Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

22. LITTLE ROCK. *       В клубе многолюдно. Стиву сообщили, что приехал Рой. Приехать-то приехал, только сразу куда-то провалился. Шон обошел помещение несколько раз, заглянул в коридоры, подсобные помещения, свой кабинет, но Маккены нигде не было. Стив даже вышел на улицу, посмотреть, есть ли на стоянке машина Роя. Машина есть, Роя нет. Бармен ответил, что Маккена не брал выпивку. Это само по себе уже странно, если не сказать ненормально. Шон заволновался. Он еще раз обошел клуб и решил посмотреть запись с видеокамер. В кабинете темно и накурено. — Рой?! — воскликнул Стив, не ожидая увидеть сидящего впотьмах друга. — Я обыскался тебя… — Знаю. — Что? — спросил Шон, уже понимая, что все плохо. — На столе, — не шелохнувшись, ответил Маккена.       Стив поднял листок. — Что это? — Получил в миграционной службе.       «Энджио Рафаэль Джалалли. 16 апреля 1986 года рождения. Мать — Серхия Паола, отец Рафаэль Константин Джалалли…».       Стив несколько раз пробежал взглядом листок, поднял глаза и уставился на Роя. Казалось, он не совсем понимает, что написано в документе. Он смотрел на Маккену, словно ждал, что тот что-нибудь скажет. Рой тоже смотрел на друга, ожидая того же. — О чем ты думаешь? — наконец, начал Шон. — О том, что сделал, — фраза выглядела емко, и было видно, как медленно и с нажимом Маккена ведет скальпелем по сердцу. — Где он, Стив?       Шон не ответил. Медленно взял сигареты. Закурил. Вопрос размером с вселенную. Ответ — не больше бисерины, оброненной в прерии. — Мне так больно, — глухо произнес Рой, — словно я заказываю надпись на могильном камне. — Знаю, но ты не можешь сейчас ничего изменить. — Что мне делать? Когда кончится это «сейчас»? — Что ты хочешь, чтобы я тебе ответил? Самое минимальное, что ты можешь предпринять — не сдохнуть.       Стив набрал номер. — Дружок, пришли-ка нам бутылочку «Джим Бим» и льда побольше.       Шон курил, молча глядя сквозь окно в темноту. Рой курил, молча глядя сквозь Стива в никуда. — Не молчи! Скажи хоть что-нибудь?! — взмолился Маккена. — Не знаю, что сказать, — роняя интонации, ответил Шон, а потом резко развернулся. — От чего бы тебе было не спросить меня раньше? Что еще ты хочешь от меня услышать?! Что ты — козел?! Это и так очевидно! Чего ты скулишь?! Хочешь, чтобы я пожалел тебя?! Так не жалеется! К тому же, я уже достаточно это делал! Что еще?! Рой, я перевернул полмира, пока ты упивался в хлам! Я прогрыз тоннели на другой конец света! И, прикинь, не нашел его! Что еще?! Скажи, что еще я могу сделать?! Ответь мне! Я все сделаю! После того, что я узнал в Литл Рок, не представляю, какое чудо должно было произойти, чтобы он выжил! Вот не знаю и все! Что еще тебе сказать?! Что мальчишке едва только восемнадцать, а ты наказал его, как столетнего грешника?! Это ты хочешь услышать?! Ну, давай, обвини меня! Ты же любишь это! Впади в истерику! Обкурись до полусмерти! Упейся в ноль! Только ничего не изменится! Неси это по жизни и моли бога, чтобы когда-нибудь он появился и послал тебя к черту!       Стив плеснул в стаканы алкоголь и протянул Рою. — Начинай. — Ты прав. Я молю бога, чтобы он появился и послал меня к черту. И, знаешь, что? Я пойду. Я с удовольствием пойду. С легкой душой пойду. На самый край через весь ад пойду. И буду смеяться, потому что это все будет лишь щекоткой.       Маккена отпил глоток и поставил стакан на стол. — Вернусь через пару дней. — Ты куда? — перепугался Стив. — Напиваться и обкуриваться, — ответил Рой и решительно направился к выходу.       Серый асфальт. Посеревший пейзаж. Низкое с сероватыми подпалинами небо. Сколько ж оттенков у серого? Даже воздух какой-то осенний, сырой и серый. Да, и настроение у Роя не лучше. Монотонно тянется трасса. Создается впечатление, то ли время растянулось, то ли Литтл Рок отодвинулся на тысячу километров, то ли дорогу перестроили, и она теперь пролегает через северный полюс, но только Маккена устал ехать. Он даже не знал толком, зачем едет. Просто ехал и все. Одна единственная мысль неопределенно раскачивалась в голове — дать объявление в местную газету с фотографией Энди, указать вознаграждение и ждать. Особого оптимизма это не доставляло, поскольку Стив уже предпринимал попытки делать то же самое. Отклика не последовало, словно парень стал невидимкой. Надежды почти не было, поскольку прошло уже достаточно времени… Рой спохватился. Полгода. Двадцать восьмое октября два дня назад ставило точку, подводя этот период.       Ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое только полгода назад сдвинула фундаментальные материковые плиты Маккены. Жизнь сотряслась, треснула и разъехалась, разорванная бездонным зияющим каньоном. Берега расползлись, и мутная, пересыщенная грязью вода непонимания размыла между ними связь. Рой уже ни на что не надеется, просто хочет найти Энди. Увидеть его. Убедиться, что он здоров. Просто хочет сказать «прости». И это уже много. Цепочка с кулоном на груди, а внутри колечка «я люблю тебя, Рой». Такие простые слова. Такие сложные слова. Словно кадр с иной кинопленки, случайно вклеенный в другой фильм. Маккена столько раз снимал подвеску, чтобы еще раз увидеть надпись. Он изъел ее глазами, истер взглядом, но она вновь и вновь проступает татуировкой поверх его жизни. Она - как пуля, застрявшая в вене, о которую спотыкается кровь. Как шип, вросший глубоко в ступню. Как песчинка, попавшая в глаз.       