Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

26.TWO YEARS…*       Рой вернулся в студию. Он уже понемногу начал забывать, как это возвращаться домой. Тихо. Гостиная напоминает запасник какого-то музея, куда давно не заглядывали служители. Сонно располагаются предметы. Висит слежавшийся нетронутый воздух, и только луч солнца греется на теплой поверхности стола. В доме ни души. Ни животных, ни цветов. Даже мухи не выжили от одиночества и голода. Как-то обостренно слышатся звуки, словно не подходят по формату и наложены из другой реальности. Обостренно шуршат пакеты, скрипит кожа на куртке, и хрустят песчинки на подошве. Душа дома, наверное, где-то спит, не расслышав возвращения хозяина, и Рой ступает осторожно, чтобы не потревожить ее. Почти два с половиной месяца он не был дома, и его флюиды в обнимку с феромонами растаяли, словно их и не было вовсе. Чисто. Даже слишком, чтобы Маккена понял, что так может быть. Холодильник хранит девственную чистоту, и Рою ничего не остается, как отправиться в студию. Он не был здесь тысячу лет. Нет, мало. Три тысячи лет. Точно, три тысячи лет и еще пару дней. Он словно вернулся из какого-то другого мира. Да, и вернулся в другой мир. Нужно время, чтобы они совместились, эти миры, вошли один в другой, проросли венами жизни и опять наполнились смыслом. Рой неспешно прошелся по комнате. Ему нужно вновь привыкнуть, вбить где-то кол и идти от него, как от точки отсчета. Это как после катастрофы, когда понимаешь, что выжил. Один. Случайно. Это почти то же самое, что катиться с оглушающим грохотом по склону, врезаться в дно и чудом уцелеть. Вот он теперь и стоит на этом самом дне, задрав голову, и боится думать, с какой высоты упал. Сейчас придет осознание того, что падал-то он вовсе не один. Вместе с ним рухнула и его жизнь, и его привязанности, и все, что он так любил. Что теперь делать с этим мелким перемешанным боем, Маккена не знал. Он — путник, заблудившийся где-то и шарящий по карманам в желании понять, что в них есть, и на что он может рассчитывать. Студия хранит молчание. Не подсказывает, но и не отвергает. Прими решение сам, и она подчинится, займет твою форму и подстроится.       Треножники с камерами выглядят мертвыми экспонатами в музейном зале древней жизни Роя Гейла Маккены. Шест как распорка доисторического жилища и… Роя передернуло. Наручники. Так и остались лежать, пристегнутые одним кольцом к пилону. Второе кольцо виновато открыто. Не смогло. Не удержало. И он сорвался. Стив. Сегодня воспоминание прошло больнее, чем обычно, хотя Маккена думал о нем каждый день. Как он нужен ему! Рой даже не мог предположить. Ни разу. Ни разу за все… уже больше, чем десять лет. Он не чувствовал, как глубоко в нем обитает Шон. Ходит свободно внутри, но Рой не может дотронуться, словно между ними стекло. Стив ходит там, улыбается, шутит, а Маккена зовет его, но тот не слышит. И Энди не слышит, потому что тоже ходит за стеклом. И муза не слышит. Рой помнит… он видел, как она ушла. Зато свобода рядом. Везде. В каждом углу. Хочешь, пей ее рюмками. Хочешь, черпай ведрами. Хочешь, бери веревку, мыло и иди, топись в ней. Она проглотит без отрыжки и даже не заметит.       Рой взял фотоаппарат. Погладил ладонью. Поднялся на подиум и заглянул в глазок. Квадрат с крестиком посередине. Когти его ловушки. Они словно выстреливают, чтобы схватить цель, пригвоздив ее к вечности. Впиваются, парализуют ядом и сковывают, чтобы никогда больше жертва не смогла шевельнуться. Это — верный сокол Маккены, дрессированный на захват. Он готов рвануться по первому щелчку объектива, чтобы в следующее мгновение снова повторить бросок. Наручник на шесте. Щелчок. Кадр. Не то. Не достает света. Еще щелчок. Кадр. Не то. Не хватает одиночества. Еще попытка. Опять не то. Потерян смысл. Снимок за снимком, и на всех просто шест и просто наручник. А еще шок. От того, что в картинке нет объема. Рой рвется. Зря. На всех кадрах просто шест и просто наручник. И это не катастрофа. Это посткатастрофа катастрофы. Уже и пот бежит по спине, и шум в ушах, а на снимках бессмысленная металлическая труба, и на ней не понятно какого рожна неуместно прицеплен наручник. Труба и наручник. Ну, сцеплены. Ну, металлические оба. И что? Мало ли, что с чем сцеплено? Повод все подряд снимать? С таким же успехом велосипед привязан к забору, поводок пристегнут к собаке, а затычка для раковины приделана к цепочке. Просто снимай, просто и получится. Взгляд художника тем и отличается, что «просто» не его категория. Он будет кромсать себя, рвать жертву, членить, копаться в кишках, пока не найдет и не выволочет на свет ту мельчайшую крупицу, ради которой и пошел на вскрытие.       