Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

25. THAT’S ALL.*       Сегодня Энди вернулся пораньше. У него выступление. Волнуется немного, потому что новый номер с Ёном, как он считает, не совсем выдержан и обкатан. Это достаточно сложный набор элементов, как танцевальных, так и шестовых, а мальчишка в себе не уверен. Танцевать с Кимом — удовольствие, но и самому не облажаться как-то надо. Успеть бы разогреться и размяться, а еще отдохнуть и настроиться, а еще перестать нервничать и, по всей вероятности, принять два пальца в рот, потому что подташнивает. Короче, за небольшое время изготовить жизненный Лонг Айленд (1) и после не упасть от него. Парень удивился, обнаружив возле клуба сильно разросшееся автомобильное стадо. Не иначе, как Дав решил раздавать бесплатный алкоголь, но… ведь он удавится. Значит, не иначе… Столько народу, что в клуб не пробиться. Мальчишка едва смог протиснуться к лестнице. — О, Энди! — Смит так возбужден и наэлектризован, что того и гляди, вот-вот начнет высекать искры. — Ты видел?! — Откуда их принесло? Все закрыто, раз они притащились в нашу забегаловку? — Весь этот народ — твой? — Не помню, чтобы я их приглашал. — Ты становишься все популярнее… — А ты богаче. Не пора подкинуть деньжат к моему пособию? Я зарабатываю тебе тонны богатства… — Идем ко мне. Обсудим. — Мне надо переодеться и подготовиться… — Я много времени не займу. Ты же знаешь. — Черт, Дав! Вечно тебя не вовремя распирает! Давай потрахаемся позже? — У меня к тебе одно предложение. К тому же, сегодня мне полагается двойная доза, ведь вчера ты так и не удосужился появиться, а у нас договор. Ты ведь не забыл условия? — Помню. Слушай, хочу тебя спросить, тебе все это не надоело? — Что «это» мне должно было надоесть? — Сношения по расписанию в обязательном порядке? И однообразно со мной. — Так ты это делаешь так, что, боюсь, если даже лежа в гробу, я вдруг вспомню, меня оттуда вынесет. — Нет уж! Лежи спокойно. Я через силу делаю это с тобой живым, а с трупом точно не стану. Это я так… на будущее. — Ладно. Давай, пошли, поговорим.       В кабинете Дав изменился. И куда только девается его хозяйский апломб? Каждый раз, оставаясь с Энди наедине, он превращался в огромного избалованного кота. Его уверенные горделивые движения смазывались и слипались, он размягчался, и даже визуально терял в росте и ширине плеч. Он вился вокруг парня, наглаживал его и прижимался, мурлыкая что-то, но Энди даже не пытался слушать. — И чего ты только ко мне прицепился? — не выдержал мальчишка, чувствуя, что прелюдия несколько затягивается. — У тебя полный клуб торгового материала. Нет, чего тебе непременно надо ковыряться со мной?! — Весь этот торговый материал — оптовый, и только ты — штучный. Ручной, так сказать, работы. — Не уж-то твоей? Это точно!       Энди мял под собой Смита, впившись пальцами тому в волосы и думал, что еще немного, и он будет готов рвануть в сторону голову Дава и сломать ему шею. Это непреодолимое желание не отпускало его на протяжении, наверное, последнего месяца. Услышать треск костей… мняу! — Так о чем ты хотел поговорить? — Я прибавлю тебе денег… — Да, ладно?! Неужели решил платить за услуги? — Нет. Здесь договор изменению не подлежит. Я о другом. Ты реально увеличил приток народа в клуб. Они летят на тебя, как осы на мед… — Слава богу, что не как мухи на говно! — Мы теперь — самое модное ночное учреждение в городе. Конкуренты воют. — Это их проблемы. — Ты должен понимать, что ребятам не обязательно об этом знать… — О чем? Что у конкурентов проблемы? — Не валяй дурака. Они и так недолюбливают тебя, а узнай, что я плачу тебе в два раза больше… сам понимаешь. — В два раза больше? Приятно слышать. К тому же, мне глубоко параллельно, долюбливают они кого-то или нет. Я не общаюсь ни с кем, так что не волнуйся. — Вот и славно. Теперь о предложении.       Дав выпрямился, расправил плечи и даже приобрел какой-то вполне официальный вид. Энди только начал размышлять на тему, что это плохо совмещается с его характером, как Смит одним махом перемешал все его мысли. — Я хочу, чтобы ты переехал ко мне. — Прости? — мимику мальчишки повело, собрало в центр лица и вывесило там. — Я хочу, чтобы ты переехал ко мне жить, — повторил Дав, максимально вкладывая в слова жесткость. — Не понял, — проскрипел Энди, хотя это было излишним. Стало понятно, что он не только не понял, но даже и не знает, с чего начать процесс понимания, и вообще не решил еще, стоит ли его начинать. — Я испытываю к тебе серьезные чувства и хочу, чтобы ты жил со мной. — Вот уж чего я точно предвидеть не мог! Неожиданно. Даже как-то очень слишком. Ну, то есть совсем. — Думаю, — сладко продолжил Смит, — ты тоже питаешь чувства ко мне… — С чего бы это ты так решил? Или тебе приснилось в алкогольном бреду? — Твое тело выдает. — Мое тело не может ничего выдавать, кроме нормального возбуждения, но я — проститутка, Дав, и это профессиональное. Оно выдает одно и то же всем, кто к нему прикасается. И чем лучше оно выдает, тем лучше зарабатываются деньги. — Пусть так, но рано или поздно… — Никогда, Дав. Знаешь, о чем я мечтаю? Собрать необходимую сумму, послать тебя в задницу и уехать так далеко, как только смогу, и туда, где ни одна бы живая душа не знала обо мне ничего. — Знаю, что это случится когда-нибудь, но пока тебе не пришлось бы продаваться. Я бы давал тебе… — Ты и так мне даешь регулярно. К тому же, мне без разницы, — перебил Энди, — кому продаваться. Ты или кто-то другой — одночленственно. Хотя, ты не есть лучший вариант. Ты ведь не платишь, соответственно, мне не сильно интересно. Я — свободный человек, Дав, и единственное, что меня интересует — это и есть эта самая свобода. Поверь, существуют люди, которые не создают пар, потому что это губительно для них. Эти люди не влюбляются и не… — А как же этот чертов Маккена с твоего портрета на стене?! Или хочешь сказать… — Не хочу! Ничего не хочу сказать, кроме того, что этот чертов Маккена с моего портрета на стене — не твое чертово дело, Смит!       