Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

23. GRAVITY OF LOVE.*       Энди ехал в такси. Он не нервничал, не беспокоился. Ему было все равно. Ну, жмет жизнь. Ну, давит. Ну, натирает. Ничего не поделаешь, другой все равно нет. Она оставляет ему узкий тоннель, в который он едва может протиснуться, но движется же пока, а значит, есть шанс, что когда-нибудь сможет выбраться. Мальчишка думал об окурках с темным фильтром и золотой полоской. Вроде бы они ничего не стоят. Так, отработанный материал, но они стоят того, чтобы ползти по этому тоннелю дальше. Парня заполняет обида. Он совсем недавно вычленил ее из своих ощущений. Она копится, падая каплями смолы, не имея выхода. Тяжелая. Липкая. Чертова затея! Вот уж чего совсем не надо в пестром букете его чувств. Обидно. Остается начать жалеть себя, чтобы окончательно сгинуть. Ну что, Энди? Самое время. Давай начинай уже. Мальчишка назначил себе цену искупления, но достаточна ли она? Он уже давно летит кубарем по крутому спуску, рвется, крошится, но пока еще жив. А если разобьется? Если Рой не получит денег, значит, окажется, что он жертвовал собой зря? Значит, получается, зря он мучился, и обида не погибнет вместе с ним? Энди подумал о Джен. Больше некому. Он не хочет, чтобы семья Джил ввязывалась во все это. Они ведь толком ничего не знают, потому что им и не надо знать. Дженни знает, и не должна… Нет, она не может отказать ему в просьбе. Одной единственной, но очень важной для него просьбе. Он решил, что поговорит с ней завтра. Попросит в случае любого неблагоприятного исхода его жизни отправить Рою деньги. Сколько будет. Здесь уже выбирать не из чего. Продержаться год в таком изнурительном хаосе… Маловероятно, что ему под силу. Не жаль ничего. Жаль аппаратуру. Это жизнь Роя. Его воздух. Его пища. Тонкие приборы. Они бились. Он слышал, как они бились. Если бы хоть что-то понимать в этом, он купил бы самые лучшие, но он ни разу даже не взглянул через них на мир. Он не знает, не понимает, как они работают, эти кучи разных объективов. Он никогда не задумывался, как Маккена извлекает из них то, что после становится его картинами. Потерпи, Рой. Я бы отдал раньше, но не могу. Не могу. У меня просто нет. Жаль Стива. Идеальные хрустальные отношения. Он влез в них, грубо переломав тонкие перегородки. Все исказилось. Нарушилось. Прости, Стив.       Энди блуждал в терновнике собственных мыслей, и чем больше думал, тем сильнее ранил себя. За этим блужданием он забыл, зачем и куда едет, безучастно глядя сквозь мелькающие мимо ночные декорации. Он летел сквозь время, не осознавая его, пока машина не сбавила ход и не остановилась возле ворот. Одинокая фигура встречающего объемно выделилась из темноты. Боже мой! Энди вздрогнул. Дворецкий Дженнифер. Парень окинул взглядом ворота и остолбенел. Дом миссис Эдда. Чертова судьба! Не укладывается ни в какую топографическую карту, позволяя себе вилять так, как ей заблагорассудится. Подчас неожиданные повороты оказываются слишком крутыми, чтобы успеть справиться с управлением и не оказаться далеко на обочине. Внутренний коллаидер парня столкнул в нем неизвестные частицы, устроив внезапный оглушающий взрыв. Энергия гнева вспенилась, плеснулась через край, и мальчишка почти захлебнулся ею. Он пронесся сквозь сад, почти выбил входную дверь, ворвавшись в гостиницу наэлектризованным сгустком раздражения. Миссис Эдда сидела в кресле, заложив ногу на ногу и свесив с подлокотников руки. — Дженни! — голос парня почти резал слух. – Я, конечно, мог ожидать всего, чего угодно и от кого угодно, кроме тебя! Надеюсь, ты потрудишься дать мне объяснения?! Желательно с самого начала и поподробнее! Как только ты додумалась до всего этого?! Как только тебе пришло в голову то, что ты сотворила?! У меня просто нет слов выразить то, что я сейчас чувствую, если я вообще способен сейчас хоть что-нибудь чувствовать! Не знаю, какой извращенной фантазией нужно обладать, чтобы такое придумать! Дженнифер!       Энди понесло. Он говорил отрывочными фразами, мало связанными между собой, выталкивающими и дублирующими одна другую. Речь пузырилась сгустками срывов, обрамлялась бесполезными жестами и претерпевая неравномерные рывки амплитуды. Дженнифер сохраняла спокойствие, продолжая неподвижно и царственно сидеть в кресле. Наконец, Энди иссяк, последний раз всплеснул руками и повис, как забытое пальто на вешалке. Женщина выждала еще несколько секунд и заговорила так спокойно, словно весь звукоряд, выданный мальчишкой, совершенно ее не касался. — Надеюсь, ты сказал все, что хотел. Если так, поговорим как взрослые люди. Ты готов меня выслушать? — Да.       