Нет, только не это. Рой расстроен. Уничтожен. Он же так скучал, так мечтал, как снова начнет снимать. Это вернет жизнь. А к ней приложит смысл. И вместе они станут тем кислородным коктейлем, который позволит ему дышать. — Где ты? — Маккена не знал, произнес ли он это вслух или только подумал.       Он не ждал ответа. Скорее знал, но ему ответила тишина. — Пытаюсь понять, ты ли это.       Рой оглянулся. Вернее, ему так показалось. И слышал ли он голос или это наваждение? — Не может быть. — Раз не может, зачем спрашивал? Ты же звал меня, я ведь не ослышалась? — Я скучал. — Знаю. — Хотел вот поснимать, не вышло. — Вижу. — Не хочешь взглянуть на снимки? — Зачем, раз не вышло? — Я думал, ты не вернешься. Боялся. — Я думала об этом, но… я хочу тебе помочь. Теперь я точно знаю, что нужна тебе. — От меня отвернулись все. И ты тоже. — И я тоже. Ты же сам так хотел… — Почему тогда? — Ты знаешь теперь, что виноват. Значит, есть шанс что-то исправить. Считай, я — первое, что ты вернул. — Спасибо.       Рой понял, что действительно скучал. Муза. Как давно он не видел, как непослушно скатываются с плеч крутые локоны ее рыжих волос. Он забыл, как плывут и растворяются неровные колечки дыма, когда она курит. А звон малюсеньких бубенчиков на браслетах вокруг щиколоток? И шуршание платьев? Маккена потянул носом воздух. Чуть уловимый запах ароматного вишневого табака и лаванды коснулся тончайших струн его внутренней арфы, и она завибрировала, пробуя первые ноты едва различимой музыки воспоминаний. — Снимки отвратительные, — словно зевая, произнесла муза. — Ты прав. На редкость отвратительные. — Не понимаю, почему… Я — как ребенок, который только пробует карандаш. — Твой карандаш сломан. Смотри душой, чтобы услышать внутреннюю суть. Ты должен чувствовать, как она звучит. Скажи мне, что ты видишь?       Рой задумался. Он смотрел на наручник и понимал, что эта самая суть где-то рядом. Она здесь. Просто прячется за пленкой воздуха. Он почти слышит движение ее крыльев, но она неуловима. — Свобода и несвобода, как начало и конец… — Да, но это не совсем то, что ты ищешь. Еще. — Тленность. — Не то. Еще. Какое отношение к этому имеешь ты?       И Рой понял. — Одиночество. Крик одиночества. Вопль. — Вот. Теперь возьми камеру и сними его. Сними так, чтобы оно выло, вопило, скулило. Взорви им картинку.       Муза говорила, и голос ее пропитывался нотами страсти. Она заражала ею Роя, и он заводился. Подобно створкам объектива одна за другой щелкали и открывались створки его души. Адреналин пропитывал кровь, и она густела, заставляя сердце очнуться. Муза ступала босыми ногами, и Маккена вновь слышал легкое позвякивание бубенчиков. Он снимал. И шест, и наручник истекали одиночеством. Бесконечным. Бездонным. Безвременным.       Рой вышел из машины и направился к дверям клуба. — Привет, Билл. — Боже мой! Какие люди! И без охраны! Тебя долго не было… — Путешествовал. Вокруг света. — И как там свет вокруг? — Однообразен. Могу войти или вызовешь Стива сюда?       Рой мялся в дверях. Дать бы ему в руки шапку, и он вполне сошел бы за просителя к царю. Стив работал за столом, не сразу обратив внимание на посетителя. — Да, — машинально бросил он, не поднимая головы от бумаг. — Здравствуй, Шон.       