Впереди туман неопределенности. Что Рой собирается в нем искать? Какие приборы ночного видения надевать, что б хоть что-то разглядеть? Иголка в стоге сена покажется бревном по сравнению с тем зерном, которое унес и обронил где-то ветер. Можно не верить, что человек способен испытывать столь глубинные чувства. Можно сомневаться, что переживания могут изъесть душу в ветхое тряпье. Можно спорить, доказывая, что этого не может быть. Можно. А смысл? Это есть, и Маккена мучается. Человек - как сосуд из плоти и крови, заполненный душой. Законченная сложившаяся комбинация, что дает индивидуальность. Логичная и хрупкая. Жизнь — пугливая птица. Шарахнулась и исчезла. Кровь, запечатанная в тонкие стенки сосудов. Теплая, позволяющая жить. Что должен испытывать человек, понимая, что тело сломано, оболочки кровотоков надорваны, и жизнь повреждена? Кровь на коже, как засвеченный фотокадр, и именно Рой засветил его. Линия на осциллографе, как пикающая садящаяся батарейка. Импульсы остаточной жизни. Нарушенной, смятой и исчезающей. Той, которая незаметно стала его кровотоком. Маккена, как преступник, что возвращается на место преступления. Что он хочет там увидеть? Что желает испытать? Что будет искать в измятой траве?       Рой мучается. Нескончаемая полоса дороги. Такая же нескончаемая полоса мыслей, только свернутая в кольцо и оборачивающаяся по кругу. Он не может из нее выйти. Крутит барабан, бежит белкой, останавливается, и тогда барабан прокручивает его. Маккене неуютно внутри себя самого. Он стал свидетелем собственной низости, и тычет теперь сам себя в это до бесконечности. А цена этой низости? Пара десятков долларов против десяти тысяч, что сейчас у него на запястье. Ролекс с треснувшим стеклом. Энди вернул часы, забрав лишь собственную надколовшуюся жизнь. И банковская карточка сейчас у Маккены все с той же парой десятков долларов. Много это или мало? Для Роя это не деньги, для Энди — цена жизни и стоимость смерти. Это одно и то же. Равный обмен. Купить смерть, чтобы расплатиться жизнью. Не страшно ли? Наверное, в самый раз за беспорядочно набитый в тело сломанный набор жизни. Вещь из магазина ношенных вещей «секонд хэнд», где ветхий товар свален кучей в контейнер и не имеет цены, продаваясь на вес. Стоимость за килограмм, и весам все равно, что на них кладут.       Мысли залепляют мозг, и Рой понимает, что не помнит, как проехал последние километров десять. Он не помнит, тормозил или нет, были ли светофоры, повороты или еще что-то. Тихо работает автопилот, и черный ящик записывает переговоры мыслей. Голод скребется кошкой в желудке, и плохо до тошноты. Маккена остановил машину возле придорожного кафе. Внутри немноголюдно и сонно. Пластами стелется шепот разговоров. Замасленный небогатый интерьер. Бармен, он же официант, безэмоционально и устало принял заказ. Какое-то невнятное блюдо дня и кофе. Такой же безэмоциональный вкус и подача, но Рой не замечает, потому что уже минут двадцать не сводит глаз с мальчика-уборщика. Тощий, почти прозрачный, с покатыми плечами и темными волосами, собранными в хвост. Бледное лицо с глубоко-посаженными и оттого кажущимися ввалившимися глазами и несмело пробивающимся пушком над верхней губой. Парень убирает со столов посуду, относит куда-то, а после возвращается с чистой. Нет, он совсем не похож на Энди, хотя… если только кусочком судьбы и возрастом. Может быть, парень тоже живет под своим мостом, но он счастливее Энди. Убирает посуду, не столкнувшись с таким вот Роем, как он. Не надо. Не старайся спасти чью-нибудь жизнь. Лучше выбери свою. Маккена попросил счет, добавил к нему сотню долларов и быстро покинул заведение.       Тот же мотель недалеко от Литл Рок. Октябрь. Вечер. Жизнь в таких городах особенная. Все оживает в одночасье и затихает в одночасье, словно нацеплено прищепками на одну веревку. Ветер покачивает ее, а она увлекает за собой все, что на нее нанизано.       Энди вышел из душа. Он только что отмылся от Дава, а через пятнадцать минут у него двухчасовой клиент в черно-белой спальне. Парень отчасти рад, потому что знает его. Энди уже давно разделил своих наемщиков на категории. Вышло пять. Джен, вполне приятные, никакие, омерзительные (там же извращенцы) и Дав. Пока день выглядит вполне удачным. Клиент относится к категории вполне приятных, и парень рад этому. Что будет дальше, неизвестно, но выбирать не приходится, поэтому — будь, что будет. Снизу обрывками доносится музыкальный грохот. Клуб работает по расписанию. Начало недели, и шоу нет. Трансвеститы помнутся на подставках пару часов, а в остальное время публика будет предоставлена самой себе. Энди не очень любит такие дни, ведь его интересуют деньги, а среди столь немногочисленной толпы особо не заработаешь, поэтому он решил сегодня не спускаться на танцпол. Можно же, в конце концов, дать себе немного отдыха. Он уже и не вспомнит, когда выспался в последний раз. Его жизнь — как разорванный канат, концы которого он из последних сил пытается удержать. С одной стороны его удручает ссора с Дженни, с другой непонятное откуда свалившееся увлечение Алексом. Какой-то запутавшийся в своих доказательствах закон сохранения энергии. Такая хрупкая, нежная, эльфообразная госпожа Эдда с характером не мягче кремня, и сильный, огромный, основательный Алекс с наполнением плюшевого мишки.       