Джен медленно поднялась, сложила пальцы в замок, словно собиралась стать учительницей, диктующей тему изложения классу. — Надеюсь, для тебя не будет обидным, если я скажу, что ты — проститутка, и зарабатываешь тем, что торгуешь собой. У тебя есть определенная цена и условия, на которых ты продаешься.       Энди хотел возразить, но понял, что ему нечего сказать. Голос Джен жестко записывал на подкорку парня текст. Каждое слово, каждый звук наждачной бумагой проходились по натертой мозоли. Миссис Эдда говорила правду, и парню оставалось лишь терпеть это. Правда была жесткой и угловатой. Абсолютно голой, лишенной даже туманных покровов. — Ты — товар, я — покупатель, желающий этот товар приобрести. По-моему, здесь не должно быть места для твоего возмущения. Я плачу деньги, ты оказываешь услуги. Разве не так? — Ты права, Дженни. Я — товар, но только ты не покупатель. Ты — мой друг, и это неправильно, когда друзья устраивают торг чувствами… Я готов дать тебе все, что ты захочешь… — Друзья доверяют друг другу и принимают помощь, когда это необходимо. Если нет, они не могут быть друзьями. По определению не могут. — Дженни, зачем ты стараешься раздавить меня? — Я стараюсь тебя сохранить, хотя бы потому, что все еще испытываю по отношению к тебе эти самые дружеские чувства. Ты не позволил заботиться о себе так, как мне бы того хотелось, поэтому я прибегла к другому способу, и я буду выкупать твое время месяц за месяцем, хочешь ты этого или нет. — Я не могу… — У тебя нет выбора, дорогой. Твои документы не в порядке, у тебя серьезные долги, и ты вряд ли сможешь заработать где-либо еще. Тебе просто некуда деваться. Исходя из всего этого, для тебя остается один единственный выход — подчиниться. — Я не буду с тобой спать! — Как угодно. Это точно не будет иметь значения. Это твое право. Ты можешь спать один, я не настаиваю, но ты обязан будешь это время проводить здесь, хоть все три часа сиди на ступеньках перед входной дверью. Можешь беситься все три часа и не разговаривать со мной, но будешь торчать здесь. А теперь, учитывая, что ты попал в неизбежность, напрягись и подумай, что бы ты хотел выпить чай или кофе? — Яду, — ответил Энди, успев подумать, что стал говорить об этом слишком часто. — Разбавь его водкой, чтобы всасывался лучше. — Как скажешь, — Джен не вложила в слова ни одной эмоции. — Пойдем.       Она повернулась и пошла прочь. Нет, так не пойдет! Просто повернулась и пошла прочь?! Энди рванулся, настиг в дверях и, жестко схватив за плечи, развернул к себе. — Что же ты делаешь, а?! — Наверное, просто хочу, чтобы ты был счастлив, — ответила Эдда и отвернулась.       Мальчишка прижал ее к себе, стиснул, и она почувствовала, как дрожат его руки. Проклятая мельница! Перемелет в пыль, и никуда не деться с идущей под нее ленты. — Дженни, так нельзя. — Энди, ты не оставляешь выбора. Нельзя так, какой ты, — она старалась говорить спокойно, но рывки внутренних слез выдавали волнение. — Зачем, Дженни? Зачем ты все портишь? — Скажи мне, Энди, — женщина попыталась отстраниться, — неужели ты действительно считаешь, что прав? Ты разорвал себя на всех. Дал каждому по куску. Почему ты думаешь, что мы не можем хоть что-то дать тебе? Эта девочка, твой Рой, Смит, все эти бесконечные клиенты… Каждый получил что-то. А что ты оставил себе? — Надежды.       Дженни улыбнулась. — Ты говоришь, как Александр. — Александр? — Был такой древний царь, Александр Македонский. Он отправился в поход, чтобы завоевать Персию, а перед этим раздал все свои земли. Когда друзья спросили, что он оставляет себе, он ответил: «Надежды». — Не знаю, как там насчет Александра, но мне просто больше нечего оставить для себя. — Посмотри на меня, — теперь Дженни ухватила парня за плечи и легко встряхнула. — Неужели ты и, правда, думаешь, что я хочу тебя обидеть? Кто угодно, Энди, но не я. Я хочу к твоим надеждам добавить немного времени, которое было бы только для тебя. Если ты думаешь, что я купила его для себя, ты ошибаешься. Я купила это время для тебя. Энди, нельзя только давать. Ты иссякнешь, и тебе будет уже не помочь. Пойми ты, наконец. Выпей кофе, прими ванну и просто отоспись. Сегодня у тебя нет выступления, а завтра? А через два дня или неделю? Я не хочу, чтобы ты сорвался со своей палки от усталости и покалечился. Все очень просто. Ты не видишь себя. Не видишь, как ты измотан. Я понимаю. Эта девочка… Милая девочка, которая не виновата, что у нее не было ни ног, ни денег. Ты хотел ей помочь. Я склоняю перед тобой колени. Ты решил заработать столь зверским образом. Пусть. Я