Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

20. AND ME TOO.*       Рой опять нервничает. В принципе, как и всегда перед выставкой. Он снова заявил, что его нет. Его и правда нет. Дома, потому что он там не появляется. В галерее, потому что он оттуда не вылезает, но это не имеет значения. Время сползает асфальтоукладчиком с горы. И кто только выпустил его, позабыв проверить тормоза? Календарь складывается веером, зажевывая дни. Три. Два. Завтра. Муза пятый час сидит на высоком стуле в кольце пепла на полу, беспрестанно болтая туфлей на стопе с высоким подъемом. Она уже ничего не пытается говорить. Бесполезно. Маккена взрывается. Так она и сидит, внешне болтая ногой и пуская колечки дыма из лакового мундштука, а внутренне восхищаясь происходящим. Рой подобен ягуару. Она давно это определила. Выгибается, приседает, изогнувшись, потягивается. Нет, не ягуару. Пантере. С него так и течет лоск. Блестящая шкурка. Дорогая зверюга. Сейчас разомнется перед прыжком… Он и спит так же. Выгнется, вывернется и спит. Потому что один. Временами муза перестает трясти ногой и морщит нос. Она всегда так делает, когда начинает думать над тем, зачем ей до сих пор нужна девственность. Она размышляет несколько секунд, а потом в очередной раз приходит к выводу, что, пожалуй, пусть все останется, как есть. Она все еще желанна, не познана и чувственно-загадочна. Червь обыденности пожрет ее притягательность, и, в конце концов, наступит время, когда она уже не сможет так возбуждать. Рой обожает ее, хоть и старается не подать вида, но она-то знает. Кто, как не он — главный мужчина ее жизни?       Во все щели подобно тараканьей стае лезут газетчики. День ото дня галерея распухает, словно луковица, покрываясь шелухой всевозможных догадок. Статьи и статейки о надвигающейся катастрофе изобилуют тупыми предположениями. Вот уже сколько времени слова, такие, как «креативный», «альтернативный», «скандальный» всевозможными способами склоняются, спрягаются, сношаются и возводятся в степени, времена и числа. Из них даже корни пытались извлекать. Папарацци точат когти, готовясь нападать и рвать зубами свежеприготовленный стейк с кровью. Алкоголь проваливается в Маккену, словно в пропасть, и, видимо испаряется оттуда, не всасываясь. Рой не пьянеет. Ему некогда. Все вроде бы готово к открытию, но он недоволен. Изводит технический персонал, а ему плевать. Муза продолжает болтать туфлей. Говорить бесполезно, он все равно будет спорить. Рой талантлив и безумен. Ей нравится это. Это хорошо. Он всегда знает, чего хочет. Они с ним похожи. Непредсказуемы оба. Альтернативный креатив.       Композиция строгая. Черно-белый цвет и больше ничего, но это возбуждает. Холодность фотографий тонет в клубящейся взвеси флюидов. Маккена рассыпает их повсюду. Они легкие и от любого дуновения взмывают, закручиваясь беспокойными клубками. Определенно, надо слишком быть художником, чтобы сделать такую экспозицию, а Рой сейчас и есть это сплошное «слишком». Музе триста лет (ну, это она так говорит), и за последние полтысячи она повидала многое, но никогда, ни разу за прошедшие тысячи две она не видела столь тонкой работы. Микронные доли секунды наложены на прозрачную фотобумагу и скреплены невидимыми стяжками. Листы в рамках кажутся грубым картоном, которому однозначно не достает прозрачности. Пять сантиметров пространства между снимками и фоном слишком густые, из-за чего заднее изображение приобретает некую тяжесть, но Рой нашел решение. Он выполаскивает это расстояние светом. Определенным. Мягким. Выверенного оттенка. Чуть вогнутые стенды позволяют сконцентрировать восприятие, направляя взгляд в ловушки точного ракурса. На снимки нельзя посмотреть сбоку. На них просто исчезает изображение. Казалось бы, то, что он сделал