Как только раздались первые звуки начинающегося представления, толпа завизжала. Нет, она визжала и раньше, но теперь не оставалось сомнений, что где-то в своих недрах она, не заметив, затерла поросенка. Люди высыпали на танцпол, облепив сцену плотным кольцом. Лучи прожекторов хищно и с немалым сексуальным изяществом облизали оба шеста, пробежались кругами по сцене, вскинулись вверх и исчезли. Повисла объемная волнующая темнота. Ритмичная музыка вздергивала адреналин, словно насосом накачивая его концентрацию. Он уже бы и перелился через край, но на противоположных сторонах сцены начали зарождаться два бледных зеленых облака. Наконец, появился темный силуэт человека. Трико плотно обтягивало торс и ягодицы, переходя в расклешенные летящие брюки. Танцор двигался в одиночной пантомиме, демонстрируя красоту и гибкость тела. Затемненные черты фигуры в облегающем светящемся контуре позволяли сконцентрироваться на тренированном изяществе и безупречном владении телом. Он двигался так, словно заставлял музыку подчиняться танцу, роняя и вскидывая звук. Она плыла за ним шлейфом, повторяя звучание танца. Выполнив элементы движений, танцор замер с простертой к противоположному краю сцены рукой. Музыкальная композиция, описав круг, началась сызнова. Световые блики пробежали сцену, замерев в ожидании чуда. Силуэт второго танцора повторил зеркальный танец и так же замер, прижавшись вплотную к партнеру. Децибелы ритма скользнули вниз, а после взмыли вместе с фейерверком взорвавшегося светового фонтана. Публика завизжала пуще, многократно гоняя эхо. Сердце Дженнифер бешено забилось, раскачивая амплитуду. Она еще никогда не видела Энди таким. Он казался невесомым в обнажающем черном трико. Господин Ким, невзирая на тридцатилетнюю разницу возраста, вполне выглядел его сиамским близнецом. Единый танец сглаживал все, делая их почти нереальными существами. Новое, доселе незнакомое чувство разворачивалось внутри Дженни, словно невидимый фокусник извлекал откуда-то все новые и новые волны мягкой шелковой ткани. Они струились за пределы ее тела, растекаясь искрящимися потоками волн. Ее мужчина, ее мальчик, который спит как котенок и целуется, как бог… сейчас казался недосягаемым существом. Он не был земного происхождения, словно создан из света, музыки и движения. Толпа эмоционировала, разогревая друг друга, но эти двое танцевали с каменными строгими лицами. Ким заставлял Энди выполнять сложные поддержки, и парень взмывал на его руках, а после срывался в изумительные секундно-статичные позы. Он был столь гибок, что казался лишенным костного каркаса и состоящим сплошь из эластичных тканей. Свет замигал, выхватывая обрывки движений, и никто не заметил, как оба танцора оказались уже обнаженными по пояс. Танец вился, увлекая за собой световые потоки и влажные от слез взгляды. Никто не понял, как дальше сплелась канва движений, но после сложной поддержки Энди взмыл на шест, продолжая танец наверху. Он вытворял столь необычные фигуры, что миссис Эдда не заметила, как прокусила от волнения губу. Нет, он не мог быть рожден обычным человеком. Теперь она твердо уверена в этом. Он должен был родиться на шесте, ибо пилон — его стихия. Прошло не более нескольких мгновений, и луч переметнулся от парня к Ёну у основания второго пилона. Учитель выполнил свои фигуры, поднявшись вверх и… вдруг все исчезло. И музыка и свет. Стало так тихо, что каждый мог бы услышать, если бы захотел, как движется туман. Потоки звуков и света взорвались вновь, когда танцоры начали двигаться на шестах синхронно. Они казались столь легкими, словно это ремесло вообще не требовало усилий. Дав смотрел с балкона, нервно теребя ногтем кутикулу на большом пальце. Он переводил взгляд с Энди на завороженную толпу, потом на Ёна и вновь на парня. Клуб битком набит посетителями. На шесте человек, который так нужен ему. Алкоголь течет рекой, словно вскрылась глубокая жила, но он… Энди так и не позволяет ему почувствовать себя состоявшимся. И что такого в этом парне, что Смит первый раз в жизни чувствует нечто похожее на ревность? Какого черта он себе позволяет, что с ним ничего невозможно сделать? Странное такое чувство, и не потому, что мальчишка напропалую трахается со всем, что способно платить, а потому что… потому что Энди лишь терпит его. Терпит. Лишь. Смит сам позволил ему это, сам знал, что это необходимо, а теперь ревнует Энди к Энди и к тому пространству, которое отделяет его от самого парня. Он бы проклял сам себя. А смысл? Ничего уже не изменить. Энди и дальше будет лишь терпеть. Наверное, в глубине души Дав понимал, что сам разбил скорлупу, в которую был загнан парень, и теперь неизбежно наступит время, когда он вырастет из нее, переступит, раздавив под ступней. За триста лет он не видел человека талантливее корейца, а теперь… ученик превзойдет его. И время это уже вот-вот. Смит даже чувствует его дуновение. Энди — ветер, что рождается где-то за горизонтом, переливаясь легким бризом, пока не соберется и не пронесется вихрем. Разве можно будет обуздать его потом? Он точно пройдет между скалами, не разбившись об отроги. Обдерется, обобьется о края, но все равно пройдет.       Танец нереален. Неописуем. Непостигаем. Ким — мастер сценических постановок. Сейчас они с Энди завершат выступление, уступив место стриптизерам, которые заполнят собой пространство и двадцать минут времени. Тяжелые перекаченные мальчики дожмут толпу, перевозбужденную и до их появления. Потом весь стриптиз выплеснется на танцпол, смешается с толпой, доведя эту липкую от пота массу до верхнего края экстаза. Продажи алкоголя взмоют ввысь к великому удовольствию Дава, а Энди будет спариваться с ним, потому что таковы условия договора.       Дженни ощущала себя странно. Странно внутри, странно снаружи. Она почти потерялась в этом состоянии, когда почувствовала, как сзади ее обвили сильные руки. — Тебе понравилось? — то ли спросил, то ли утвердительно сказал Энди, увлекая в танец. — Я… я, — все слова сжались, втиснувшись в одно, утонув там безвозвратно. Она чувствовала, как тепло его тела проникает сквозь одежду, жаркими потоками внедряясь сквозь кожу.       