А вот это уже было неожиданно. Неожиданно так, что Стив даже вздрогнул. На пороге стоял Рой… и не Рой. Нет, конечно же, Рой, но только тогдашний, каким был еще пару лет тому назад. Шон смерил его взглядом, взвесил в уме, прикинул, как ему к лицу черная шелковая рубашка в мелкую светлую гусиную лапку и пришел к выводу, что… ну, то есть к тому, что обычно думают мужчины геи, бросив взгляд на того, кто хоть как-то отвечает их эротическому представлению о мире. Нельзя сказать, что Шону нравился какой-то определенный тип Роя. Это будет не совсем правдой. Вернее, совсем неправдой, потому что Рой нравился ему любой. Трезвый, пьяный, больной, здоровый. Это были разные ипостаси того Роя, который определенно при совокупности недостатков все же был идеальным. Просто эта его идеальность, видимо, имела достаточно жидкую консистенцию и стекала при малейшей тряске то в одну, то в другую сторону. В общем, Маккена был настолько разнообразен, что в каком бы он состоянии ни был, всегда чего-то не хватало. Когда он был трезв, не хватало пьяного куража. Когда был пьян, не хватало трезвой рассудительности. Если был болен, куда-то пропадала уверенность, нанизанная на самоуверенность, и так дальше, следуя от пункта к пункту бесконечного списка. Маккена — как соль. Коли мало его, все становится однообразно безвкусным. Ну, а уж если переизбыток, он ощущается везде. Но все же какая-то главная его внутренняя субстанция оставалась незыблемой, и всякий раз попадая в нее, Стив начинал плавиться. — Проходи, — произнес он, понимая, что это что-то не то. Настолько не то, что теперь он не знает, как это исправить. — Прости, — сказал Маккена, и Шон почувствовал, как давно хотел сделать именно это.       Безусловно, он будет скрывать. Другой вопрос — долго ли? А как он мог не простить? Не простить кого? Роя? Узнай он про это, сам бы себе не поверил. Даже, если бы он усердно тренировался все это время, то теперь понял бы, что не достиг ровным счетом ничего. Маккена мнется в дверях, и если удастся не признать, что он — милашка, то не удастся признать уже ничего.       Стив сделал неопределенный жест рукой. То ли приглашал войти, то ли дарил половину мира, то ли пытался оставить для себя пути к отступлению. — Кофе? Или что покрепче? — Что покрепче, — подтвердил Рой, и Шон понял, что терпит крушение.       Посыплись надежды, а за ними заныли точки, на которых они только что крепились. Мгновение прощелкало кучу более мелких мгновений, и… — Ристретто (1). Двойной.       И вот в этом весь Рой. Сначала опустил, утопил, а после резко выдернул и встряхнул. А, да. При этом еще и пожал плечами. Пошутил. Пожалуй. Ну, а раз выдернул, то и… это он тоже делает просто так… потому что так только Рой и делает. Только Рой.       Сорвался. Сгреб Шона и поцеловал. Продолжительностью в пять минут. Как-то совсем не целомудренно. Можно сказать, в пол силы и в пол глубины, но достаточно ясно давая понять, что не рассчитывает ни на что, кроме прощения. Просто не потерпит другого.       Стив не заметил момент, когда в карих с зеленой россыпью брызг глазах сузились черные кружочки. Сузились, чтобы скрыть, как в глубине из тлеющих угольков вспыхнули фейерверком озорные искры. Шон не ожидал… Да, какая разница? Разве хоть раз Рой объявлял заранее, что нападает? У него свои правила, в которые никогда не входили переговоры о помиловании.       Весна в этом году вылилась с азартом. Видимо, природе порядком надоело серое уныние вокруг, и она то ли всем, то ли себе сделала подарок. Теплые, пахнущие летом дни вечером смущались своего буйства, позволяя вечерней прохладе чуть навести порядок. С наступлением утра все вновь смешивалось, вспенивалось и шло кувырком. Природа ребенком резвилась в этой чехарде, позабыв, что ей уже не один миллион лет.       Дженнифер сидела в саду, наслаждаясь оплавляющимся днем. Она читала какой-то роман, чуть покачиваясь на качелях, и ждала Энди. Снотворное содержание книги с завязшем в трясине сюжетом позволяло ей параллельно думать. Она несколько раз пробежала взглядом пару страниц, но вряд ли смогла бы пересказать, о чем шла речь. Единственное, что она смутно помнила, что героиня была в чем-то желтом, верхом на лошади, у которой было что-то непонятное с расцветкой. Вечер крал содержание, накидывая на книгу невидимую ткань из сгущающейся серой органзы. Прохлада тонкими иголками проникала сквозь кожу, нитями протягивая за собой