невозможно технически, но он переломал законы, снес доказательства и… Он это сделал. — Все. Больше не могу, — признается Маккена. — И, слава богу, — выпуская неровное колечко дыма, соглашается муза. — Не достает чувственности. Слишком грубо. — Ее и не может доставать, потому что вот уже, наверное, дня три, как ты исчерпал ее до дна. Звезда моя, у всего есть предел. — Но он не такой! — не соглашается Рой. — Я хочу, чтобы он был живой и теплый! — Прости, милый, но, боюсь, это невозможно. Начнем с того, что ты не скульптор. И даже будь ты им, вряд ли достиг бы того, чего хочешь. — Но почему?! — Видишь ли, душа моя, живой человек греет пространство вокруг себя. Оно становится теплым и живым. Неживое — это лишь граффити живого. Ты можешь лишь приблизится к этому, но достичь… Никогда. Даже Леонардо и Рафаэлю этого не удалось. Они грели материалы, которые использовали своим теплом, но и краски, и глина, и мрамор — неподвижная материя. Ее клетки не трепещут. В них не взрываются ядра. Что хочешь ты от техники, которой творишь ты? Твои камеры — всего лишь набор деталей, который призван заниматься констатацией. Энди — живой человек. Как и любого другого его нельзя повторить с помощью статичных материалов. Вот и все. Если когда-нибудь тебе удастся прибавить к снимкам фактуру, тепло, запах и звук… Ведь я говорю об основном, тогда да. Но ведь и этот набор поверхностен, а человек собран из большего… в миллионы раз большего набора чего-то. — Неужели никогда не достичь совершенства? — Никогда. Все это лишь копии, а копии, сколь совершенны они ни были бы, не будут аналогичны оригиналу. Это закон, милый. — Зачем я тогда занимаюсь этим, раз… — Ты состоишь из этого. Это нужно тебе, чтобы жить. Твой идеал навсегда останется идеалом, который ты не постигнешь. — Грустно, — сознался Маккена. — Все зря. — Нет. Если посмотреть на все с другой стороны, можно прийти к чудесному выводу. Живой человек не может остановить время. Не может сделать шаг назад. Он уже никогда не сможет быть таким, каким был минуту, день, год назад. Картины, скульптуры и снимки могут. Им подвластно кристаллизовать память и тем самым дать изображению возможность пройти сквозь века. — Раз так, что ты тогда делаешь здесь? — Я? Любуюсь тобой. Ты невозможен, Рой. Непостижим настолько, что я не перестаю восхищаться. — Брось! — Давай. — Что давать? — То, что ты хочешь, чтобы я бросила. — Да, ну тебя! — Согласна. Да, ну меня.       Маккена вернулся в студию. Раздражение сменилось усталостью, а она незаметно выдавилась сном. Сновидения, видно, соскучились и, толкаясь, лезли одно на другое. Это броуновское движение атаковало всю ночь, и наутро Рой понял, что устал еще больше. Шесть. Слишком поздно, чтобы уснуть вновь, слишком рано, чтобы окончательно проснуться. Маккена вылез из-под одеяла и обнаженным отправился в гостиную. Он почти достиг нижней точки лестницы, когда дверь неожиданно распахнулась, и в студии появилась Ольга. — Господи! — воскликнула женщина и осеклась. — Где? — вяло спросил Рой, почесывая шею. — Вы, — она запнулась, растерялась и пыталась судорожно отыскать себя. — Если я Господи - падайте на колени. Если нет, я, пожалуй, все же пройду в ванну. — Господин Маккена! — Слава богу, опознали. Я рад. Доброе утро, Ольга. — Доброе. Простите, я не знала, что вы… — Мужчина? — поддел ее Рой. — Надеюсь, теперь вы в этом убедились. — Да уж, — согласилась Ольга. — В полной мере. — Обещаю, — произнес Маккена, все еще стоя напротив нее, — чтобы вы так не смущались, прихватить полотенце на обратном пути. — Будьте так любезны, — только сейчас Ольга, наконец, покраснела.       Рой направился к ванной, но вдруг развернулся и спросил: — Время шесть. Как вас угораздило принестись в такую рань?       