могу понять. Но почему ты отказываешь мне в том же желании? У меня есть деньги, и достались они не так, как тебе. Да, я терпела почти тридцать лет унижение от одного человека, но разве это сравнимо с тем, что терпишь ты? Если тебе будет проще, считай, я их тоже заработала, будучи проституткой на содержании. Мы похожи с тобой, и поэтому ты мне так близок. — Дженни, мне стыдно. — Неправда! Тебе не должно быть стыдно. Ты же сам говорил, что хочешь, чтобы я была счастлива. Говорил, ведь так? — Так. — Так сделай меня счастливой. Я хочу когда-нибудь поехать в клуб и смотреть, как ты танцуешь, а не дрожать от страха, что ты сорвешься от усталости… — Что ты сказала? — Энди был не готов услышать то, что произнесла Дженни. — Я сказала, что хочу поехать в клуб и смотреть на тебя. Я хочу смотреть и гордиться. Хочу восхищаться, потому что у меня нет никого ближе тебя. Неужели это так трудно понять?       Мальчишка вновь прижал ее к себе, и последние слова затерялись где-то у него на груди. Они словно вошли внутрь тела, коснулись сердца и погладили его. Оно подалось, потянулось к ним и впитало.       Энди спал. Он не заметил, как уснул. Усталость давно преследовала его и только ждала, чтобы свалить с ног, добавив балл к своему счету. Огромная кровать… Странно, но у нее женский характер. Нет, не потому что она хранит легкий запах духов. Она похожа на Дженни, с легким телом корпуса и изящными одеждами-покровами. Она такая же спокойная и ласковая, изнеженная и одновременно застенчивая. Мальчишка может довериться ей и стать немного слабее. Она скроет это, интимно спрятав от чужих глаз. Запах цветов из оранжереи. Рядом, на маленьком столике изысканный букет. Джен обожает цветы. Аромат стелется тонкими кружевами, покрывая сон парня невидимым легким куполом. Пугливые блики на стене осторожно крадутся феями, взмахивая прозрачными крылышками. Они будут танцевать всю ночь, увлекая за собой сны мальчишки, а тишина наигрывать на флейтах молчаливую нежную мелодию. Светлые днем и глубокие ночью нежно-зеленые стены ограждают маленький оазис жизни посреди безжалостной раскаленной пустыни мира. Энди спит, набираясь сил, чтобы вновь и вновь преодолевать песчаные барханы судьбы.       Дженни счастлива. Ходит босиком прозрачной тенью и радуется. Ее маленький план сработал, и она довольна теперь. Не зря она сидела на краю ванной, плеская рукой в бегущей воде. Она ждала, что Энди уснет, не дождавшись, и он уснул. Ей хотелось лечь рядом, прижаться губами к спине и ни о чем не думать, но… Вдруг он проснется? Эта его совесть. Она кружит вокруг, оборачивая мальчишку коконом, и ему не выбраться. Сколько бы он не делал шагов, сколько бы не пытался перешагнуть предел, она смещается, и парень вновь оказывается пойманным ею. Она слишком велика. Наползает низкой грозовой тучей, извергается вулканом, и он погребен под его пеплом. Совесть. Она отделяет его от мира. Изолирует в одиночной камере, и он покорно несет ее наказание.       Выцветшие солнечные лучи режут на полоски неопределившееся утро. Они пробиваются макаронинами сквозь решето облаков, словно проверяя их на просвет. Ветхие. Поистрепались. Износились от времени. Дженни не спится. Она открыла глаза внезапно, словно что-то побеспокоило ее. Наверное, солнце, выбираясь из постели, скрипнуло, зацепившись за что-то лучами. Ей интересно рассматривать, как Энди спит. Разогрелся. Ворочается. На плече птица в клетке неровных полосок от складок на белье. Колечко влажных волос за ухом. Почти детские губы с росчерком совсем не детского шрама. Мальчишка кажется ангелом. Он взрослее подростка, но юнее взрослого. Лицо, по которому разлита безмятежность, пока… пока он не откроет глаза. У него не детский, не юношеский и даже не взрослый взгляд. Он смотрит глазами человека, испытавшего долгую жизнь. Отяжеленный взгляд, который не верит никому. Уже не верит никому.       Последние мгновения. Еще немного, и Энди проснется. Он еще колышется на волнах, которые поднимают его откуда-то из глубин, чтобы дать еще один день испытаний… унижений… недоверия…       Как он злился! Как нервничал! А Дженни смотрела и улыбалась. Никуда он не опоздал. Ничего не пропустил. И мир, как не странно, устоял, не обрушившись во время его сна. И день наступил вовремя. И время не забыло, что должно идти. Энди что-то говорил, метался, создавая в спальне ненужную турбулентность, а потом вдруг остановился, взглянул на Дженнифер и решил покраснеть. Как же так?! Он проспал не только оплаченные часы, но и всю ночь, и даже кусок утра, хотя должен был… — Не должен, — улыбнулась миссис Эдда. — Твой сон стоит дороже твоего мастерства. Показать мне, что ты умеешь, ты всегда успеешь. Да я и так знаю. К тому же, сегодня все равно ничего бы не получилось. Ну, в силу некоторых женских особенностей.       