Энди растянулся на кровати, заложил под голову руки и улыбнулся. В общем-то, чтобы испытать счастье нужно совсем немного. Просто увидеть первые шаги Тиу, и он увидел. Она боится. Боится боли, боится неудачи, боится понять, что может это сделать. Такие долгожданные шаги. Первые. Нерешительные. Неуклюжие. Отвыкшие ноги едва удерживают ее. А Мартин плакал. И Джил плакала. Энди тоже хотел, но сдержался в последний момент. И вот сейчас, в эти несколько минут отдыха загнанные внутрь слезы все же заблестели в его глазах. Мальчишка счастлив. Он смог дать Тиу то, что так безжалостно вырвал у него Рой. Надежду. Он собрал ее из ничего, из обрывков хлопушки, бережно наполнив мягким пухом. Вот она. Несмело пробует силы, и какая разница, сколько она стоила?! Он не хочет об этом думать. Наверное, стоит быть благодарным Маккене за то, что он заставил его стать сильным. Заставил напрягать ветер, взнуздывать его взмахами расправленных крыльев. Заставил скалить зубы и молчать на закрытых вечеринках анонимного клуба Дава, глядя, как сквозь подступившие слезы расплываются два слова, татуированные на средних пальцах рук. На левой со стороны указательного — TOLERATE (1), а на правой на таком же месте — RESIST (2). Они нужны ему. Очень. Страховочный трос, который должен удержать его в мгновенья оглушающего падения, когда цепляться попросту не за что. Он должен видеть их. Всегда. Он заложил в них жизненное кредо в противовес беспощадной судьбе.       Одиннадцать. Энди отыскал заброшенную куда-то улыбку и отправился работать.       Одиннадцать. Рой вошел в «Вестерн Салун», просто чтобы не быть одному, вернее, чтобы побыть одному. Забродившие мысли измучили его, и Маккена надеялся, что грохот музыки хоть немного заглушит их. «Западный Салон» совсем не похож на «Терра Инкогнита». Большой. Неуютный. Чужой. Ему здесь не нравится, но все же это лучше, чем тихий угнетающий номер мотеля. Редкая разношерстная публика средней ориентации клубится на танцполе, производя вялые и однообразные движения. Маккена уже понял, что представления сегодня нет, да он и не слишком сильно расстроен. По крайней мере, есть выпивка и полумрак. Рой сел возле бара и огляделся. Вращающийся прожектор выхватывает из темноты одиноко-заброшенный на сцене шест. Он торчит металлической трубой, словно радуясь ухаживаниям мигающего луча. Рой подумал про Энди, вспомнил слова Стива. Неужели парень больше не сможет этого делать? Это почти то же самое, что повредить зрение ему самому. Четыре ребра, ушиб легких, до отказа забитых сукровицей и этот поблескивающий шест, который не потерпит слабости. Так странно. Жизнь опять повернулась внутри себя самой. Энджио Рафаэль Джалалли… Звучит так спокойно и красиво, только это что-то другое. Как комета. Вспыхнула, и ты смог разглядеть лишь пылающий хвост. Она уже ушла, и это лишь отголосок. Звук в тишине. Вспышка в темноте. Пронеслась, исчезла, и мрак вновь сомкнулся, поглотив воспоминания.       Бурбон вяло всасывается в тело. Маккена не пьян. Он не напьется сегодня. Просто посидит немного и уйдет. Шест магнитом тянет на себя его взгляд. Торчит осиротевшей в пожаре колонной, а вокруг сумрак, как оседающий пепел. Сердце бьется неравномерно, словно учуяло что-то. Волнуется. Возится, раскачивая второе, сердце Энди. Они не попадают в ритм, сбивают друг друга, путаются. Кровь шарахается по венам, запутавшись в направлениях. В организм выбрасывается какая-то охлаждающая субстанция, разливается в груди, притупляя бешеные скачки двигателя и, словно кристаллизуется. Рой чувствует этот холод. Чувствует обмирание сердца, чувствует, что ему нехорошо. Время тычется сонным котенком. Два. Маккена понял, что хочет лечь. Устал. Полдня провел за рулем, полночи просидел в клубе. Разница небольшая, потому что все не имеет значения. Энджио Рафаэль Джалалли. Теперь он знает об Энди даже больше, чем он сам, только что делать с этим знанием? Размытое знакомое имя обретает жесткую форму, выстраивается в осязаемый геометрический объект и существует отдельно и строго. Энди, такой открытый, родной и привычный отделяется и становится незнакомым чужим человеком. Такие непонятные характеристики. Отец. Мать. Числа рождения. Все путается, смешивается, замещает одно другим. Все в обратном порядке. Дата смерти, потом дата рождения. После смерти людей уже не ищут, а Маккена ищет. Время идет, и люди свыкаются с потерей, а он нет. И опять все сначала, и это хуже, чем вчера. Хуже, чем неделю назад, потому что линия на осциллографе и шест… В одном городке. Рядом. Почти вплотную, только очень далеко. Это так же, как растворять песок в воде. Пилон, скучающий по прикосновению человеческих рук, и сломанный мальчик-игрушка… Мальчик-игрушка… Энди как-то сказал о себе так, когда Стив нашел его с переломом ноги. All colors of rainbow. Все цвета радуги (3). Он испытал на себе каждый из них, только Рой не знает, как глубоко это испытание.       Энди спустился в бар. Ему безумно захотелось выпить глоток виски. Он только что отработал свои часы и теперь хотел простерилизовать их алкоголем. Он вне настроения, впрочем, как всегда после этого. Ночь затаилась, готовясь красться кошачьей тенью к утру. Парень чувствует себя непонятно, словно что-то зацепилось за него и тянет. Непонятно откуда внутри ерзает волнение. Невидимые протуберанцы влияют на него, раскачивая амплитуду волн. Короче, просто хочется выпить, а потом уснуть так крепко, чтобы не проснуться даже в случае крушения галактики. Внизу сонно и скучно. Человек десять изображают танцы, остальные вяло текут в пространстве. Энди сел на краю барной стойки и достал сигареты. Бармен молча подмигнул и поставил перед ним стакан с виски. Взгляд парня упал на пепельницу, наполненную окурками и невидимыми магнитами. Энди не мог оторвать взгляд. Кто-то курил такие же сигареты, как Рой. Темные фильтры с золотым ободком. Видимо, протуберанцы висят вокруг тучей, потому что волны внутри уже преобразовываются в валы. Жизнь парня, тонкостенным сосудом балансирующая на краю, треснула и посыпалась мельчайшими осколками. Рой… Воспоминания проявились внезапно и четко, словно кто-то с силой шлепнул печать на его душу. Выходит, ничего он не забыл, ничего не пережил, и Маккена, как и раньше царствует в нем. Он все еще держит его сердце на привязи, и все его существо как родничок у младенца пульсирует, прикрытое лишь тонкой бескостной пленкой.       