Женщина отвернулась, делая вид, что чем-то занята. — У вас сегодня выставка. Хочу успеть всунуть в вас кусок завтрака. — Всунуть в меня кусок завтрака. Звучит как-то двойственно, и не скажу, что эротично. Хотя… В этом есть что-то привлекательное. Процесс всовывания не вызывает у меня отторжения. Я подумаю над этим. — Господи, как я могла к этому привыкнуть? — задалась вопросом женщина и улыбнулась, когда Маккена окончательно исчез в душе, но она уже действительно привыкла. — Вы неотразимы! — воскликнула Ольга, когда Рой спустился вниз.       Он действительно был неотразим в строгом черном костюме, при белой рубашке и алом тонком галстуке. — Ни в одной луже? — уточнил Маккена. — Наверное, будь я моложе, я заинтересовалась бы вами. — Гиблое занятие. К тому же утром я не произвел на вас впечатление. Или произвел. — Вы, простите, были слишком голым? — Правда? Мне кажется, я и сейчас под костюмом все так же слишком гол, и, ко всему вышесказанному, так же неотразим. — Что вы хотите, чтобы я вам ответила? — Пожалуй, — заключил Рой, — не отвечайте ничего. Я пришлю вам фотографию, что б мой фетиш всегда был перед глазами. Вам в костюме или без? — Думаете, я смогу увидеть что-то новое? — Хорошо. Уговорили. Без. — Удачи, — пожелала Ольга, когда услышала, что подъехала машина Стива. — Не откажусь. Я могу взять ее с собой? — Конечно. — Отлично. Упакуйте, — произнес Маккена, снимая с вешалки ее плащ. — Рой?! Я не это имела… — Поимейте теперь это. Собирайтесь. — Нет! Пожалуйста! Я не могу! — Или не хочу? — Что я буду там делать?!       Рой приблизился к ее уху и прошептал: — Восхищаться и знать, что под костюмом я совершенно голый. Как вам нравится. Не спорьте. — Господин Маккена! — Обещаю, я никому не расскажу об этом.       Он отстранился, хулигански подмигнул, распахивая перед женщиной плащ, чтобы она могла его надеть, а потом приложил к губам палец и улыбнулся. — Т-ш-ш. Это секрет.       Перед входом в выставочный зал многолюдно. Толпа жмется, мнется и кипит. — Ты специально не помыл машину? — поинтересовался Маккена. — Без доли сомнения, — просто ответил Стив, словно только тем и занимался, что ждал именно этого вопроса. — Могу я задать тебе плоский тупой вопрос? Почему? — Тупой вопрос определенно требует плоского тупого ответа. Креатифф, — Шон специально выделил две последние буквы. — Все равно они будут рыться в белье, выискивая грязное. Так зачем стирать? — Резонно. Ну, что? Начнем, пожалуй. — А то!       Выставка откроется еще только через час, а двери едва выдерживают нашествие страждущих. Ольга неуютно жмется к стене. Стив безмятежно бродит между стендами. Останавливается и смотрит. Через пост охраны протискивается Дик, почти склеившись со спиной Карреля. Пол. Майк. Группа поддержки. Маккена их любит. Определенно. Начинается закрытый показ для близких. Рой пьет кофе и бесконечно курит. Муза хороша, как никогда. Как бы не затмила Маккену. И Энди. Повсюду. На всех стендах. Черно-белый паззл. Рой разобрал его и теперь собирает. В конце экспозиции, когда весь путь пройден, почти во всю стену огромная прозрачная фотография парня, а сзади два фона. Двадцать второй этаж. Мальчишка сидит на парапете, свесив ногу, обхватив руками второе колено и прижавшись к нему щекой. В десяти сантиметрах за его спиной прозрачные призрачные облака, а еще в десяти за ними небоскребы. Энди без крыльев, просто, как есть, потому что Рой знает… Они сломаны.       Маккена сосредоточен и невесел. Он словно на поминках. Это так и есть. Бродит посреди обломков в пепельной пыли, и уже поздно. Для него поздно. И для Энди поздно. Фотографии на памятнике. Неживое изображение на неживом материале. Прозрачное. Дымчатое. Плоское. Миражи его воспоминаний.       