волнение. Время тянулось и растягивалось, а Энди все не было. В волнение потихоньку вплеталась нить обиды. Двадцать восьмое апреля. День рождения парня. Такое сказал. Джен никогда ничего не говорила об этом, тайно готовя сюрприз. Мальчишка тоже ничего не говорил, словно его вовсе не интересовал этот день. Уставшая от ожидания еда вяла, свечи давно сгорели, да и ночь лениво расположилась дремать до утра. Дженнифер села за стол, налила вина и задумалась. Она размышляла о своей жизни. Думала и понимала, что судьба подарила ей праздник. Почему-то вспомнился Хемингуэй. Праздник, который всегда с тобой. Не всегда. И как любой праздник он должен когда-нибудь кончиться. Нелепо думать, что Энди останется навсегда. Мальчик, у которого не было детства, не было отрочества, и юности тоже не было. Мальчик, который видел так много и в то же время не видел ничего. Взрослый мальчик, изведавший самые глубокие глубины жизни. Когда-нибудь должно наступить время, когда он захочет перечеркнуть эту жизнь, стереть ее из памяти и начать сначала. Четыре татуировки всегда будут напоминать ему об этом времени, и кто знает, какие чувства вызовут воспоминания о ней самой. Дженнифер вдруг стало очень грустно. Капли Дождя прав, объясняя Энди теорию о кольцах, и женщина отчетливо ощутила свое кольцо, застрявшее в кольце жизни парня. Чтобы они расцепились, надо перестать любить, но как? Любовь — это жертвенность. Тот, кто любит, жертвует ради любимого всем, чем может. Именно это и делает Энди. Осознание словно опрокинулось отрезвляющим потоком. Как же он должен любить, раз жертвует стольким? Даже теперь, так далеко от Роя, парень отдает ему все, что у него есть, и Джен почувствовала, что почти ненавидит Маккену. Даже издалека Рой держит Энди, гнет его кольцо, но мальчишка даже теперь не хочет… именно не хочет высвободить его.       Дженни словно вышла из тумана. Она поняла. Она все поняла. Когда придет время, она отпустит Энди. Она не будет его держать именно потому… именно потому, что любит. Он не должен знать, он никогда не узнает, будет ли она вешаться, топиться или выбрасываться из окна, если не найдет другого способа отцепить свое кольцо. Но это потом, а сейчас у нее есть еще время, пока парень не наберет необходимую сумму.       Утро наступало утомительное и нервное. Дженни чувствовала разбитость. Всю ночь она провела без сна наедине с мыслями и чувствами. Неизвестность и волнение истерзали ее, и она решила отправиться в клуб. — Он так надрался вчера, что Смит чуть не вызвал врачей откачивать его. — Он же совсем не пьет, — разволновалась Дженнифер. — Мы тоже так думали, но вчера его словно сбило с катушек… — Где он? — Дрыхнет у себя. Бесполезно его трогать. Думаю, не всплывет до вечера. — Я хочу его видеть. — Не уверен, что… — Я хочу его видеть! В конце концов, это свободная страна, и я не уйду, пока не увижу, что с ним все в порядке. — То же мне музейная невидаль! Желаете осмотреть этот обморочный труп? Устроить для вас экскурсию? — Цена входного билета? — гневно спросила женщина, понимая, что только так ускорит дело. — В свободной стране, свободные цены.       Дженни сунула охраннику купюру, жестом показывая, что желает идти немедленно. Мужчина проводил ее до комнатушки парня и открыл дверь. — Прошу. — Спасибо. Я вас больше не задерживаю, — сказала она жестко, тоном, не терпящим возражений.       Энди, раздетый наполовину, лежал на животе, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Вторая рука безвольно свисала с кровати. Волосы жесткими высохшими прядями липли к шее, а на плече… Сокол казался псом, охраняющим покой хозяина. И на спине этот знак из трех букв. РГМ. Почти, как отметина зверя. Знак вампира. И теперь, когда он нанесен, Энди уже не отцепить свое кольцо. Рой Гейл Маккена. Что за яд ты впрыснул в кровь парнишки, что теперь он одержим тобой? — Энди, — негромко позвала Дженнифер, теребя мальчишку. — Энди. — М-м-м, — он простонал, так и не шелохнувшись. — Энди. — Не хочу. Оставьте меня, — его слова заплетались, больше напоминая бессвязный бред.       