Виски проваливается вовнутрь, разливаясь теплом. Нет, не пьянит, лишь чуть распускает жесткую сетку напряжения. Мысли укладываются ровными слоями, расстилаются, упаковывая в гармонию ощущения. Вот Рой. Вот остальной мир, а в этом мире… Вот Стив. Вот то, что осталось от остального мира, а в этом остальном мире… Вот Тиа, Джек, Мартин, а вот остатки от остатков. Многоступенчатая пирамида, так сложно состроенная вокруг него самого. Кольца. Ступени. Слои. Все переплетено, как звенья кольчуги. Четкие ряды из ячеек и металлическая тяжесть. Она давит, жмет на неокрепшие плечи, и нет никого, кто помог бы ее нести.       Энди ворочается в постели. Рушатся галактики, но он никак не может уснуть. И когда только он успел стать мечтателем? Те окурки с золотым ободком рождают фантазии, и мальчишка не замечает, как выстраивает сцены целого сериала. Сюжет прост до банальности. Рой раскаивается и бросается его искать. Он безутешен в своих поисках, но не сдается, потому что понимает, что любит. Главный герой, то есть он сам выживает, но жизнь не позволяет им найти друг друга, пронося мимо встречными поездами. Наконец, Маккена попадает в клуб, а он, Энди, в это время работает и не знает об этом. Тот весь в переживаниях, много курит, а в момент, когда спускается Энди, уходит. Парню нравится мечтать. Он развлекается, не подозревая, что Рой бессонно смотрит в потолок номера в мотеле. Его мучают мысли о шесте и последняя видеозапись Энди. Мальчишка так старался, хотя было видно, насколько ему тяжело. Тяжело, да, но он здоров. Тогда еще здоров. А сейчас? И опять все по кругу. Осциллограф, разорванные сосуды и хриплый уставший голос: «Думаю, ты выживешь».       Господин Ким дружелюбно поприветствовал парня. Он действительно рад, и Энди это чувствует. Он уже успел привыкнуть к Ёну и даже тайно восхищается им. У корейца нет возраста. Он, как капля плавает по качающейся поверхности, то достигая двадцати, то смещаясь к пятидесяти. Ким подтянут, жилист и очень пластичен. Видно, что он любит свое тело, лелея, как великолепный дар. — Ну, что готов, детка? — улыбается, протягивая в стаканчике горячий кофе. — Ты (они уже перешли на «ты») отличный дрессировщик, — в ответ улыбается Энди. — Скоро от запаха кофе по рефлексу я буду лезть на все фонарные столбы. — Побереги столбы. Они не рассчитаны на такой удар сексуальности. Так мы останемся без света. — Ты думаешь… — Да, какая разница, что я там думаю! Не веришь, иди проверь! — Прямо сейчас? — После занятий. Сегодня у нас довольно трудный урок. Предупреждаю сразу, у тебя ничего не должно получиться. — Воодушевляющее вступление. — Скажу больше, если ошибусь, бездарный я учитель. — Обнадеживает. — Что? Что я бездарный учитель, или что у тебя ничего не получится? — Что скоро я это сделаю.       Вот оно то, ради чего стоит тратить силы и нервы. Энди уверен в себе, значит, сделает. Точно сделает. Ким порылся в сумке, достал что-то, спрятав за спиной. — Как думаешь, что это? — Не знаю. — Даю подсказку. Это тренажер.       Энди перекривился. — Весит грамма три, не больше.       Парень скривился еще больше. Кореец резко одернул руку, зафиксировав у мальчишки перед глазами пол-литровый прозрачный пластиковый стаканчик. Если сказать, что лицо Энди поплыло, это будет условно-приблизительным. Оно разъехалось, трансформировавшись в нечто, визуально характеризующее бесконечную плоскую глупость. — Что это? — спросил парень, запнувшись на первом звуке. — Тренажер, говорю, — безмятежно ответил Ён.       То, что это действительно тренажер, Энди понял уже на второй минуте тренировок на нем. — Ты должен научиться чувствовать себя, чувствовать меня, раз мы играем в сексуальные танцы.       «Верь мне, но слушай себя», — пронеслись в голове мальчишки забытые слова Стива. — Сейчас я сделаю одно признание и, надеюсь, после него у тебя не пропадет желание иметь со мной дело, — совершенно серьезно начал Ким. — Я — старый развратник.       Обана! Верхняя часть сознания Энди обернулась вокруг себя и после завязалась весьма сложным в техническом исполнении узлом. Парень растерялся, не понимая, в какую сторону теперь думать. Ён сощурил глаза в щелки и довольно сглотнул. — Э… бе… ме, — парень пытался сформировать слова, но оказалось, что формировать попросту не из чего. — Именно, — жестом указательного пальца подытожил свои слова Ким. — Я донельзя развращен танцами и до безумия люблю эту твердую металлическую палку. Болезнь слишком запущена, чтобы надеяться на выздоровление. Ты оказался детонатором, вновь запустившим механизм моей регенерации. Знаешь, что я решил сделать с тобой?       «Мы это уже проходили, — быстро, очень быстро подумал Энди. — Может, не надо, а?" — Знаешь, что такое парные мужские танцы?       «Если в кровати, то да» — Энди даже не понял, что успел перебрать этот набор символов у себя в голове. — Приблизительно. — Приблизительно к чему? — К парным не мужским танцами. — Верно. Этот тренажер очень хитро спроектирован и, словно специально устроен для нашего с тобой ремесла. Я решил тряхнуть годами и потанцевать с тобой у Дава. Испробуем? — Угу, — согласился Энди, еще не понимая, на что именно. — Отлично. Снимай рубашку и обувь.       