Энди давил. Он этого не знал. Диктовал волю, и Эдда таяла в ней. А это он чувствовал точно. Она не понимала, как он управляет ей, но не могла противостоять. Парень словно вошел в нее, управляя изнутри, и она покорно простерлась на волнах его воли. — Ты такая сексуальная, — его голос слышался где-то в глубине сознания, ее руки покорно обвивали шею, а голова, отклонившись назад, словно искала опору в его плече. Она верила парню. Верила тому, что он говорил. Он прав. Он знает, что делает. — Энди, — Джен смогла лишь выдохнуть, но услышал ли он?       Ей казалось, она чувствует спиной каждый мускул, каждую клетку его тела. Сознание. Такое странное. Не ее. Его. Она забыла о своем, отвлеклась на мгновение, пропустив момент, когда оно, похоже, порушились в обморок. А, ладно. Он и с этим разберется. — Не сопротивляйся, — шептал мальчишка, а Джен не понимала, о чем это он. — Позволь мне просто танцевать с тобой. Поверь мне и отдайся. Разреши управлять тобой.       Танцевать с тобой?! Управлять?! Боги! Ты танцуешь во мне! Ты танцуешь за меня, потому что я… я уже ничего не могу. Энди покачивал ее в такт музыке, целуя глубоко, одновременно властно и нежно. Она так и не могла расцепить пальцы, даже когда чувствовала, как его руки скользят с бедер по бокам и после скрещиваются в жесткое объятие вокруг талии. Она не сопротивлялась и тогда, когда он приподнял и закружил ее. Ее существо, лишенное воли, перетекало из реальности в реальность, минуя измерения и плоскости, путая времена и комкая действительное и недействительное. Энди развернул ее к себе лицом, не переставая танцевать. Он улыбался. Боги! Как он улыбался! И когда только вы успели научить его? Или он один из вас? — Идем, я угощу тебя выпивкой. — Я и так словно пьяная.       Он смотрел ей в глаза. Близко-близко, но она видела… это был словно чужой, взрослый мужчина, взгляд которого говорил: «Ты — лишь маленькая девочка. Кто тебе разрешил быть такой, что я хочу тебя съесть? Не бойся. Я это сделаю небольно».       Глоток виски чуть собрал развалившееся сознание, заставляя бесполезно вращающиеся внутриклеточные ядра обрести некую ось вращения. Было очень жарко. Пушки то и дело выстреливали клубы тумана, топя танцующих в молочных сумерках. Музыка плыла из композиции в композицию, но для Джен они слились в одну нескончаемую ленту. С Энди было легко. Он словно знал заранее каждое ее движение, предугадывая его, и ей начало уже казаться, что у нее неплохо получается. Люди куда-то исчезли, словно растаяли вместе с туманом. За ними исчезли стены клуба, потом ее собственное тело. Исчезла реальность, а за ней и все остальное. Остался только Энди. Теплый, ощутимый. Он кружил ее, то отдаляя, то приближая. Касался бедром. Обжигал. Терся, заставляя ее существо, распавшееся на клетки, стаей следовать за своей ладонью. Наверное, это действительно было опьянение, потому что Дженни вдруг поняла, что ее нет, а вместо нее есть музыка, которая свободно гуляет сквозь нее, словно ее и не было вовсе. «Если он все делает так же, как танцует», — неясный обрывок мысли то ли вопросительно, то ли утвердительно коснулся разжиженного мозга и… «он все делает так же как танцует», — второй обрывок перпендикулярно пересек пространство. «Да, какая разница»! — кнопкой воткнулось на пересечении, заставляя мысли беспорядочно оборачиваться вокруг острия. Миссис Эдда не помнила, как завершилась ночь, и они вернулись в особняк.       Она проснулась от странного ощущения. Искры ее сознания словно собирались в одну точку, приобретая некий вес. Она заново формировалась из каких-то сгустков счастливой энергии. Следуя вне объяснимых законов, они выстраивались определенным порядком, образуя сложную органическую молекулу ее существа. Тело сладко постанывало, еще пребывая в отголосках прошедшей ночи. Ощущения несли с собой память прикосновений. Ей казалось, нет ни единой клетки, которая не помнила бы их. Энди ощущался везде. Снаружи. Внутри. Рядом. Вдалеке. Эдда открыла глаза. Парня не было, хотя его подушка еще лелеяла запах теплого тела. Она пахла его волосами, сексом и сладкой испариной. Ей так нравилась эта пьянящая смесь. Легкие эфирные частицы испарялись, превращаясь в неуловимые феромоны, заставляя ее тело и сознание вибрировать в унисон невидимому камертону.       Рой спустился со ступеней клуба и остановился. Он пытался думать, но… думать не получалось. Он чувствовал себя потерянным. Он еще не осознал до конца, что случилось то, чего он боялся больше всего. Стив отвернулся. Маккене казалось, нет, он даже не сомневался, что Шон будет всегда, и теперь, когда… Рой потерял шкалу, вдоль которой шла его жизнь. Навигатор отказывал. Карты не было. Стороны жизни он определить не мог. Все ценности, за которые он цеплялся, как-то разом обесценились и потеряли смысл, и Маккена понял, что не нужен никому, даже самому себе. Новое ощущение давило, словно с силой протискивалось вглубь. Вот она свобода, которую он так жаждал. Полная. Абсолютная. Всеобъемлющая. Она столь огромна, что он ощущает себя в ней микроскопическим существом, попросту не способным противостоять. Было странно. Всего вокруг стало слишком много. Слишком много для одного.       Рой сел на ступеньки клуба и закурил. Люди весело шныряли мимо, но никому, абсолютно никому не было до него дела. Он словно стал невидимым, потому что они попросту не замечали его. — Рой, — наконец, не выдержал охранник, вот уже часа два наблюдавший на мониторе видеонаблюдения неподвижную фигуру Маккены. — Шел бы ты домой. — Стива позови. — Нет его. Уехал. — Он в клубе! — зло перебил Рой. — Его машина на стоянке! — Машина — не Стив. Я же сказал, он уехал… — Плевать я хотел на то, что ты сказал! Я знаю, что он в клубе! — Не знаю, что у вас произошло, но сейчас не время разбираться. — Сейчас именно то время, когда я хочу разбираться! — Ты же знаешь, если Стив сказал «нет», это «нет» и есть.  — Я не уйду до тех пор, пока он не удосужится вынести сюда свою задницу! — Дело твое. Сиди, если считаешь себя правым.       