Женщина еще потеребила парня. Бесполезно. Он так и не смог всплыть из глубин алкогольно-бредового состояния. Дженни беспомощно села рядом. Ей было как-то непонятно неуютно внутри. Скоро год, как она знает его, но никогда не видела в таком состоянии. Она огляделась. Так вот каково оно, его обиталище? Чистота и нищета, и чего из этого больше - определить невозможно. Малюсенькая комнатка, площадью метров восемь с натяжкой. Небольшое окошко почти под потолком, в которое вряд ли заглядывает солнце. Да и неба не видно из-за нависающего козырька крыши. Стол. Стул. Кровать, которая должна была закончить свой век еще лет десять назад где-нибудь на задворках городской свалки, но так и застряла здесь ровно посередине между чьим-то домом и помойкой. Шкаф с наезжающими друг на друга дверцами, едва выдерживающий геометрический контур. Вырезки из журнала на стене с фотографиями Маккены и его полотен. Дженнифер вглядывалась в бумажное лицо креативного фотографа, пытаясь понять, что в нем такого, что мальчишка крошит свою жизнь и не жалеет об этом. На стене кольцо с двумя ключами от недешевого замка. Дженни почти не верила своим глазам. Коробка из-под обуви на столе, в которой несколько тюбиков с кремами и полупустой флакон туалетной воды. Не дорогой. Его запах. Поэтому дорогой. Вот оно, обиталище бога секса, которому удается отложить около двадцати тысяч долларов в месяц. Как же он живет? Джен поняла, что не знает, как ответить на этот вопрос. Боже мой! Ей почти стало дурно.       Джен не заметила, как прошел час. Сумятица в голове немного улеглась, и она вновь начала думать. Получалось не очень. Ну как стянуть в одну точку два противоположных полюса? Как соединить минус и плюс? Она не знала. Энди знал. Всегда такой элегантный, аккуратный… как ему удавалось не сломаться, не согнуться? Как? Где он черпал то счастье, что так щедро раздавал? Где кучей оно навалено, что его слишком много для одного? Ответов не было, как не было ничего, кроме разящей нищеты. — Дженни?       Дженнифер вздрогнула, услышав сонный вопрос. Энди смотрел воспаленным помятым взглядом уставшего больного человека. — Я волновалась, — она постаралась улыбнуться, но это оказалось нелегко. — С днем рождения. Пусть с опозданием, но все же. — Прости. Я забыл об этом. — Ничего. Что случилось? Мне сказали, что тебе было плохо?       Парень сел в кровати. Ему было неловко. И действительно плохо. — Не верь никому. Я в порядке. — Можешь не объяснять. И сама вижу. Просто я ждала вчера. Хотела отпраздновать с тобой… — Я неправ, — Энди опустил глаза. — Ты ведь платишь. Я верну деньги… — Если хочешь меня оскорбить, валяй…       Сленговое слово резануло слух, как-то неуместно отпечаталось, ушло, но оставило послевкусие. Горьковатое и очень холодное. Это не ее слово. Оно так не похоже на Джен, и от этого слышится обостренно. — Мне казалось, мы друзья, по меньшей мере. Вижу, что с тобой ничего серьезного. Я, пожалуй, пойду. Отдыхай.       Он действительно обидел ее. За что? За то, что ей не безразлично, как еще без тормозов жизнь обтерла его? — Не уходи.       Энди догнал ее в дверях, обнял со спины и прижался. — Не уходи. Прошу тебя.       Упали мгновения, но они продолжали стоять. Молча. Так много объясняя друг другу. Дженнифер чувствовала едва уловимый запах духов. Слабый, туманный, но это его запах. Она невольно улыбнулась, вспомнив флакончик… там, на столе, в обувной коробке. Недорогой флакон в коробке из-под дешевых кроссовок. — Ты лишился праздничного ужина, но если сейчас не соберешься, лишишься еще и подарка. — Главное, я не лишился тебя.       Они разговаривали тихо. Почти шепотом, словно каждый из них оправдывался. И каждый действительно оправдывался. Он — с одной стороны, она — с другой. И это позволяло им встретиться посередине. — Прости. Не думал, что ты знаешь. Я не хотел, чтобы кто-нибудь знал. — А я и не знаю, потому что ты не хочешь. У меня есть просто подарок. Просто к обычному дню. Просто потому что, мне кажется, он бы тебе понравился. Ничего особенного. Сувенир для друга. На память.       Энди вышел из душа. Солнце ребенком плескалось в кувшине на столе, преломляя в резных гранях цвет свежевыжатого сока. — