернется после и скажет, что у нее была адаптация, она устала, и ей совершенно не хочется вдохновлять Роя на рекламу.       Маккена поднялся в студию. Переоделся. Вещи пахнут морем, песком и отдыхом. Приятный запах соленой воды… и Рой вдруг подумал про мост. Ему страшно, почти до судорог захотелось немедленно туда поехать. Он искал ключи какое-то время, пока не вспомнил, что Стив сдал его машину в ремонт. Ладно, не беда. К счастью это не единственная в городе.       Мост. Кажется, он стал короче и уже. Сколько же Рой не был здесь? Чужой воздух. Чужая река, но вода все так же пахнет болотом и все так же неторопливо несет прочь свои мысли. Вот и парапет. Магическое место для суицидников. Странное осознание входит через темя и разливается по телу. Он падал, но был кто-то, кто бросился следом, не позволив его жизни разбиться. Его ангел падал, но… не было никого, кто помог бы ему цепляться за эту жизнь. Чем платят ангелы, ввергаясь в земной порок? Чистотой и бессмертием? Они меняют это на короткое физическое удовольствие. Они знают об этом. Чем заплатил его ангел? Чистотой и жизнью. Он поменял это на физическое страдание и не знал ничего. И когда только Рой стал философом? Когда начал копаться в разветвляющихся глубинных дебрях? Кто он сам? Демон? Бог? Энди сидит на парапете. Двадцать два этажа вниз… Это рай? Лежит лицом на асфальте. Три ступени вниз. Это ад? Маккена думает об этом постоянно. Он не позволяет себе остановиться ни на мгновение. Что за название у чувства, что раздирает его изнутри? Любовь? Жажда обладания? Эгоистичное стремление повелевать? Опять зеленая линия осциллографа монотонно вскидывается его вторым сердцем, безразлично констатируя, что оно все еще живо. Кулон на золотой цепочке кольцом памяти. Бесполезные теперь вещи мальчишки в шкафу. Одиночество. Рой щедро заплатил за право им обладать. Выходит, что и он пал. Только куда?       Маккена смотрел на плывущую воду, которую втягивала тень моста. Сколько здесь высоты? Пять, шесть? Десять метров или двадцать два этажа и три ступени? Сколько времени отмерили мойры перед тем, как перерезать нить жизни Энди? А после спохватились, связывая концы, как попало грубым узлом?       Сколько же лет жил его ангел? Без двух дней год? Рой задумался. Он совершенно забросил документы Энди. Он так и не сделал ничего. Ноль, от которого придется ползти вверх по гладкой стеклянной стене. Соскальзывать и вновь ползти. И Рой пополз. * Двадцать два этажа и три ступени. (1) Колыбельная.