На лице Шона не дрогнула ни одна жилка, когда ему в очередной раз доложили, что Маккена не двинулся с места. Пусть так. Это лучше того безволия, в котором пребывал Рой. — Я не хочу видеть его в клубе. За его пределами он может делать, что угодно. Мне нет до этого дела. — Тебе проще выйти. Он все равно возьмет измором. На улице не май. Холодно. — Я сказал «нет» и, считай, поставил на этом точку. Есть четкая принадлежность проблем, и не надо грузить их не по адресу.       Стив прилег в кабинете и задремал. Даже сквозь сон он чувствовал смертельную усталость. Настроение пало ниже допустимого минимума, но Шону почему-то не хотелось его поднимать. Пусть пока там и полежит. Рой сидит на ступенях. В конце концов, это его право. Почему-то навязчиво думалось про Энди, но как-то упаковано и отстранено. Мысли механически вскрывали в голове заархивированные и сжатые файлы. Информационные окна раскрывались, накладывались одно на другое, замещая одни раскладки другими. Ему навязчиво снилось, что он увяз в болоте. Стоит по колено, хочет вытащить ноги, но… что-то не позволяет. Потом снился Энди. Шон отчетливо видел, как он сражается с горгонами, но их много, а у парня нет сил. Он бы помог, но чертово болото… и вот-вот погаснет последняя свеча. Уже почти ничего не разглядеть. Черная мгла наезжает опускающимся потолком. Мальчишку не видно, только из-под этой темной плиты вытекает кровяное пятно. Темное. Густое. И оно… впитывается в землю. Стив изо всех сил тянет ногу, кто-то трясет его за плечо… Явь. Шон открыл глаза. Над ним склонился охранник. — Стив, очнись! Прости, что беспокою, но необходимо твое вмешательство. Еще немного, и Рой выбьет входную дверь. — Вы что без меня справиться не можете? — Можем, но… только наваляв ему по самые помидоры. — Чего хочет? — Тебя требует. — Сколько времени? — Шесть. Мы только что закрылись. Он, видно, ждал, а теперь буянит. — Впустите его. Пусть пройдет в кабинет. — Я буду его сопровождать. — Пусть идет один. Не трогай его. Он и сам найдет дорогу. — Стив… он неадекватен. Кто знает, что еще он выкинет. — Ничего сверх того, что уже не было бы отмечено в списке его достижений.       Шон поднялся и сел за стол. Закурил. Рой ворвался в кабинет. Неожиданности не было. Его перемещения слышались еще издалека. Тяжелая гусеничная бронетехника перла напролом, сминая по дороге стулья и кроша столы. — Это нормально?! — с порога начал Маккена. — Думаю, что нет. Тебе не следует производить столько грохота… — Ты продержал меня на ступенях всю ночь! Я, как сопливый мальчишка… — Я дал тебе право выбора. То, что ты там сидел — твое желание. — Меня не пустили в клуб! За десять лет… — И?! — Ты не понял, что я сейчас сказал?! Меня не пустили в клуб! — Понял. Причем с первого раза. Тебя не пустили в клуб. И?! — И? Ты считаешь это нормальным?! — А я разве должен что-то считать по этому поводу? Есть очень простая процедура. Называется она «фейсконтроль». Считай, ты его не прошел. Если я удовлетворил твое любопытство, можешь покинуть мой клуб.       Шон специально выделил слова «твое» и «мое», словно провел разделительную полосу. — Стив, объясни мне, в чем дело? — чуть смягчился Рой, понимая, что находится не в самом выгодном положении. — Дело в том, что я сыт по самые гланды. Тобой. Я благодарен. Ты напомнил о том, что я сильно отклонился в сторону от своего принципа. Давай так. Ты делаешь все, что хочешь, я плюю на это. Можешь топиться, напиваться, трахаться или еще что-то, мне нет до этого дела. Если ты вдруг случайно перекинешься… Как-то я говорил уже, но повторюсь. Обещаю, что произнесу над твоим гробом трогательную душещипательную речь о том, как обеднел мир с твоим уходом. Я старался помочь, но не смог, а теперь уже и не хочу… — Это из-за нашего последнего разговора? — С чего бы? Разве я узнал что-то новое, кроме того, что ты — прекрасен, прав, и пошли все к черту? Все так и есть. Ты прав и прекрасен, а я иду к черту. Кстати, составлю компанию Энди. Он, кажется, тоже где-то там неподалеку. Надеюсь, мы с ним где-нибудь и встретимся. У этого самого черта. С тобой нам уже не по пути. Спасибо за чудесные годы, но ты сам дал мне характеристику. По твоим подсчетам я — грязь из-под ногтей, так что не смею тебя больше задерживать. — Стив, — тон Маккены приобрел скользящие оттенки оправдания. — Я не тебя имел ввиду. Ты не должен… — Нет, ты имел меня десять лет. Ввиду и без вида. Так и есть. Я уже ничего тебе не должен. Ты прав. Проститутки бывшими не бывают, они так и остаются сволочами, и если я кому-то что-то и должен, то это точно не ты. Дверь на прежнем месте. Не хлопай, когда выйдешь. Я только что ее заменил. И найди себе новую домработницу. Не думаю, что Ольге стоит и дальше тебя терпеть. Я сам позабочусь о ней. Живи, как хочешь и как знаешь.       Маккена шел к Стиву, вооруженный до зубов. В бронежилете, камуфляжном костюме и с кучей аргументов с взведенными курками, но Шон вышел к нему абсолютно голым. На нем не было даже фигового листка, и Рой растерялся. Он понял, что весь его арсенал бесполезен против безоружной правды. Стив смотрел в глаза открыто, и Маккена видел в них твердость принятого решения. Рой так и остался стоять с открытым ртом. Все доводы и обвинения, что должны бить брандспойтом, стекли с губ жалкими каплями оплавившегося пенопласта оправданий. Свобода — ревнивая спутница. Чуть изменил ей, и она требует непомерной платы, чтобы простить измену. Рой даже не понял, что сел играть в покер с серьезными соперниками, не готовый к проигрышу. Он с трудом выиграл, проиграв без труда все.       Дома оглушающая тишина. Слишком давящая, как будто слышится под водой. Мираж жизни. Рою удалось приблизиться и даже войти, но это не то, к чему он шел. В студии царит чужой запах. Шест с застегнутым наручником. Графический памятник его жизни. Только сейчас Рой понял, что никогда не был свободен. Иллюзия. Галлюцинация. Голограмма. Визуализированное желание. Он — лишь русло, в котором когда-то текли горделивые потоки. Маккена смотрел на шест и наручник, и с глаз его одна за другой спадали пелены. Стив и Энди. Они и сейчас вместе, хотя и далеко друг от друга. Не они, он потерял их.       