Шелест и шепот наполняют зал. Выставка открыта, но даже не это. Рой. Открыта его душа. Виснет атмосфера удивленного непонимания. Все, словно сбиты с толку. Представленный мир слишком альтернативен. Нужно найти в себе что-то, раскопать, чтобы постигнуть его. Философия уникальна. Слишком простые вещи для столь сложного восприятия. Мастерство создателя безупречно, но это не то. Тихий шок слоит пространство. Надо ловить нити, встряхивать, чтобы превратить все в необузданный хаос. Это потом, а пока… Пока… Очень тихо. Люди вязнут у стендов, продавливая сквозь себя свои же ощущения. Их много, они слишком объемные, чтобы просто взглянуть и пройти мимо. Снимки требуют понимания, а это не так просто.       Муза щурит глаза, внутренне усмехаясь. Не ожидали? Давитесь теперь, потому что Рой недосягаем. Как к лицу ей строгий английский костюм и кричащая красная помада. Она хороша, как никогда. Тонкая. Невесомая. Маккена гордится. Возвышает ее. Она его муза. Суть он сам. Он обожает в себе ее женское начало, хотя ни разу не признался. Ей не надо, она и так не сомневается.       Время шло. Ничего не происходило, и Рой не нашел ничего лучше, чем позволить репортерам переварить себя. Он отвез Ольгу домой и отправился в клуб. Все должно идти по плану. Выставочный день закончится в десять. Сейчас только час. Хороший промежуток времени, чтобы устать, дожидаясь его повторного появления. А дальше… Как по маслу адреналин наркотическими лошадиными дозами. Эти писаки все равно выволокут его голого на площадь. Он это знает, потому что по-другому еще не было. А дальше стыд. Только чей? Он ли должен стесняться своей наготы, или они стыдиться того, что видят ее? Он останется гордым, а они толпой. Он готов. Стива еще не было, и Рой сел за барную стойку, заказав себе, как обычно. Двойной бурбон. Казалось, мальчик в баре чувствует себя неловко, украдкой осматривая Маккену. — Что, дружок, хреново выгляжу? — Нет, просто никогда не видел вас в таком виде. Необычно. — Необычно плохо или необычно хорошо? — Хорошо. Вам идет костюм. — Значит, не то. — В смысле? — Он должен мне бежать, по крайней мере.       Мальчишка улыбнулся. — Ладно. Он вам чертовски бежит. — Уже лучше. Скажи-ка мне, а как я обычно выгляжу, но только в одно слово?       Бармен задумался. — Честно? — Честно. — Охренительно, — шепнул кто-то за спиной.       Маккена удивленно поднял брови. — Сексоумопомрачительно, — еще раз шепнул ему на ухо Стив, звонко целуя в шею. — Когда тебя волновало чужое мнение? — Никогда. — Тогда что случилось? — Пытаюсь понять, что сейчас переваривают папарацци. Меня или выставку? — Комплексное блюдо, но ты хорош, как… — Как? — Знаешь, есть разные категории для сравнения. Одна из них Рой Гейл Маккена. Я могу сравнить тебя только с тобой. — И кто лучше? — Трудный выбор. Ты.       Опускался вечер. Тихий и романтичный. Настолько, насколько мог быть и таким и таким. Мир становился черно-белым и графичным, словно художник стирал краски, нанося карандашный набросок. Казалось, время шло в обратную сторону, удаляя прорисованные детали и размазывая контуры. Прохлада выискивала укромные закутки, выгоняя оттуда тепло. Все как-то замирало и успокаивалось.       Рой вернулся в галерею, словно ворвался восставшим ветром, пронесся, взбудоражив заскучавшие пределы. Момент, как нельзя лучше подтверждающий тысячелетнюю конфуцианскую мудрость. Если долго сидеть на берегу, рано или поздно перед тобой проплывет труп твоего врага. Вот он появился перед глазами оголодавших газетчиков. Сейчас будет оспаривать истину. Скандалист, одним словом. Наверное, у них уже булькало в животах, потому что они уподобились сбитой в кучу стае, как только Рой появился в дверях. — Господин Маккена! Господин Маккена! Что вы можете сказать по поводу вашей выставки?! — Все, что мог, я уже сказал. — Что послужило идеей столь необычной