Энди вошел в некоторый ступор, ничего не понял про некоторые особенности женского организма, но все же решил не уточнять. — Милый мой, — нежно произнесла миссис Эдда, — тебе надо остановиться. Ты даже спать не можешь спокойно. Все время во сне дергаешься. Что с тобой будет через год? — Дженни, — парень понял, что самое время сказать о своей просьбе. — Я хотел попросить тебя об одной услуге. Мне нелегко это сделать, но, поверь, больше некого просить. Видишь ли… не знаю, с чего начать. — С начала. — Я хотел попросить тебя стать моим доверенным лицом в одном деле. Я… я… — Энди? — Не знаю, смогу ли я собрать всю необходимую сумму для Роя. Я хотел бы, чтобы ты хранила у себя эти деньги и, если со мной что-нибудь случится, отправила ему, — наконец, выпалил мальчишка и выдохнул. — Та-а-ак, — неуверенно произнесла Эдда. — Если сказать, что мне нравится то, что ты сказал, то это не так. Что значит, если с тобой что-то случится? — Это на всякий случай. Конечно, я не могу подохнуть раньше, чем сделаю это, но всякое случается в жизни. — И как ты хочешь, чтобы я себя чувствовала после такого заявления? — Дженни, ты самый близкий мне человек. Ты — человек, который знает все, что со мной происходит. Ты — человек, которому я бесконечно обязан и доверяю… — Поэтому ты решил сделать мне больно? — Прости. Я не хотел. Не должен был валить на тебя все это. Ладно, забудь. Давай считать, что ничего не было, и я ничего не говорил. — Нет, постой. Я могу сделать для тебя все, что угодно, но при одном условии. Ты сейчас же пообещаешь, что с тобой ничего не случится. — Я могу пообещать, но это будут лишь слова. Единственное, что я могу гарантировать, что я постараюсь, чтобы со мной ничего не стряслось. Просто я должен быть уверен… мне надо знать, что при любом раскладе Рой получит эти гребанные деньги. Я хочу быть уверен, что не зря мучаюсь. — Мне надо пару минут на раздумье, — серьезно призналась Дженнифер. — Посиди, я сейчас.       Она вышла, оставив Энди в тумане неопределенности. Он почувствовал какую-то вину, словно втягивал Джен во что-то неправомерное. Эти его проблемы. Сотни тонн его проблем. Он погряз в них так глубоко, что еще чуть-чуть, и он уже не сможет продохнуть. Они все прибывают и прибывают, и решать их по мере поступления уже не получается. Он просто не успевает. Парень чувствует себя изможденной кобылой, которая из последних сил тянет груженую повозку, у которой поочередно отваливается колесо за колесом. Вскоре Дженнифер вернулась с толстым журналом. — Это он? — спросила она сухо, протягивая его мальчишке.       Увесистый буклет, сброшюрованный из мелованных листов с фотографиями с какой-то выставки Роя, наверное, пятилетней давности. — Что это? — спросил Энди потерянным голосом.       Как только он открыл каталог, с его страниц посыпалось волнение. Оно заполнило пространство, забилось в поры кожи, проникло с вдохом в легкие, всосалось в кровь. Оно давило, но продолжало множиться, существуя по своим, отдельным от Энди законам. — Это он? — повторила Джен, но слова тоже звучали, словно отдельно от нее. — Да, — мальчишке едва удалось вытащить слово из-под обрушившейся тяжести.       Он листал журнал, и мир вокруг словно разделялся на фракции. Он перемешивался, выстраивался в невнятные конфигурации, пока… если можно убить человека одним ударом, то кто-то уже нанес его. Фотография с креслом. Гладкое тело. Рука на глазах. Бог его жизни. Демон его жизни. Пропасть его жизни, в которую он рухнул, чтобы разбиться вдребезги. — Откуда у тебя?       Энди поднял глаза, словно зачерпнул из чаши страдания. Тяжелый, потемневший, с чугунным весом взгляд, а в нем, как отпечаток, авторское клеймо Роя. — Посещали с мужем презентацию, да какая разница?! Скажи мне, — взмолилась Дженнифер, — я должна знать… Перед тем, как скажу тебе: «Да, я все сделаю», я должна знать, почему, Энди? — Джен, — парень выпрямился, расправил плечи и улыбнулся, но как-то горько и с досадой. — Я люблю его. Я люблю его так, что готов потратить все силы, здоровье и жизнь, добавив к этому все, что смогу, лишь бы оправдаться в его глазах. И чем больше проходит времени, чем дальше это от меня, тем сильнее мое отчаяние. Я схожу с ума от одной только мысли, что он думает, потому что не готов ответить. Я знаю, что уже никогда не смогу быть с ним, и это настолько больно, что мне едва удается терпеть. — Никогда не сможешь с ним быть? — Я — проститутка, Дженни. Прости, что говорю это тебе, но ты знала заранее, а он не знает. Как можно быть с человеком, готовым подстелиться под любого, кто платит за это? Я не надеюсь даже, что когда-нибудь он пожелает испытать отвращение, просто вытерев об меня ноги… — Что ты говоришь?! Ты хоть слышишь, что говоришь?! — Слышу и очень хорошо понимаю. Этот журнал вырвал сейчас из меня кусок мяса. Там… у него в студии, когда поднимаешься по ступеням, висит эта фотография. Я влюблен в нее настолько, что даже заказал ему на день рождения такой же кулон…       Энди замолчал, сник, превращаясь в безвольную скорбь. — Вот только мне теперь не узнать, получил ли он подарок?       