Капли Дождя не выразил ни одной эмоции при появлении Энди. Он продолжал парализовано смотреть на горизонт, словно там разворачивалось захватывающее представление. Старик затянулся самокруткой и молча передал парню. — Как дела? — наконец, не выдержал Энди. — Думаю, неплохо, раз ты появляешься чуть ли не раз в неделю. Было бы не так, мы бы виделись чаще. — Прости, Джек, я… — Знаю. Занят.       Он повернул голову и посмотрел Энди в глаза влажным стариковским взглядом. Там не было ни гнева, ни укора. Там лишь отражались долгие годы. — Ты говорил с духами? — спросил мальчишка. — Почувствовал? Хорошо. Тебя смотрел. — Я понял. Знаю, дело — дрянь. — Идем, — шаман поднялся и вошел в ритуальный хоган.       Энди последовал за ним. В помещении так знакомо пахло травами и осевшим дымом. Запах его рождения. — Раздевайся. Ложись, — сухо приказал Капли Дождя, копаясь в мешочках с зельями.       Парень повиновался. Шкура, устилавшая скамью, кольнула спину жесткими волосками. Захотелось закрыть глаза и провалиться, как можно глубже и дальше. — Что со мной? — Ты ищешь истину, но истина состоит в том, что ты не хочешь ее найти. Ты слеп, и даже в самый ясный день не увидишь солнца, не сняв с глаз повязки. Тебя ведет душа, но и она слепа, ибо ты не оставил для нее иных путей, кроме одного. Ты замкнул свой путь и идешь по кругу. Ты беззащитен, потому что не можешь уйти от себя. — Я бы рад сойти с него, но их много, этих кругов. Это как лабиринт. Из него один выход, и он в конце последнего круга. Я отправлю деньги и выйду из него, а что будет дальше… да какая разница?       Шаман протянул парню отвар. Сознание Энди поплыло, трансформировалось, опять превращаясь в разноцветные расплывчатые фигуры. Последнее, что он слышал — шуршание песка в магической погремушке. Этот песок словно лился сквозь него. Тело чувствовалось бескостным и чужим, полностью лишенным фактуры и смысла. Энди понял, что разговаривает сам с собой, словно он — это вовсе не он, а лишь мысли, которые в чем-то убеждают самих себя.       … и если я мог научиться чему-то и достичь в этом совершенства, то именно это я и сделал. Я научился. Хотеть. Просто так. На ровном месте. И входящие ингредиенты ниоткуда и исходящие в никуда, а то, что между ними жмет и давит. Оно висит отдельной категорией, которой плевать на все физико-химические колебания плоти. «Хочу» тоже бывает разных категорий. «Хочу и могу» — не то. Это почти то же самое, что «хочу есть». «Хочу и получаю» — тоже не совсем то. Раз получаю, то можно, вроде бы, и перестать хотеть. А вот «хочу — делаю — продолжаю хотеть» — это как раз единственно то, чего и следовало добиваться…       Энди как раз так и хотел быть с Роем. Тут и физика взлетала, и химия зашкаливала, и тестостерон к ним в кучу валился грудами, и все это вместе вопило, кусалось и заставляло шипеть: «Еще»! Даже теперь, когда тело разношено, а все ощущения испытаны, этот стопроцентный набор биологического материала в черепной коробке выдает заключение: «Все фигня, а он, в смысле Рой - нет». Пусть выполняются без сбоев законы природы, по расписанию происходят мировые катаклизмы и революции, а черные дыры пожирают галактики. Все это не имеет значения, потому что отдельно от всего — он нет. Он. Нет. Всего лишь два слова, и плевать, что там входило в этот набор, и что из него выходило, потому что Энди сейчас посередине. В полном дерьме. Рой. Он - нет! И никогда не был. И никогда не будет. И это уже не зависит от того, будет ли сам Энди или нет. Но отвратительней всего то, что дерьмо — не просто дерьмо, а дерьмо полное. Парень терпит унижение, изо дня в день перекрывая все мыслимые и немыслимые кроличьи рекорды, чтобы заработать деньги. Он заработает, в конце концов, но… дерьмо потому и дерьмо, что он в нем так и останется. И останется потому что… Рой не скрывал никогда, как относится к проституткам, а относится он к ним не больше, не меньше, как… ну, в общем, как к проституткам. Что еще дополнить к характеристике того, кто впустил в себя половину человечества, а другую половину натянул на себя сам? Исчерпывающее объяснение. Убийственное. Делящее мир на то, что могло быть, и что никогда не сможет быть. Тайна между Роем и Энди состояла в том, что у них была тайна. Негласная, но они оба о ней знали. Маккена у Энди такой первый, которому он не побоялся… почти не побоялся отдать себя целиком. И Энди у Роя такой первый, которому… это как последний на земле чистый холст для художника, и нельзя ошибиться, нанося первые прозрачные акварельные мазки. И какая разница, кто после разрисует картину тяжелыми масляными штрихами? Тайна. Тайна первого движения, первого сока, первого открытия, первого чистого прикосновения… Их таких двое, и что стоит весь остальной мир, когда… когда Рой думает за двоих, потому что должен это делать, а Энди не думает вообще, потому что не может этого делать. Они, как две собачки, которые вошли в замок на морозе, и уже не могут расцепиться. А это уже и есть то самое дерьмо, о котором со стороны думает парень. Полное. Стопроцентное дерьмо. И в чистом виде.       Сознание плывет, расслаивается, оседает крупными хлопьями. Все — фигня, а Рой – нет. Нет. Нет. Нет. Вот он закон. Теорема. Аксиома. Правило вместе с включениями, исключениями и исключениями из исключений. Вывод однозначен. Должен ненавидеть. Должен! НО… Не может не любить. Любит! Доказательства строятся от Роя к Энди. И в обратную сторону строятся так же. Зеркальный закон, подтверждающий бесконечность круга. Если потеряно начало, откуда взяться концу? Можно принимать за точку отсчета все, что угодно, бесконечно накладывая круги друг на друга, но неизменное останется неизменным. Из круга не выйти. Он — самая совершенная фигура мироздания. Совершенная и редкая. Тайный смысл, заключенный в чаше Грааля. Лишь движение по кругу не приведет к смерти. Любовь бесконечна, если неизменна в любой точке. Равное притяжение периметра не позволяет ей отклониться, вылетев за пределы. Энди замкнул свой круг. Вот и вращается в нем, не в состоянии выйти в соседнюю плоскость…       Вакуум слоится, образуя формы. Отделяются звуки. Запахи. Ощущения. Прошлое вычленяется из будущего, выстраивая настоящее. Душа входит в тело чуть выше переносицы, и парень начинает осознавать себя. Пока еще вяло. Вступает в силу закон притяжения. Вертикаль отделяется от горизонтали. Последним устанавливается ноль, и Энди открывает глаза.       Старик расстроен. — Не выживу? — спрашивает парень, досадно и чуть заметно усмехаясь. — Сколько?       Он бы улыбнулся, но пока не может. Еще не владеет собой. — Все хуже, чем я думал. Почему не говоришь, что у тебя такие серьезные проблемы с глазами? Вернее с одним глазом… — У меня нет проблем! С глазами! Вернее, с одним! Мне сейчас некогда их иметь. Будут, когда освобожусь. Голова болит.       Энди резко сел, растирая лоб. — Клеил душу, — словно пропустив слова мальчишки, ответил Джек. — Ты когда-нибудь видел, как шкурят стволы? — Ну. — Твоя душа — как нити в толстой кожуре. Твоя боль — толстая твердая кожура. — Что снял? — Нет.       Капли Дождя положил пальцы на четвертый позвонок Энди и надавил. — Должно быть больно. — Раз должно, то и есть. Очень. — Я так и думал. — Что это? — Не знаю, как объяснить, но попробую. Видишь ли, есть круги жизни. У каждого человека свой. Когда они соединяются, как звенья цепи — это нормально. Кольца оборачиваются, соприкасаясь разными точками. Они свободны, имея постоянную связь. Пока человек живет, кольца изменяются, искривляются и сплющиваются. Чем у него более нестабильная жизнь, тем быстрее это происходит. Но бывает так, что кольца соединяются неверно, застревая одно в другом, и имеют давящие точки соприкосновения. Круги сцеплены и не могут оборачиваться… — А причем здесь я? — При том, что кольцо твоей жизни и кольцо жизни твоего мужчины именно так и застряли одно в другом. В тот момент, когда его кольцо почти сплющилось, ты вклинился в его жизнь, грубо нарушив закон, и теперь происходит то, что происходит. — Ничего не понимаю. Да, и хрен бы с ним! Расцепи нас. — Не могу. Вы погибните вместе. У него осталась нить шамана. Я вижу, она соединена узлом. Пока в ней есть сила, она будет держать. У тебя нет противовеса, и боль копится. Она входит через эту точку и заполняет тебя. Эта боль потихоньку крадет и пожирает душу. Скоро мне будет нечего собирать… — Джек, скажи, как нам рассоединиться? — Перестать любить друг друга. У вас слишком сильная связь. — Смысл? Рой меня никогда не любил. Он меня просто использовал. Спал со мной и все. Он вообще никого не может любить кроме себя, а я… Я не могу. Пусть я сдохну, но это выше меня. Я не могу управлять этим. Я все еще люблю его, — признался Энди и виновато потупил взгляд. Это так и есть. Старик видел, он действительно его любит. — Это не так. Будь, по-твоему, я не видел бы этого узла у тебя на спине. У тебя его боль, так же, как у него твоя. Боль попадает в тебя и остается. Ей нет выхода… — И что теперь делать? Ждать, пока она накроет меня с головой, и я захлебнусь в ней? Не отвечай. Сам знаю. Бесполезно. Мне не так много мучиться. — Кольцо шамана. — Боги! Я уже запутался в этих кольцах! — Не вникай. Это сложно. Представь любую фигуру, которая являлась бы для тебя изображением твоего Роя, заключи в круг и иди к мастеру-оджибве. Проси, чтобы он нанес ее тебе на спину. Именно на это место. Позволь таким способом своей боли найти выход, иначе она разорвет тебя. Это должно уменьшить страдания. Во всяком случае, я надеюсь. А теперь зайди к Тиу, и помалкивай о том, что мы тут обсуждали. — Ты мог бы и не предупреждать. — Тебе следует появляться почаще. Тиа чиста, как слеза, а ты заставляешь ее переживать. Нельзя ей. Сам знаешь. — Я понял. Прости, Джек. Я — скотина.       Ольга вошла в гостиную и растерялась, заметив сидящего за столом Маккену. Он был серьезен и трезв. Что удивило женщину больше, сказать трудно. — Не ожидала вас увидеть здесь в такую рань. Доброе утро, Рой. — Оно далеко не доброе, но вы правы, утро. Хотите кофе? Я только что сварил.       Взгляд женщины испуганно метнулся в сторону плиты. — Что-то не так? — не понял Маккена. — Простите. Я не сразу поняла. Вы сварили кофе? — Ну, сварил. В этом есть что-то ненормальное? — Скорее странное. Не думала, что вы умеете его варить. Во всяком случае, ни разу не видела. — Так вы все же будете кофе или нет? — С удовольствием, Рой.       Пауза напоминала висящий под потолком пузырь, в котором копится стекающая вода. Он тяжелел, расширялся и уже начинал давить. — Что-то случилось? — наконец не выдержала Ольга. — Случилось, — признался Маккена. - То, что и должно было случиться уже давно. Он отвернулся от меня.       Это звучало, как смертный приговор. Да и Рой немногим отличался от человека, которому его только что зачитали. Такая зависшая пауза, когда слова уже слетели с губ обвинителя, но еще не прошли сквозь мозг осужденного. Ольга несколько раз хотела что-то сказать, но так и не смогла выдавить ни одного звука. — Рой, — наконец, решилась она. — Нельзя исправить только смерть. Все остальное дает надежду… — Не знаю, как все это могло случиться. — Понимаете, вас когда-то обидел и обманул любимый человек, и вы заведомо решили, что это должно повторяться, то есть сами заложили ложь во все свои будущие отношения. Это не так. Эти двое искренне любили вас, но вы не верили им, отсюда и такой страшный исход. Я знаю вас больше года, но вы прошлый и настоящий — два совершенно разных человека. — Но почему? — Когда я только появилась в вашем доме и увидела вас, вы были одним из самых счастливых людей. У вас было все и даже больше, но вы не хотели признать это. Вы цеплялись за эту свою свободу в желании скрыть, что именно потому вы и счастливы, что несвободны. Вы готовы были разорвать любого, кто допускал мысль, что это именно так. Вам нравилось быть несвободным, и больше всего на свете вы боялись, что это может измениться или открыться. Когда вы узнали о связи Энди и Стива, вы решили, что все уже началось. Этот мальчик… как он говорил о вас! Он видел в вас бога и был счастлив этим. Он готов был отдать вам жизнь, все свои жизни, лишь бы вы позволили быть рядом. Он боялся вас потерять. Он готов был умереть, лишь бы доказать, что достоин вас. А Стив? Потрясающей души человек. Он нашел в себе силы остаться с вами, даже после того, что вы совершили. Он искренне полагал, что нужен вам. Если бы вы знали, как он просил меня не уходить, как переживал за вас. Он срывался в любое время, лишь бы с вами ничего не произошло, но, простите, Рой, вы лишь пользовались этим. Вы не видели его отчаяния, когда он понял, что не может что-либо изменить. Последний раз… если бы вы только могли знать, как он из последних сил вытаскивал вас. Промывал желудок, приводил в чувства, слушал ваш пульс. Вас рвало, а он убирал. Молча, не сказав ни слова. Я давно поняла, ради вас он играл вместе с вами в вашу свободу. Скажите мне, неужели вы ничего не видели? Или, хотя бы, не догадывались? — Ничего не видел, — признался Маккена, пряча глаза. — Знаете, в чем парадокс? Вы правы. Я тоже ведь любил и люблю этих двоих больше всего на свете, но так и не решился сказать им об этом. — Вы еще сможете это сделать, — грустно улыбнулась Ольга. — Только будет ли им нужно это? Если долбить по вазе молотком, что толку после объяснять, что это было случайно? — Простите, Рой. Я — человек не вашего круга, и не мне что-либо советовать вам, но… — Вы — один из самых лучших людей этого круга. И чей, как не ваш совет я еще могу спросить? — Вы потерялись за имиджем плохого мальчика, перепутав игру и реальность, и первое, что нужно сделать, чтобы после пытаться все исправить, отыскать себя. Посмотрите на себя другими глазами. Беспристрастно и со стороны. Вам нужно лечиться, чтобы бросить пить. Пройдите курс в центре реабилитации, и вы сможете начать сначала. Перестаньте мучить тех, кто все еще любит вас.       Маккена поднял на нее глаза. Вот он второй приговор. В том же зале суда. И куда более страшный, чем первый. Учитывающий отягчающие обстоятельства. Сказать было нечего, и Рой почувствовал страшный стыд. Наверное, еще никогда в жизни он не чувствовал его так болезненно и остро. Он сам сломал свою жизнь, но это ерунда. Он сломал две самые дорогие ему жизни. Вот она, плата за любовь и преданность. Ольга видела, как он рвет себя изнутри, выхватывая огромные трепещущие куски, и все в нем кричит и кровоточит. — Вылечитесь, начните работать, и вы поймете, насколько вам станет проще. У вас редкий талант. Только вы можете снимать шар с разных сторон, и никогда они не будут похожи одна на другую. — Вы думаете, они смогут меня простить? — Надеюсь.       Рой встал, прошелся по гостиной, обдумывая что-то. Ольга не мешала, молча наблюдая. По его лицу скользил внутренний диалог, словно там происходил верховный совет, решающий глобальную проблему. — Могу я попросить вас об одной услуге? — наконец, спросил Маккена. — Конечно, — очень мягко и доверительно ответила Ольга. — Я не хотел бы, чтобы Стив узнал об этом. — Я не скажу ему ни слова, но знайте, на меня вы всегда сможете рассчитывать. — Спасибо.       Энди вновь поехал в прерию. Ему надо было как-то осознать то, что сказал Капли Дождя. Лицо старика, мудрое, спокойное и светлое стояло у него перед глазами. Степь такая же мудрая, спокойная и светлая. Она поможет ему разложить мысли, бесформенной грудой набитые в голову. Уже холодно, и прерия ежится под жесткими ветрами. Парень остановил мальчика и присел на корягу. Нужно просто смотреть на горизонт, чтобы понять, из чего слеплена жизнь. И Энди смотрел. Ветер обнимал прохладой, словно полоскал в невидимой реке его мысли, а после отжимал лишнее и раскладывал по корзинам. Кольца, цепи… Джек прав. Он действительно застрял поперек жизни Роя, и эта жизнь почти раздавила его. Парень явственно чувствовал четвертый позвонок, словно Капли Дождя все еще держал там пальцы. Степь позволяет чувствовать, и Энди чувствовал. Чувствовал себя, чувствовал Стива, чувствовал Роя. Он существует в этой жизни, но все еще живет в той, туманной, далекой и желанной. Нет, не потому что он — торговец телом, а потому что та жизнь прервалась так внезапно. Он не успел подготовиться. Не успел оторваться. Не успел попрощаться. — Привет, Алекс, — весело произнес Энди и тут же осекся.       Друг взглянул на него через плечо, но так и не встал поприветствовать. — Что-то случилось? — заволновался Энди.       Молодой человек не ответил. — Что-то со здоровьем? — Зачем ты приехал? — Я? Как… в смысле… — Денег хочешь? Сколько я тебе должен? — Каких денег? Ты о чем? — Я вчера был в клубе. Соскучился и поехал. И как ты думаешь, что там произошло?       Энди сник, свернулся и ушел в себя. Этого не может быть. Этого не должно было быть. Он входил в себя все глубже, затягивая следом внешние оболочки. Он словно тяжелел и уплотнялся. — Мне предложили записаться к тебе в очередь. Я даже цену узнал. Недешево, — сказал Алекс, развернулся и посмотрел на парня.       Алекс казался огромным. Чудовищно огромным. Неестественно. — Я думал, что могу доверять тебе, но все, что ты говорил, оказалось ложью. Скажи мне, Энди, ты всем своим клиентам говоришь такие слова? — Алекс… — Я думал, что нашел человека, который…, но ты всего лишь… — Произнеси это слово вслух. Я хочу послушать, как оно звучит, это слово. — Проститутка!       Это был удар хлыстом по обширной оголенной ране. — Да, я проститутка, Алекс, но это не меняет того, что между нами было… — Не меняет, говоришь?! Это, по-твоему?! А по-моему, меняет все! Разве можно верить тому, кто целует тебя, а после, позабыв, тащит в рот… — Не всегда жизнь кладет человеку на тарелку кусок пирога или подбрасывает доллар в карман! Бывает, что у тебя нет… — Многие живут бедно, но не лезут в эту грязь! Знаешь что?! Мне противно от того, что я вообще касался тебя, не говоря уже ни о чем большем! И вообще, неизвестно, чем ты можешь быть болен, и что мог подцепить!       Энди не отвечал. Он просто молча смотрел Алексу в глаза, но смотрел очень тяжело. Он справится. Вытерпит. Не привыкать. Он переживет и это. — Я принесу тебе справку. Получил на днях. Я чист, не беспокойся. — Чист! — расхохотался Алекс. — Чист! Еще скажи, стерилен! Со сколькими ты успел перепихнуться, после того, как сдал анализ?! И это ты называешь чистотой?! — Я сделаю для тебя еще один, — спокойно произнес Энди и поднял голову так, словно ставил точку на этом этапе жизни. — Прости.       