экспозиции?! — То же, что движет любым творческим человеком. Любовь. Благодарность. Восхищение. — Насколько можно понять, вы используете только одну модель?! — Я использую много моделей. Воплощаю одну. — Почему именно эта модель?! — Она идеальна. Она полностью отвечает моему эротическому представлению о мире. — Вы так скрупулезно фиксируете детали! Какова цель?! — Каждый миг около этого человека был счастливым и полным. Это остановленные воспоминания. — Вы сказали: «Был»? Что изменилось с тех пор?! — Все. — Поясните, если можно! — Я знал, что моя личная жизнь будет интересовать вас больше представленного труда. Что ж. Господин Энди Джалалли по воле обстоятельств оказался человеком, спасшим мою жизнь, и человеком, который ее изменил. К сожалению, в силу еще более чудовищных обстоятельств я оказался человеком, который после изменил и его жизнь, в результате чего я его потерял. Эта выставка — крик души человека, который пересчитал мгновения воспоминаний. Крик души художника, лишенного идеала. — Вы боготворите свою модель?! — Да. — Вы необычно строго одеты сегодня. Это соответствие строгости экспозиции или случайное совпадение?! — Скажите, а вы на похороны приходите в маскарадном костюме? — То есть световое решение принято вами не случайно? — Случайно только кошки родятся. Есть в живописи такое понятие, как резерв. В частности в росписи по тканям и стеклу. Он не позволяет краскам растекаться. То, что вы видите на снимках, — это резерв моей памяти. Он позволяет не потерять за светом деталей. Мне нравится техника письма в карандаше и угле. Я считаю, что она четче всего передает заложенную суть. Считайте, мои снимки выполнены в этих техниках. — Определите, почему вы считаете господина Джалалли идеальной моделью?! — Когда вы оцениваете что-то, разве вы не можете определить, красиво это или нет, нравятся ли вам пропорции и цвет, привлекает ли запах или отталкивает, приятно ли вам звучание, или оно режет слух? Господин Джалалли отвечает наивысшей оценке по всему вышеперечисленному и далеко неполному списку. — Уже прошло достаточно много времени с тех пор, как вы пытаетесь найти господина Джалалли. Удалось ли что-нибудь узнать? — Видимо, вы ведете дневник моей жизни? Уникальная осведомленность. — Об этом писали многие издания! — Пока нет, но я думаю объявить вознаграждение за достоверную информацию о его местонахождении. — Вы уже определились с его размером?! — Пятьдесят тысяч. — Он больше дорог вам как партнер или как модель?! — Как человек. — Бытует мнение, что модели в большинстве своем состоят в более близких, чем дружественные отношениях со своими, так сказать, работодателями, то есть следуют определенным меркантильным интересам. Не считаете ли вы… — Мне нет до этого дела! Пусть они разбираются в своих проблемах сами! — То есть можно думать, что при успешном разрешении вопроса поиска, вы будете… — Вы хотели узнать, буду ли я с ним трахаться?! Я правильно понял?! — Я этого не говорил! — Разве?! Тогда почему я услышал?! Что ж, я ждал этого вопроса. Если по возвращении у господина Джалалли не пропадет желание вновь возобновить со мной сексуальные отношения, я буду удовлетворять его до тех пор, пока он будет позволять! Надеюсь, вам уже удалось догадаться, что помимо идеальной модели господин Джалалли еще является идеальным любовником и идеальной музой!       «Прости, дорогая», — успел подумать Маккена.       «Я не ревную, милый», — мысленно ответила муза. — По всей вероятности вам нравится пиарить вашу ориентацию. Вы не скрываете, что вы… — Гей?! — взорвался Рой. — В этом есть что-то странное?! А вы разве скрываете, что вы натурал?! Разница состоит в том, что я не лезу в вашу постель и не подсматриваю в замочную скважину, что в ней происходит, а вы в моей согласны быть третьим и даже поучаствовать в групповушке, лишь бы узнать что-то! К тому же, это вы пиарите мою ориентацию! Вам не кажется?! — Быть натуралом нормально! — Геем — не менее, но это не должно лично вас касаться! — Любовь к мужчине аморальна! — Так предупредите об этом свою женщину! — Вы подменяете понятия! — А вы статусы! Гомофобия — опасная штука, ибо ведет к гордыне! Уж не господь ли бог вы, когда судите и поднимаете камень, позабыв подумать, есть ли у вас на это право?! Кстати, хочу вам напомнить, чем более воинственным является гомофоб, тем выше степень его гейлатентности. Вы — латентный гей, друг мой! И, заметьте, не мне принадлежит право открытия этого явления и определения его. Вы погрязли в противоречиях! Разберитесь в себе, а не ищите виновного вне!       Журналист хотел что-то ответить, но задохнулся в возмущении, покрываясь лоснящимися от пота пятнами гнева.       Стив хищно улыбнулся. Началось. Он смотрел на Роя и чувствовал, что внутри него все смеется. Маккена — человек, который умеет творить. В том числе и скандалы. Он — манипулятор, и это составляющая его крови. Рой как волшебник высшей категории делал сейчас магический пас рукой над котлом, в котором тут же начался процесс кипения. Ему оставалось лишь добавить виртуального порошка из корня мандрагоры, чтобы варево превратилось в вязкую массу, которую он будет возить туда-сюда, пока не изваляет в перьях и не выстроит болванчика. Рой прекрасно защищен железным принципом. Ему плевать на то, что думают о нем окружающие. Ему гораздо важнее, что именно он думает о них. — А вы, кроме того, — продолжил Рой, — по всей вероятности, еще и состоите в клубе анонимных фетишистов. Я правильно угадал? — Как вы можете так безапелляционно заявлять… — Что вы извращенец?! Извольте! Я лишь констатирую факт вашей страсти к облизыванию чужого грязного ношенного белья! Вы настолько помешаны на этом, что полезете в любую щель, лишь бы добыть! Видимо, это приносит вам нешуточный оргазм, раз вы так настойчивы! Все бы ничего, но помимо этого вы еще и групповой фетишист. Как только все закончится, вы помчитесь в свой офис, подвергая себя изнурительной спешке, чтобы донести белье теплым, пока не улетучился запах. Видимо, облизывать в компании намного приятнее, не так ли?! — Господин Маккена! — взревел журналист, выкатывая вперед грудь. — Я подам на вас в суд! — Это право дано вам конституцией, но я буду настаивать, чтобы он состоялся открытым и, поверьте мне, добьюсь этого. А дальше… дальше закон вороньей стаи. Каркать, заклевывая одного, а после пожирать его еще живьем. Это я про вас и свору грязных графоманов, что в силу отсутствия таланта и возможности создавать ориджиналы, занимаются тупым человеческим фикрайтерством, дожевывая и домысливая что-то по своему усмотрению. Вы — как плесень, прорастающая там, где ничего больше не растет… — Вы попросту хам! Вы сошли с ума! — Я не двигаюсь с места! Не припомню, чтобы в конституции были прописаны запреты на этот счет. И потом, разве я наступил вам на ногу в метро и не извинился? — Вы заслуживаете… — Чтобы такие, как вы визжали от собственной гнусной несостоятельности! Я милостивый человек и позволю вам убраться отсюда без необходимости приносить мне публичные извинения за грубое вторжение в интимную частную жизнь, что, кстати говоря, предусматривается все той же конституцией.       Смешки за спиной разогревали журналиста. Он распухал на глазах, словно в нем с огромной скоростью шел процесс метеоризма. Рой смотрел снисходительно (что очень хорошо умел делать) и усмехался. — Надеюсь, — совершенно спокойно произнес Маккена, — у вас хватит здравого ума не полезть со мной в драку и окончательно выставить себя посмешищем? — Пошел ты! — в сердцах проскрипел журналист. — Я этого так не оставлю! — Придется, — еще понижая голос, ответил Рой, — потому что по-другому я не предложу.       Люди расступились, позволяя оскорбленному уйти. Рой пробежал взглядом по толпе. Она молчала, пытаясь, если не переварить, то хотя бы проглотить осадок только что схлынувших волн. Плесень, что вырастет поверх плесени. Маккена дал ей теплую влажную почву, куда лишь осталось посеять споры. Грязи не занимать. Они отлично умеют ее рыть. — Я представил вам свои художественные работы, ожидая услышать оценку именно их! Я открыл перед вами душу, но вы полезли мне в задний проход! Не знаю, что оттуда возможно разглядеть! Будь по-вашему! Я объявляю сегодня день благотворительности! — почти выкрикнул Маккена. — У меня еще много грязного белья! Хватит всем!       Вдруг Рой выдернул рубашку, расстегнул ремень и молнию, раскрывая брюки. — Сейчас, — продолжил он, — на мне чистое белье! Но, думаю, вам не составит труда его запачкать.       Маккена был подобен уставшему Аресу. Он не проиграл своего сражения. Стив видел, как в глазах его захлебывалось и тонуло пламя, словно его заливали водой. Всплески еще вскидывались, но становились все ниже и ниже, пока не угасли совсем. — Шампанское? — предложил он, указывая раскрытой ладонью на фуршетный столик. — Позвольте задать вам вопрос? — решилась спросить миловидная девушка. — Еще что-то осталось? — переспросил Рой. — Ваша выставка называется «Крик полуночной птицы». Почему вы выбрали именно такое название?       Маккена не ожидал. Он был вооружен против грубой тупой силы и оказался совершенно безоружным против простого человеческого вопроса. — Вы когда-нибудь слышали, как кричит одинокая ночная птица? — голос его приобрел мягкие, но уставшие оттенки. — Когда все утихомирено и расслаблено он воспринимается обособленно, болезненно и резко. Она словно плачет, потерявшись в тишине. Кажется, что ей одиноко и неуютно, и она не видит дороги к свету. Я такой же человек, как и вы. И устроен по такому же принципу, но мне сейчас неуютно. Любой творец вкладывает в свои произведения самого себя, трансформируя через образы. Я тоже показал вам самого себя. Показал, как я смотрю на мир. Стоило лишь попытаться забыть обо мне, чтобы увидеть, ибо я лишь фон этому миру. — Спасибо, господин Маккена, — улыбнулась девушка. — Это чудесная выставка. Очень необычная и редкая. Вы помогли мне понять, что мы живем и не ценим мгновения. Нам кажется, их слишком много, чтобы думать о каждом, но, когда оглядываешься, оказывается, что их слишком мало. — И вам спасибо. Позвольте, я подпишу вам буклет?       И Рой написал: «Милая Диана! Желаю, чтобы Ваша жизнь состояла только из счастливых мгновений. С благодарностью. Рой Гейл Маккена».       Стив был готов прослезиться, но ему осталось лишь пожалеть о том, что он не очень умеет это делать, зато часть его сердца, навсегда принадлежавшая Маккене, скулила и рыдала в нем. Рой оплавлялся, расслаблялся и закрывался. Последовательно срабатывали переборки его души, блокируя ее отсеки. Мустанг-иноходец. Волк-одиночка. Ему так и не удалось убежать от себя. Как ни заковывал он сердце, как ни прятал в жестких скальных породах, высушивая в мертвых камнях, так и не смог защитить. Осталась едва заметная щель. Она тоньше паутинки, в которую все же попало легкое зернышко, пустило корни и проросло. Тонкий росток выжил, даже когда нещадные ветры трепали и терли его о шершавые гранитные камни. Удержался слабыми корешками и разросся, разбивая изнутри неприступные скалы. Они начали колоться, осыпаться с грохотом, но деревце проникало все глубже и глубже.       Мальчишка с улицы. Тощий и наивный заставил трепетать эти скалы. Да, Рой срубил крону, но внутри него остались корни, и их уже не вырвать и не выжечь. И хотя они умирают и иссыхают, Маккене не удается выдавить их. Все эти скалы, тонны камней теперь протяжно воют, скучая по веселому шелесту листвы, замолкшим птичьим трелям и исчезнувшим бабочкам. Скучают по кружевной тени, изнемогая в знойный полдень.       