Дженни хотела что-нибудь сказать, но боялась. Ей не удавалось подобрать слова, чтобы они не прозвучали неуместно и бесполезно. Перед ней был человек, состоящий из плоти и крови, но это не был Энди. Энди был далеко, и ни плоть, ни кровь не были ему нужны. Он стал бестелесным сгустком, похожим на туман, перемешанный со взвесью тяжелых металлов, в середине которого билось оголенное, незащищенное сердце. Мальчишка не замечал, как гладил страницу буклета с фотографией Роя в кресле, едва касаясь изображения трясущимися неуверенными пальцами. Он как слепой ощупывал ее, словно старался представить, каков человек на изображении. — Кто осмелится любить человека, которого просто можно подарить кому-нибудь на день рождения? Игрушка. Вещь, перемотанная красным атласным бантом — вот мне цена. — Сколько бы тебя не перематывали лентами, сколько бы ты не ложился под всех, чтобы заработать деньги, ты остаешься человеком, которого хочется любить. Посмотри на меня, Энди. Разве деньги или что-то еще является главным в наших отношениях… — Ты — особое, Дженни, — не дослушал парень. — Но я никогда не думала о том, о чем ты говоришь. Наверное, будь я моложе, не смогла бы не влюбиться в тебя. Ты очень дорог для меня. — У тебя другое. Сейчас ты начинаешь с того, с чего прервалась твоя жизнь. Насколько правильно я понимаю, с момента твоего замужества ты не развивалась как женщина, потому что сидела взаперти под контролем. Ты попросту боишься мужчин своего возраста. Тебе кажется, что ты отстала от них. Я, как мужчина того возраста понятен тебе, и ты движешься со мной дальше. Взрослеешь. Должно пройти время, чтобы ты наверстала жизнь. У меня наоборот. Я перескочил время, и теперь мне надо двигаться в обратную сторону. Судьба проделала над нами опыт, и теперь мы учимся друг у друга. Это внезапный поцелуй случая, что я встретил тебя. — Энди, ты говоришь как человек, действительно проживший длинную жизнь… — Я прожил уже три жизни. Эта — четвертая. Я изношен и понимаю, что пятой мне попросту не потянуть. Каждая жизнь забрала у меня что-то очень важное. Первая — маму. Знаешь, я уже забываю ее. Помню только какие-то моменты. Помню, что у нее были волнистые темные волосы, помню, как отчим бил ее, а она говорила, что у меня будет другая, счастливая жизнь. Вторая забрала у меня дом. Пусть он был неуютным, но его теперь нет, и я стал гражданином мира. Третья жизнь отняла Роя, да и, впрочем, саму себя. Четвертая – все, что осталось. Мне больше нечего терять. Мне, наверное, девятнадцать или двадцать, а я уже изведал сполна все эти жизни и вдоль, и поперек, и по всем диагоналям, чтобы понять, что устал и больше ничего не жду, да и ничего не хочу.       Они обнялись и стояли так долго. Каждый думал. Две притянутые с разных сторон жизни. Две надломленные судьбы. Двое слепых и два поводыря, которые столкнулись в непроглядном тумане и боятся сделать шаг, чтобы вновь не потерять друг друга. У одного неурочная мудрость, у другого запоздалая юность. Им бы перелить это из стакана в стакан, но как, если свободной емкости нет, а те две наполнены по края? — Можно, я возьму журнал? — Обещаю, я сделаю все, как ты просишь.       Энди заехал за мотоциклом и отправился в больницу. Ему непременно надо повидать Тиу. Она ждет и совсем не виновата, что он завяз в этом своем тумане. Ехать тяжело. Вся дорога забита этими виртуаль-реальными лисицами. Они лезут под колеса, словно ждут, когда он посбивает их. Лоснятся. Отожрались за это время. Черт возьми! Сколько же их? Как смотреть Алексу в глаза? Что говорить? Зачем все это нужно? Все как-то зря. Что он может ему дать? Ничего, потому что… на мелованной бумаге фотографии Маккены. Рой вновь расширяется в нем, выдавливая остальных. Энди чувствует себя богатым, словно только что откопал дорогой клад. Его сокровище лежит в ящике около кровати, скрытое от посторонних глаз. Энди даже не мог мечтать о таком везении. Маленький кусочек студии. Маленький кусочек его потерянного мира. Осколок разбитого зеркала, в котором отражается тонкий луч. Он попадает в сердце, и холодный, безразличный мускул откликается на теплое прикосновение. Рой, я все еще люблю тебя. Я все еще… Я всегда буду любить тебя. Всегда… буду…       Энди давит лисиц. Будь, что будет. Ему все равно. Он только что понял, что не способен любить… не способен любить больше никого. Он не хочет любить больше никого. Все остальное кажется мелким. Оно просто не сможет стать глубже, потому что внутри… глубоко в толстой броне ледяной боли теплится живая капля чистейшей прозрачной любви. Энди стар. Он прожил не одну жизнь, чтобы понять, наконец, что вычерпал до дна отмеренные ему чувства. Он одинок, чтобы почувствовать, наконец, что не позволит никому войти в свое сердце, чтобы вытеснить оттуда Роя. Энди устал, чтобы рискнуть еще раз, потому что рисковать нечем. Энди счастлив, потому что знает, что где-то, пусть далеко, но живет тот, у которого в глазах плещутся зеленые искры, и щеки рассекают озорные ямочки. — Энди! — воскликнула Тиа. — Наконец-то ты приехал! Мне не терпится сказать тебе одну вещь… — Не надо терпеть, просто скажи. Что, милая? — Доктор сказал, что я молодец и даже смогу танцевать! — Так и сказал? — Да! Да! Ты ведь научишь меня? — А что, почему бы и нет? Ну-ка давай попробуем прямо сейчас. — Нет. Сейчас я не могу. — Неужели? Ты уверена?       Энди бросил рюкзак и обнял девушку за талию. — Доверься мне. Не думай о том, что делаешь. Просто смотри мне в глаза и верь. — Энди, — Тиа покраснела. — Не сейчас. Не надо.       Парень легко потянул ее за собой. Медленно, но уверенно. Девушке пришлось сделать шаг, потом другой, третий. Ноги не слушались, но Энди не останавливался. Пол-оборота. Еще пол-оборота. Два шага вперед, один в сторону, один назад. Тиу казалась, она качается на легких волнах, и они держат. Энди — такой уверенный, что рядом с ним и она становится уверенной. — Не думай, о том, что делаешь. Просто верь мне, — он говорил, глядя ей в глаза и точно знал, что за смысл вкладывает в слова.       Парень медленно кружил ее, чувствуя, как напряжено тело девушки. Она даже прикусила от старания нижнюю губу, но продолжала упорно делать шаг за шагом. — Браво, Тиа! — все услышали восхищение Мартина.       Он стоял, прислонившись к дверному косяку и улыбался. — Мартин! Ты видел?! Я танцевала, Мартин! — Ты танцевала прекрасно. Я смотрел и восхищался. — Правда? — Честно-честно, — признался парень. — Энди обещал меня научить. Он ведь танцует в клубе.       Мартин взглянул на Энди, и между ними промелькнул разряд тяжелого знания. — Конечно, милая, — постарался улыбнуться Энди. — Я обязательно научу.       Парень вышел в коридор. Мартин воспринимался им отдаленно, словно что-то, что случилось в прошлом и теперь потеряло остроту ощущения. Они не виделись уже несколько дней, и это истерло резкость отношений. Черт с ним, с самим Мартином. Он просто негласно напоминает, что Энди не видел Джил да и Джека тоже довольно давно. А крошка Дель? Как слиплось время. Сутки скукожились и теперь ничего не вмещают. Как засунуть в них то, что уже выстраивается в очередь? Как сделать так, чтобы после всего осталась возможность, ну если не вдохнуть, то хотя бы выдохнуть? — Привет, Энди, — Алекс спугнул мысли Энди, и они шарахнулись в стороны как стая тараканов. — Привет, — парень не ожидал, но был рад тому, что хоть улыбка вовремя обозначилась на положенном ей месте. — Как ты? — Нормально. — Отлично. Я тут к Тиу забегал. — Понятно, что не ко мне. — Нет, я бы зашел, конечно. Прости, задумался. — Как Тиа? — Лучше.       Разговор выходил корявым, кособоким, полуглухим и полуслепым. Они словно говорили на разных языках, пытаясь расшифровать в безлунную ночь табличку с древнекитайской клинописью. — То, что вчера произошло, — начал Алекс. — Вчера ничего не произошло, — перебил Энди, — потому что ничего и не могло произойти. — Спасибо, Энди. — Без проблем, Алекс. Пойду я. Опоздал кругом уже на полдня. — Да, конечно.       Мальчишка улыбнулся, пожал руку и пошел прочь. Алекс проводил его взглядом и еще долго смотрел на опустевший коридор. Внутри него бешено плескались частые волны, бились о берега сознания, отступали и вновь нападали, поднявшись. Непонятные ощущения совершали бешеные кувырки, потеряв координацию. Все крутилось вокруг наэлектризованного столба, которым врос в него Энди. Логика отказывалась делать выкладки, сминая доводы и выводы. Он не хотел. Он хотел. Он сопротивлялся. Он сдавался. Он отказывался верить, но… то, что было вчера не шло из головы. Оно опровергало законы, ломало доказательства, выворачивало аксиомы, сводя все к одному — ему нужен Энди. Как бы безумно, нелогично и чудовищно это не выглядело, Алекс понимал - Энди нужен ему. Он появился откуда-то, и без него теперь не получается.       Парень остановил мотоцикл в прерии. Пусть ненадолго, на несколько минут, но ему нужно это. Это, пожалуй, единственный уголок мира, который принимает его таким, каков он есть. Единственный уголок, который выслушав мысли, позволяет услышать ответ. Энди не надо здесь лгать ни миру, ни себе. Ветер выдувает шелуху, оставляя лишь зерна правды. Мальчишка стоит перед прерией, как перед богом, держа в руках лишь груз прожитой жизни. Сюда, в эту точку сходятся все его пути, и откуда бы и куда он ни шел, он приходит к самому себе. Прерия позволяет думать. Снимает омертвевшие оболочки, чтобы стало понятно, что живое еще осталось. Всякий раз, приходя сюда, Энди находит свою жизнь перевернутой, словно кто-то рылся в ней, творя хаос в своих поисках. Степь позволяет думать, и парень думает… думает, и не знает, что Дженнифер смотрит в окно, размышляя о нем. Наверное, она его любит, но ей безумно страшно признаться в этом. Полтора поколения разницы слишком серьезно, чтобы не испугаться, но он взрослый, он — мужчина, и чувства к нему неподвластны ей. Миссис Эдда судорожно ищет хоть что-то способное опровергнуть ее догадки, но… он — такой, что не получается его не любить. Он появился откуда-то, и без него уже ничего не получается. Он не такой, как все, он поперек всех. Держит бережно на ладони ее сердце, прикрывая трепещущую мышцу другой ладонью, чтобы просто ощущать каждый предназначенный ему толчок. Джен не скажет парню. Никогда не скажет. Не посмеет накинуть сеть, чтобы все усложнилось и запуталось. Она будет счастлива столько, сколько он позволит ей. Она не попросит большего, потому что… за эти месяцы он дал ей столько, сколько никто не дал за всю жизнь.       Ветер свежестью полощет лицо. Перелистывает мысли, как страницы раскрытой книги, и они разделяются, складываясь в логический текст. Древний ветер позволяет думать, шурша охрипшими колокольчиками пересохшей травы. Энди слушает и не знает, что Дав стоит в его коморке, не моргая вглядываясь в страничное лицо Роя. С тех пор, как появился Маккена, что-то идет не так. Он уже уехал, но остался страх. Этот страх был всегда, просто Смит не замечал его. Страх потерять Энди. Дело не в том, что парень — главная его шахматная фигура, он как-то непонятно стал его жизненной фигурой. Смит смотрит на лицо Роя сквозь пленку зарождающейся ненависти. Каждый день парня пользует кто попало, но именно прикосновения Маккены откуда-то из прошлого вызывают ревность, и Дав начинает это понимать. Эта ревность, как густеющая кровь из надорванной вены, заполняет его. Она вязкая, горячая, тошнотворно пахнущая. Она проникает сквозь поры, пропитывает межклеточные мембраны, внедряясь в самые ядра. А вокруг бессилие. Гнетущее, воющее бессилие. Дав понимает, что никогда не получит от Энди взаимности, но понимает и то, что сделает все, чтобы удержать его. Он пришел откуда-то, и без него теперь не получается.       Тихо шуршит трава, словно невидимые эльфы перешептываются друг с другом. Они говорят об Энди. Он знает это. Он бы смог разобрать слова, если бы прислушался, но он думает. Думает и не знает, что там, далеко Рой стоит перед открытыми створками шкафа, глядя на сложенную стопку его вещей. Он положил их, и они словно ждут, когда он вспомнит о них. Полгода назад он сложил их сам, словно собирался уехать и не хотел оставлять беспорядок. Рубашки на вешалках, застегнутые на верхнюю пуговицу… носки, свернутые клубками, толстовки. Рой не позволил ему взять хоть что-то… Джинсы, кроссовки и куртка. Маккена вспомнил удивление врача, когда тот описывал нехитрую одежду Энди. Рой отдал бы сейчас весь мир, все миры, но лишь кроссовки, джинсы и куртка… Дом, одежда, еда, лекарства… Здоровье, невинность, смех… Счастье, надежды… Все сложено стопками на полках. Все, что было в единственном экземпляре, все, что имело ценность, Рой оставил себе. Теперь это лишь вещи, и нет в них ничего ценного. При нем даже то, от чего отказался парень — ролекс, карточка, жизнь. Маккена отдал бы ему вселенные, но разве нужны они, когда на осциллографе едва вскидывается безразличная зеленая полоска? Не взяв ничего, Энди оставил любовь, но ей так холодно. Она жмется в сердце ледяным комком и плачет. От одиночества. От безысходности. От горя. Рой чужой в своем доме, словно никогда и не жил в нем. Все отвернулось от него и мироточит воспоминаниями от прикосновения одного лишь взгляда. Где ты, мальчик? Где? Что мне сделать, чтобы ты просто позволил сказать «прости»? Не прощай, не надо. Просто позволь сказать. Эти вещи на полках… Одинокие затерявшиеся птицы. Не улетели. Остались и мерзнут. Энди появился когда-то, и без него теперь ничего не получается.       Легкий ветер колышет траву. Шуршит стеблями. Что-то важное. Что? Энди поднял обломок ветки и нарисовал знак. Авторское клеймо Маккены. Клеймо своей жизни. Оно стоит и на нем, но не в углу, а поверх его существования. Рой Гейл Маккена. Первоматерия. Всематерия. Ветер гонит пылинки, словно хочет стереть изображение, но чем бледнее оно на песке, тем ярче проступает на душе. Только что набитая татуировка, что саднит и жжет раскаленную кожу. Почему, Стив? Почему кто угодно, но не ты? Разве нет того же клейма и на твоей жизни? Шон только что поговорил с Роем. Уже нажал на кнопку, но все еще не решается положить телефон. Так и сидит, держа его около уха. Где-то вне сознания звучит музыка, но Стив не слышит ее. Майкл напрягает шест, но и это вне сознания. Здесь, внутри этого самого сознания, свернутого в рулон, завернутая в сомнения мысль. Неужели Энди больше никогда не сможет этого делать? А сможет ли он вообще хоть что-нибудь после того, как принял такое чудовищное решение? Перепутье всех дорог… узел вопросов… Он любит Роя. Любит Энди. Такие разные чувства. Они почти противоположные и исключающие друг друга. Он чувствует себя лодкой, болтающейся и черпающей обоими бортами. Он сам едва на плаву, и какая разница, с какой стороны перекатится последняя капля? Тонкое податливое тело. Открытое, и надо думать за двоих, потому что «научи меня». Энди появился когда-то, и без него теперь ничего не получается. Почему не отказал? Как мог согласиться? И тут же накрывающий ответ — не мог отказать. Не мог не согласиться. Рой напьется сегодня, Стив точно знает это. Он готов. У Роя нет противоядия против Энди. Яд вины пожирает его. Можно выжить, если сопротивляться, но Рой не сопротивляется. Не хочет, и Шон бессилен. Неизбежно. Он все равно сделает это рано или поздно. Сколько еще времени? День? Месяц? Год? Идет обратный отсчет, потому что запущен механизм саморазрушения. Выбита фишка, и фигура балансирует на последних мгновениях инерции перед тем, как сложится карточным домиком.       Ветер стер последние черты наброска. Разровнял поверхность, словно предложил чистый лист для эскиза. Нет, он не нужен Энди, ибо тот был совершенен. — Духи! Праотцы! — душа рвется криком. — Я стою перед вами, как есть! Вы слышите меня! Я знаю! Я, человек рода сокола, взываю к вам! Я пришел с благодарностью и поклонением! Я не знаю, как сказать спасибо и отдать в дар все, что вы сочтете нужным! Я держу слово! Тиа может ходить, и я готов! Дайте знак, что слышите меня!       Энди покрылся потом. По щекам пролегли влажные дорожки, но он так и стоял, раскрыв руки и подняв голову. — Дайте знак, что слышите! Прошу вас!       Парень вздрогнул, словно вынырнул из воды, когда неожиданно вслед словам он услышал крик сокола. Высоко, почти касаясь туч, в небе выписывала широкие круги одинокая птица. Духи слышали его, посылая знак. Сокол прокричал еще несколько раз и исчез в облачном тумане.       Капли Дождя дремал под ласковыми лучами. Солнце смотрело с сожалением, словно собрало остатки сил для последних всплесков. Они похожи. Оба стары, мудры и уставши. Мысли шамана стелились нехитрым туманом, пока их не прервал крик птицы. Одинокий сокол. Джек встрепенулся. Энди. Парень опять напрягает судьбу, взывая к праотцам. Просто так. Минуя ритуалы и обряды. Он просто кричит, призывая их, и духи слышат его. Капли Дождя живет уже восемьдесят лет, а перед ним столько же жил его отец, а до него дед, и никогда… никогда он не слышал, чтобы духи тоже отвечали просто так. Одинокий сокол плачет о своей судьбе, и шаман видит душу парня. Энди изведал тысячи дорог, пересекал долину мертвых туда и обратно, исходил края всех пропастей. Духи позволили собрать из пыли его душу, снизошли, принимая смертного. — Ты достоин дара, который получил. Ты смел и дерзок, безумен и храбр. Совет ценит это, ибо помыслы твои чисты. Ты принял испытания, сохранив чистоту души, и потому был достоин получить то, что просил. Мы даем тебе знак, что избрали тебя. Иди. Совет благосклонен к тебе.       Капли Дождя поднялся. Он не верил тому, что слышал. Духи дали парню ответ. Шаман смотрел вслед соколу, пока птица не затерялась в бездонности неба. Энди только что вновь подходил вплотную к смерти, но она опять отвернулась от него. * Тяжесть любви.