Он развернулся и пошел прочь взрослой уверенной походкой. Алекс смотрел вслед и чувствовал, как вместе с ним уходит и часть его жизни. Сейчас закроется дверь, перерезав пуповину, и связь оборвется.       Энди шел по чужому коридору чужой больницы. Все какое-то другое, словно он здесь в первый раз. Внутри плещется обида. Нет, не на друга. На себя Потому что знал ведь, что не надо было. Знал! Запятнанная жизнь, как стекло в масляных отпечатках. Мальчишке захотелось уехать. Бежать на край света, где никто, ни одна человеческая душа не будет знать о нем ничего. Он станет просто Энди. Без прошлого, без воспоминаний, без жизни.       Однообразно миновали десять дней. Вяло прошло Рождество. Парню было ни до чего. Он копался в себе. Генеральная уборка вновь все переставила. Переложила мысли. Упаковала чувства. Пусть полежат до лучших времен. Дженни старалась изо всех сил, устраивая праздник. Энди смотрел на Тиу и думал. Хоть один действительно счастливый человек. Она радовалась, как ребенок, щебетала с Дель, разглядывая подарки. Девочки словно попали в сказку, в которой маленькие снежные феи исполняют желания. Парень украдкой поглядывал на Джека, не спускающего глаз с Джил. Санта Клаус принес ей великолепное украшение из бирюзы, и пожилая женщина весь вечер стойко отражала атаки подступающих слез. Как много значит бирюза для женщины-навахо! Она уже не надеялась, что когда-нибудь у нее появится хотя бы крошечное национальное украшение. А тут! Елка изнывала под тяжестью шоколадных украшений, фигурок из леденцов и ангелов на петельках. Дженнифер даже пригласила аниматоров, развлекать гостей. Каждый тянул жребий и шел к елке за своей фигуркой. Энди едва сдержался, вытянув ангела с белоснежными пуховыми крыльями. Ему стоило немалых усилий сдержать поднявшуюся в груди волну. Она прошла вдоль позвоночника и выплеснулась через портал четвертого позвонка. Татуированный овал с авторским клеймом Роя едва успел пропустить ее, когда подошла вторая, а потом и третья. Ангел с пуховыми крыльями. Он еще не пал, храня в облике умиротворенную чистоту. Энди чувствовал, как ломит спину, словно отзываются старой болью несуществующие крылья. Мальчишка почти помнил, как они раскрывались, взмывая великолепным изгибом. Он смотрел на фигурку и думал о том, как же много весит грех. Он тяжелее, чем кажется, и уже никогда… никогда он не сможет… не ощутит дрожь расправляющихся белоснежных перьев. — Энди, — тихо позвал охранник. — Энди. — А? Да? Что? — ответил парень, еще не стряхнув с себя паутину сна. — К тебе посетитель. Говорит, что это очень важно и срочно. — Кто? — Не знаю. Какой-то молодой человек. Пустить? — Давай.       Парень поднялся и натянул футболку. Тень боли пробежала по лицу и сорвалась, исчезая. С глади зеркала на него взглянул уставший человек с припухшими кругами под глазами. — Хреново выглядишь, — сам себе признался Энди. — Я бы пожалел платить тебе даже доллар. — На себя смотришь, — словно ответило отражение. — Сам не лучше.       Мальчишка обернулся и растерялся от неожиданности. Алекс. Мнется в дверях, словно нашкодивший котенок. — Привет, — без эмоций поприветствовал Энди. – Ты, наверное, за справкой? Прости, совсем позабыл. Она готова. — Я не могу без тебя, — признался Алекс. — Думал, смогу. Не получилось. — Я — лишь проститутка, — произнес Энди, особо выделяя определение. — Я торгую любовью. По нескольку раз в день. Тебе не нужно это. Поверь, я знаю, что говорю. — Мне все равно. Я понял, что люблю тебя. — Не стоит этого делать. — Чего не стоит делать? — Любить. Любви нет. Я проверял. Это всего лишь иллюзия. Обман плоти, не более. — Мне без разницы, что ты говоришь, потому что я знаю, что сам говорю. Я люблю тебя, Энди. Давай уедем? Далеко. Никто не будет ничего знать… — Знать будешь ты, и знать буду я. Это всегда будет стоять между нами. — Я привыкну. Я смогу. Дай мне время. — Может быть, но я — вряд ли, и время здесь не поможет.       Энди протянул листок с результатами анализов. Только сейчас Алекс заметил содранную кожу у парня на запястьях и синяки на предплечьях. — Что это? — заволновался он. — Ничего. Так. Ерунда. — Тебя кто-то бил?! Если так… — Не так. Меня все только любят, просто каждый по-разному проявляет свои чувства. — Энди, — Алекс притянул к себе парня, крепко обнимая, но Энди взвыл от боли. – Что? — Ничего. Все нормально.       Он попытался отстраниться, но Алекс настаивал, схватив за плечо. Из глаз Энди почти посыпались слезы, и он не смог сдержать еще один вздох со стоном. — Повернись спиной, — настаивал Алекс. — Нет! — Повернись! Хочу увидеть эту твою любовь за деньги.       Он развернул Энди и задрал футболку. Спину мальчишки вдоль и поперек пересекали борозды содранной кожи. Вопросов не оставалось. Любовь за деньги вколачивалась хлыстом. — Уходи, Алекс, — дернулся парень, высвобождаясь из его хватки. — Энди! — Уходи. Мне еще работать всю ночь, чтобы выплатить огромный долг. Возьми справку. Я чист. Так что можешь быть спокоен. — Я не уйду! — Не заставляй меня делать так, чтобы тебя выводили. Мне больше нечего добавить, кроме того, что я желаю тебе найти человека, у которого не окажется таких проблем, как у меня. Прости. Я думал, что для меня еще осталось что-то в этой жизни, но теперь даже рад узнать, что нет. Так проще. Не надо надеяться и ждать.       Энди опустился на кровать, сжав голову ладонями. Внутри беспорядочно шарахались мысли. Они бились о кости, устраивая страшную круговерть. Через центр головы, упираясь основанием в четвертый позвонок, пилоном проходило осознание. Это все. Все! Вот он и прожил свою очередную жизнь. Все уже было, и осталось только дотянуть до самого логического конца. Просто доползти и сгинуть. Желательно на обочине, и что б никто потом не опознал его личность. Жизнь вновь захлопнула перед ним дверь. Что толку стучать, когда по ту сторону — никого? Что толку стенать, раз с той стороны никто не услышит? 1 — Многокомпонентный алкогольный коктейль, включающий пять видов разного крепкого алкоголя. * Вот и все.