Рой закрылся, сгустился и затвердел. Он пьет шампанское, и его развозит. В зале еще есть посетители, но уже без разницы. Стив подошел к другу, обнял его, прижимаясь щекой, а после отстранился и заглянул в глаза. Карие с зелеными штрихами. Знакомые до последней черточки. Сейчас он его поцелует. Как друга, как мужчину, как главного человека его жизни. И Рой ответил. Он все еще такой, каким и был. Сильный. Дерзкий. Прекрасный, потому что он Рой Гейл Маккена. — Поедем в клуб? — спросил Шон, хотя давно знал ответ. — Нет. — Тогда поедем к тебе. — Зачем? — Просто хочу выпить кофе.       Не хочет он никакого кофе, и Маккена знает это, но Стив… просто, потому что он Шон Стивенсон.       Можно играть в любовь. Можно играться любовью. Можно вылизывать кожу. Можно целовать, внедряясь на клеточном уровне. Можно протискиваться, опрокидывая сознание. Можно, но Стив не играл. Он свято верил в то, что делал. Он забирал без остатка, без остатка отдавая себя. Он просто любил. Всегда. Сейчас. Потом. Идеал отношений повергнут, перевернут и рассыпан. Рой – все, что у него есть. Почти все, потому что где-то есть Энди, и это навсегда. Насовсем. И это больно. — Не знаю, — начал он, — что было сегодня прекрасней, ты или твоя выставка. — Разве это разные вещи? — Вселенная во вселенной. Как ты можешь так? — Как? — Не знаю. У меня скудный запас слов. — Я не могу. Оно просто есть. — Но где? Где оно есть?! — Везде. Надо просто остановиться и открыть глаза, а когда ты закрываешь их, открой сердце. — Я — счастливейший из людей. — Да ладно? Почему?       Шон улыбнулся. И скользит же по губам эта хитрющая лисья волна! — Я терпеть не могу, когда ты напиваешься, но один раз ты умудрился напиться вовремя. И донельзя удачно. В хлам. — Не лукавь, мама. Ты обожаешь меня нянчить. Думаю, не будь у меня этого неоспоримого достоинства, ты сейчас нянчил бы кого-нибудь другого. — Не могу себе представить. — Это от скудного воображения. Ну, представь. Какой-нибудь брюнетистый брутал упал бы у тебя перед носом и сломал… Ну, скажем… — Пусть будет нога, — поспешил закончить Стив. — Ну, скажем, ногу. Твои действия?       Шон сделал вид, что размышляет. — Вызвал бы ему реанимацию. — И? — И его бы увезли в больницу. — И все? — А что еще? — А если голову? — Ну, тогда в морг. Видишь ли, Рой. Я, конечно, практикующий хирург-знахарь, но у меня другая… — Ориентация? — Специализация. — Во как! Тогда позволь узнать, какая же? — Ты упал передо мной и сломал душу. Тут реанимация бессильна. — И ты решил клеить сам, — заключил Маккена. — Можно подумать, всякий раз ты предлагаешь разнообразие выбора. Я, наивный, думал, сейчас раз-два и все будет склеено, но ведь ты изощренная сволочь. Ты куда дел подставку? — Подставку? — Такую, знаешь, на трех ножках от вазы с круглым дном? — Ах, подставку? Ну, да. Подставку. Я ее потерял. — Я так и понял. Только не сразу, так что процесс склеивания затянулся. Она падает, я клею. Она падает, я клею. Увлекся, знаешь ли. — А ты не пробовал новую подставку приобрести? — Пробовал. Не подошла. — Когда это ты пробовал? — Когда ваял под тебя Энди. Так что и подставка сломана, и ваза разбита.       Маккена резко сел на кровати. — Прости, Стив. — И я тебя, Рой.       Шон стоял к Маккене спиной, натягивая джинсы. — А ты мог бы решиться на… дуо? — вдруг спросил Рой, и Стив едва не потерял равновесие. — Нет, хотя групповушка ни для тебя, ни для меня не проблема. — Почему тогда ты сказал «нет»? — Потому что ты спросил о нем.       Стив обернулся. — Почему ты спросил? — Я боялся, что ты скажешь «да». * И я тебя тоже.