Парень только начал думать, по какой причине Ким пропустил в списке среднюю часть его одежды, когда кореец все прояснил. — Наверное, это покажется странным для закоренелого стриптизера, но я считаю, что такой вид гораздо сильнее действует на публику, чем наполнение стрингов. Загадка! Недосказанность! Вот, что больше всего вызывает полет фантазий.       Энди было плевать на полеты фантазий, к тому же, что лично его фантазии уже настолько отяжелели гравитацией, что напрочь утратили навыки левитировать. Парень был сыт полетами фантазий его клиентов в постели, поэтому абсолютно не проникся эйфорией Кима.       Чертов стаканчик! И существует же такая дрянь на свете! Парень раздражается, когда он падает, а кореец смеется. Они издеваются вдвоем. Ну, как его удержать между двумя животами, чтобы он не падал? Хорошо, что Энди не был знаком с законами тяготения. Сила тяжести, масса тела, что-то там еще… Что-то из этого на что-то перемножено и чему-то там равняется, и все это не имеет смысла, потому что стаканчик падает и падает, да так быстро, словно весит пару-тройку килограммов. — Ты должен настолько владеть телом, — подбадривает Ён, — чтобы исключить у стаканчика одну только мысль о падении. — Как?! Кто сказал, что это возможно?! — Я сказал. Это возможно. Я же не отпрыгиваю от тебя и не делаю никаких резких движений. Смотри, я лишь втягиваю живот. Оп!       Энди поднял стаканчик, наверное, в тридцатый раз. — Я весь перед тобой, и живот неприкрыт. Давай в обратную сторону. Я покажу, как это работает. Делай, что хочешь, и попробуй подловить меня.       Когда мальчишка окончательно выдохся, Ким отшвырнул свой супертренажер и довольно похлопал парня по плечу. — Не расстраивайся. Для первого раза не все так плохо. Надеюсь, ты понял, что я хочу от тебя добиться. Подумай, кто выигрывает на соревнованиях? Тот, кто может заставить себя сделать лучше, выше, дальше, быстрее. Тот, кто владеет собой. Ты должен научиться делать из себя набор деталей, где есть возможность передвинуть что-то одно или шевельнуть что-то, что потянет за собой последовательно нанизанный на нитку набор частей. Ты должен уметь двигать отдельно каждой мышцей и каждым суставом или задать толчок, который передаст рефлекс так, как нужно тебе. Понимаешь, в чем суть? — Да, — в голосе Энди появились ноты твердости. — Если ты думаешь, что стриптиз — высшая категория танца возбуждения, ты ошибаешься. Это далеко не так. Нет, если, конечно, ты ставишь целью получение низкопробной сексуальной энергии, достаточно спустить штаны, наклониться и раздвинуть ягодицы, но это будет пошло и грязно. Можно вывалить набор мышц, подергать ими, и возбуждение обеспечено. Я говорю о другом. Я говорю о разнице между танцем папуаса с копьем и исполнением, к примеру, балетных движений. Это такая же разница, как рисование фломастером и пастелью.       Энди заворожено смотрел на учителя. Тот подкреплял слова жестами, и мальчишка почти уже ничего не воспринимал ушами. Руки Кима магнитом тянули на себя взгляд, и парень не мог оторваться. Спустя какое-то время кореец заметил это, замолчал, заигрывая с Энди как с котенком. Он продолжал выписывать пальцами виртуальные фигуры, наблюдая за следующей реакцией. — Конечно, — продолжил Ён, — все это ерунда. Надо забыть все, что я тут наговорил. Думаю, ты согласишься, что достаточно просто снять трусы, чтобы завладеть сердцами в зале. — Угу, — машинально кивнул Энди, а потом вдруг спохватился. – Нет. Ну, то есть… — То есть? — Я засмотрелся, — признался мальчишка. — Что, нравится? — Ага. — Это то, о чем я тебе говорил. Язык движений. Я управлял тобой. Научись, и у тебя будет… — Власть над толпой. Он тоже так говорил. — Ты о ком? — О Стиве. — Это тот человек, что умер? — Да. — Если он так говорил, понятно, откуда у тебя все это. — Что? — Глядя на тебя в клубе, я видел руку учителя. Не обижайся, но это как клеймо. Каких бы высот ты ни достиг, это всегда будет сквозить, как легкий полутон. Жаль, мне было бы приятно познакомиться с ним.       Энди промолчал. Он вдруг подумал, как сильно соскучился по Стиву. Он вспомнил, как выстреливали из Шона его знаменитые шутки, осыпая всех конфетти из хлопушки. Он соскучился по клубу и по старине Полу с его роскошными нарядами. А крошки Стива? Эти двухметровые лошади, на фоне которых он выглядел недоростком-пони. Он вообще соскучился по той жизни, по тому миру, где даже мост и вода, что пахнет болотом, воспринимались родными и незыблемыми. Тогда все казалось вечным, потому что пронизывало его существо, прорастало и запутывалось колтуном. Нужно было разорвать его жизнь, чтобы вырвать этот ком. Мгновенная быстрая боль пронеслась по душе Энди, словно где-то лопнула перетянутая резинка, хлестнув сокращающимися обрывками. — Давай, детка, — слова Кима опрокинули парня в реальность, — пора лезть на шест. Сегодня я покажу тебе, как войти в Жар-птицу из двух разных положений. — Куда? — сморщился Энди. — Вот тебе и на! — удивился кореец. — Ты танцуешь на пилоне, не понимая, что делаешь и как это назвать? Ладно, не отвечай. Я все понял. Отступим на пару шагов назад. В полдансе, как и в любом другом ремесле есть профессиональные названия чего-то. В данном случае фигур, которые ты выполняешь. Их не слишком много. Весь танец построен на переходе от одной к другой. Фигуры — это то статичное положение, в котором ты зависаешь на какое-то время. Ты все это отлично знаешь и можешь выполнять довольно сложные фигуры. Мастерство и отличие одного танцора от другого состоит в сложности этих фигур, чистоте их выполнения и способа связи между собой. Я покажу.       Ким легко для своего возраста вспорхнул на шест. Если бы Энди не знал, никогда бы не подумал, что этот человек прожил уже полвека. Он до сих пор был гибок, грациозен и элегантен. Движения выполнялись так, что можно было решить, что они не требуют усилий. Лишь подрагивание щек выдавало силу человека, заставляющую выполнять их именно так. — Вот Жар-птица. Ты прекрасно можешь это делать, но, — Ён сделал сильное ударение, — я укажу тебе на десять отличий между тобой и собой. Давай лезь.       Энди был поражен. Ким не упустил ничего, даже того, что от старания у него приоткрылся рот.       Уставший, но довольный Энди заскочил в больницу. Ему бы свалиться где-нибудь, но Тиа ждет. Он ведь походит с ней по коридору. Одной тяжело и страшно, а с ним спокойно и надежно. Неизвестно откуда притащился стыд, зацепился за ноги и теперь волочился тяжестью гирь. Его Жар-птица на пилоне просто пушинка по сравнению с Жар-птицей, которую сейчас выполняла Тиа. Ей было больно. Ныли еще незажившие швы, ломило кости, отвыкшие от движения, но она улыбалась. Она улыбалась! От напряжения с висков скатывались тяжелые капли, но… Она улыбалась и шла! Улыбалась и шла! Она не думала о боли. Не думала о страдании. Она была счастлива, и счастье стало столь огромным, что плескалось через край, разливаясь у Энди под ногами. Два слова «tolerate» и «resist» проступали татуировкой на каждом шаге Тиу, и она была благодарна, что может сейчас делать это. Энди связан с ней этими двумя словами, потому что она научила его терпеть и сопротивляться, а она благодарна ему, потому что он заставил ее терпеть и сопротивляться. У них одна сила на двоих, и эта сила — сила духа.       Энди заглянул к Алексу в палату. — Я уже не ждал тебя, — удивился Алекс. — Зря. Я думал о тебе. — Ты сегодня поздно. — Брал уроки волшебства. Тема — как раздвинуть сутки, чтобы все успеть. — И как? — Хреново. Знаешь, начинаю тебе завидовать. — В смысле? — Я уже не отказался бы полежать в больнице просто, чтобы полежать. Ты не понимаешь своего счастья. Отдых — великое благо. — Ложись, отдохни немного, — предложил Алекс, отодвигаясь на кровати. — А если я усну, что ты будешь делать? — Убивать любого, кто рискнет этому помешать. — Заманчивое предложение, — заключил Энди, пристраиваясь на краю койки.       Они разговаривали, но разговор получался несуразным, словно нарезанным на отдельные фразы, между которыми втискивалось чувство какого-то стеснения. — Я жду тебя, даже когда ты здесь, — вдруг признался Алекс и сделался очень серьезным. — Зачем? Я же здесь, — Энди пытался вырулить разговор, но понимал, что не справляется с управлением.       Его словно выносило на встречную полосу, и он уже видел неизбежность лобового столкновения, но ничего не мог сделать. И оно произошло. Они столкнулись, и уже невозможно было разобрать, кто в этом виноват. Надо было жать на тормоза, но и тот и другой перепутали педали, прибавляя до отказа газ. — Че-ерт! — воскликнул Алекс, когда понял, что все уже произошло.       Он соскочил с кровати, сжал голову ладонями и заметался по палате. Сквозь его движения сквозило отчаяние. Они были резкими, бесцельными и обрывочными. Алекс вдруг остановился, замер, а после повернулся, глядя на Энди через плечо. — Это что получается, что я теперь…       Он не смог произнести окончание фразы вслух, словно боялся услышать сам. — Нет, Алекс, — спокойно ответил Энди. — Ничего не получается. Это всего лишь ошибка. Прости. Обещаю, это не повторится снова.       Но парню показалось мало объяснений Энди. Он словно хотел услышать, что ничего не было, и ему лишь почудилось. — Постой, — не унимался Алекс, — значит, ты… — Я – гей, — спокойно сказал Энди, —, но это ничего не значит, потому что ты - нет. Никогда не был и никогда не будешь.       Он оделся и, не оглядываясь, вышел из палаты.       Энди завел мотоцикл и вновь поехал в степь. Ему хорошо там. Там нет ни лжи, ни боли, ни разочарования. Прерия — как константа. Начало отсчета. Она позволяет думать. Есть у этих песков мудрость. Древняя, глубокая. Перед ней можно раскрыть оболочки души, и она будет баюкать ее на ладонях, бережно покачивая, как дитя. Это единственный уголок мира, в котором для парня еще есть пристанище. Легкий ветер накладывает на обожженное сердце ментоловые повязки. Едва касается, словно боится потревожить воспаленные раны. Закат по одной задувает свечи, тихо расстилает сумрак, подтыкая края одеяла. Иноходец-одиночка. Ни мустанг, ни волк, просто уставший путник, в кровь стерший жизнь на каменистой дороге судьбы. Степь позволяет думать. Вырезает тебя, перенося за кадр, чтобы можно было взглянуть со стороны. Картины жизни стелятся полотнами, складываясь в голограмму. Статичные фигуры. Статичные чувства. Статичные связи. Можно взять любую деталь, рассмотреть и понять, только понять страшно. Все связи надорваны. Они как стершийся пеньковый канат. Еще держат, но волокна трещат, выстреливая ежом оборванных концов. Энди один. Мир не принимает его, выдавливая смоляной каплей. Он как неприкаянная душа бродит в поисках успокоения. Никто не оплакивает и не молится за него, и он совершенно один. Он еще может выжить, если перейдет в категорию «нельзя». Нельзя привязываться, нельзя любить, нельзя надеяться, нельзя чувствовать. Это забирает силы, и они уходят безвозвратно. Он как прокаженный должен избегать людей, прячась под непроницаемыми покровами. Еще немного, и всем будет видна его обезображенная жизнь. Как он попал в эту клетку, обтянутую мелкой сеткой? Когда потерял из нее выход? Когда успел смириться, припадая дрожащими пальцами к ее холодному плетению, чтобы почувствовать самыми кончиками пальцев мягкую теплую жизнь за ее пределами? Прерия позволяет думать. Энди в который раз снес в голове все, к чему пришел, чтобы начать думать сначала. Ничего нового. С какой стороны не подходи, выходит одно и то же — ему плохо.       Мрак крадет мысли, уносит и прячет. Может быть, в темноте это станет не так страшно? Парень подумал об Алексе. Ему, наверное, хуже, хотя… Геями рождаются или становятся? Если последнее, то где причина? Рой. Здесь без вариантов. Энди — не исключение. У него их тоже не было. Харизма Роя пожирает. Чуть коснувшись ее однажды, прилипаешь навсегда. Мальчишка подумал о том, что было с ним наутро после первого ЭТОГО. Он вспомнил, как шарахалось его сознание, путаясь с осознанием, и все бурлило, сталкиваясь с самим собой. Как был потерян Маккена, и какую чушь нес Стив. Стив… Стив… Как только он понял? Он говорил, что Рой дал выбор. Нет, не дал. Как можно было выбирать Роя из Роя? Как можно было вообще что-то выбирать, когда сердце Маккены тихонько стучалось в спину, словно спрашивая: «Как ты, дружок»? Как я? Пытался понять, куда после взрыва разлетелись собственные ошметки. Собрал себя в кучу и стоял над ней, соображая, что теперь делать с этим беспорядочным набором. Промучился весь день, так ничего и не достигнув, а ночью принес это все Рою, и он собрал. Быстро. Словно знал схему, а после повернул ключик, и механизм заработал. Как часы. Отсчитывая дни, месяцы, жизнь, пока Маккена рывком не смахнул со стола. Теперь все бесполезно. Мертвые, сломанные часы, которые не отсчитывают уже ничего.       Прерия позволяет думать. Голые мысли, попавшие в круг. У круга нет начала. Нет конца. Вот они и оборачиваются циклично и бесконечно. Энди повернул ключ зажигания. Сонно заурчал мотор, лениво набирая обороты. Чихнул в глушителе отработанной смесью. Прогнал по трубкам адреналин и сорвал с места мощное тело, пугая темноту басистым ревом. — Дав ждет тебя, — сообщил охранник, когда Энди появился в дверях. — Что ему нужно? — Насколько я понимаю, у тебя долгоиграющий контракт. — Какой еще контракт? — не понял парень. — Ну, очевидно, постельный. — И что, он торчит в клубе в такое время, чтобы рассказать мне об этом? — Знаешь, он как-то не додумался мне сообщить. Велено передать, я передал, а за подробностями — к нему.       Энди поднялся к Смиту. — Зачем звал? — не здороваясь, с порога начал мальчишка. — Садись, — мягко предложил Дав. — Выпить хочешь? — Яду и побольше. — Уверен, после того, что я тебе предложу, ты передумаешь. — Предлагай.       Смит выписал по кабинету неровную восьмерку. — Есть клиент, желающий выкупить твое время на месяц вперед. По три часа в день. Вернее в ночь. Смит сделал паузу, изучая реакцию парня. Реакция тормозила, потому что перед ней тормозила логика, а перед логикой способность вообще думать. Это происходило неравномерно, приведя ситуацию к полному мыслительному коллапсу. — Кто? — выдавил Энди, смутно соображая, что от этого сейчас будет зависеть и реакция. — Он пожелал остаться инкогнито, прислав доверенное лицо. — И чего ты от меня ждешь? — Энди, насколько я мог заметить, в последнее время тебя больше интересовало «сколько», а не «кто». — Знаешь ли, совсем небольшая разница перетерпеть какую-нибудь мерзость один раз или вляпаться на целый месяц. Тебе так не кажется? — Скажу больше. Этот человек внес предоплату и выдвинул условие. — Он еще и условие выдвигает? — Видимо, ему очень нравится проводить с тобой время, потому что он отказался от скидки в твою пользу. Видимо, он осведомлен о доле, которую ты получаешь. Я потрудился и посчитал, это будет двести долларов в день или девять тысяч долларов в месяц. — Он что, умалишенный? — Видимо, да, хотя, ничего не могу сказать. Вот деньги.       Энди пересчитал. В пачке оказалось десять тысячных купюр. — Постой! Здесь десять, а не девять тысяч. — Клиент пожелал, чтобы ты купил себе одежду. — Дав… — Энди, я давно занимаюсь этим, но такое вижу в первый раз. Ты чертовски удачлив. — Видимо, я действительно неплохо трахаюсь. И что я должен теперь делать? — Видимо, продолжать неплохо трахаться. Посыльный сказал, что в половине одиннадцатого тебя у входа будет ждать такси.       Парень взглянул на часы. Половина десятого. У Энди в голове тоже половина десятого, только не утра, не вечера, а дня. Сознание жмется по углам. Трусливо дрожит и сопротивляется. Очень хочется курить, причем именно датуры, чтобы оно вообще отключилось и перестало повизгивать. Пятидесятая подкорка выдавливает как на принтере одно единственное слово. Извращенец. Нет, не Энди, разумеется, а тот, кто все это придумал. Печатаются пронумерованные страницы. У текста из этого слова меняются только шрифты и цвет. Каждый лист сопровождается визгом струйного механизма. Энди лишь смутно понимает, что где-то у его коленей, не попадая в ритм, повизгивает Дав, заигрывая с любимым фетишем. Парню все равно, потому что он все равно ничего не чувствует, и лишь запрокидывает голову, закрывая глаза. Боже мой, как хочется спать. А еще кофе, и чтобы кто-нибудь украл его мозг, чтобы можно было проснуться без мыслей, и без памяти. Можно вообще не просыпаться, тогда пусть мозг остается.       Энди помылся, оделся и присел на кровать. Еще минут десять. Вполне достаточно времени, чтобы подготовиться к смерти.       Рой без настроения. На него давит все. Осень, город, собственное состояние. Даже табачный дым, потому что застревает в легких. Маккена уже дал объявление в местной газете о вознаграждении за информацию об Энди с фотографией парня, побродил по улицам в надежде случайно столкнуться с мальчишкой и окончательно понял, что не в состоянии ехать назад в ночи. Хотя ему не понравился «Вестерн Салун», посещение клуба вызывало не столь отвратительные ощущения, чем мысли о чем-либо еще. Рой решил посидеть там пару часов, выпить пару стаканчиков алкоголя и завалиться спать. Во вторник в клубе так же немноголюдно, как и вчера. Маккена рад, что его место возле бара пустует, а, значит, можно там просто помолчать о своем. Наметанная память бармена тут же материализовала перед Роем стакан с бурбоном. Время, запинаясь, тащит свою отяжелевшую тушку к одиннадцати и, словно сопротивляется само себе. Бармен поглядывает на посетителя, словно просчитывает, что еще можно ему предложить. Одинокий мужчина при деньгах и претензиях. Дорогие сигареты. Дорогие часы. Дорогой жизненный статус. — Может быть, хочешь развлечься? — ненавязчиво, словно невзначай, спрашивает мальчик, протирая возле Маккены поверхность стойки. — В смысле? — Останешься доволен. — Хочешь сделать мне римминг? — Я не по этой части, но могу предложить кое-что. — Кое-что я найду и на обочине, — усмехнулся Рой. — Особенное кое-что. Дивный интерьер, качественный товар, а уж заказывать римминг или что-то еще будешь сам. — И как дорого обойдется мне этот интерьер? — Думаю, пять сотен для тебя не проблема? — Не проблема, если оно того стоит. — Стоит и дороже. Останешься доволен. Идет? — Валяй.       Бармен вызвал Смита. Дав со свойственной ему коммерческой нотой, быстро оформил сделку, предложив лучшее, что в данный момент мог предложить. Рой описал свои предпочтения, и Смит без труда определил по ним Энди. — К сожалению, — начал он лукаво, — в данный момент не могу предложить стопроцентное совпадение, но есть нечто не хуже. — В данный момент? — не понял Маккена. — Дело в том, что мой товар пользуется спросом, и некий господин выкупил на целый месяц вперед одного мальчика. — Что, так хороши твои мальчики? — Стараемся. — Ладно, — согласился Рой, — посмотрим, насколько старания соответствуют рекламе. — Не пожалеешь. Я не видел тебя раньше. Ты ведь не здешний? — Это что у меня на роже написано? — Такие мужчины не остаются незамеченными. Я бы запомнил, если бы встречал раньше. — Я здесь проездом по делам на пару дней. Ищу одного человека. — Спроси, может быть, я смогу помочь. У тебя есть фотография?       Рой вытащил бумажник и достал маленький снимок Энди. — Мне нужен вот этот человек.       Смит сразу узнал парня. — Кто он? Денег тебе, что ли, должен? — спросил Смит, стараясь не вкладывать в слова эмоции. — Неважно, — ответил Маккена, но от Дава не ускользнуло, как дрогнул его голос.       Смит еще пару секунд повертел в руках фотографию Энди и сказал: — Нет. Никогда не видел. У нас небольшой город, и будь он здесь, я бы заметил. У меня профессиональная память на лица. Я бы не пропустил такого. А зачем ты его ищешь? — Потерял, вот и ищу, — недовольно отрезал Рой. — Оставь фотографию. Освободишься, заберешь, — предложил Дав. — Я спрошу у ребят. Если уж и они не знают, здесь искать бесполезно.       Смит смотрел на фотографию. Сомнений нет, это Энди, но сомнения в другом. Лицо Роя показалось Даву знакомым. Где он мог его видеть? Или это просто характерный среднестатистический типаж? Не похоже. Нет, он точно его где-то видел. Где же? Где же? И зачем ему Энди? Все как-то в кучу, и куча эта однозначно не нравится Смиту. Может быть, парень должен ему огромную сумму? Он ведь должен кому-то. За что, правда, Дав не знает. Мальчишка работает как проклятый, соглашается на закрытые корпоративы, терпит там унижения, лишь бы заработать лишний доллар. Да и живет, отказывая себе в лишней паре носков. И в коморке его нищета. Что толку, что доход Энди достигает приличной суммы? В шкафу две пары джинсов, пара толстовок и пара рубашек. Он даже курит самые дешевые сигареты. Единственное, на что не скупиться, так это на Тиу и бензин для мотоцикла. Эти две его новые татуировки… Видно, парню совсем худо, раз он набил такие слова. Ким сходит с ума от восторга. Говорит, что Энди сложно перехвалить. Да и Дав сходит с ума, только от другого восторга. И как оказалось, кто-то еще. Неизвестно от какого восторга. Затем появляется этот человек. Ему тоже нужен Энди. Зачем? Где же Смит видел его? И тут Дав вспомнил. Страница из журнала, приколотая кнопками к стене в коморке парня. Точно. Смит вскочил и направился в комнатку мальчишки. Так и есть. Вот оно это лицо. Надо быть, по меньшей мере, умалишенным, чтобы вешать фотографию того, кому ты должен уйму денег. Значит, что-то другое. И это точно не тот случай, когда пятнадцатилетние девочки создают в своих комнатах иконостас из снимков любимого актера и молятся на него. Фотографию незнакомца пронизывает прозрачная полая надпись. Рой Гейл Маккена. Вот оно что. Известная личность и парень без роду, без племени. Его золотая курочка. Смит разозлился. Он решил все выяснить, как только Маккена освободится. Решил, сделал. В конце концов, он не последний человек в этом городе, чтобы не повернуть ситуацию в свою сторону. Он не отпустит Энди, потому что парень — его бизнес, а посягать извне на свой бизнес Дав не позволит никому.       Рой ехал домой, не зная, что утром вышла газета с его объявлением, на котором толком не разобрать лицо парня, и телефон, по которому обращаться, странным образом совпадает с телефоном самого Смита. * Маленькая Скала. (1)  — Терпи. (2)  — Сопротивляйся. (3)  — Флаг гейменшинств представляет собой спектральное шестицветие.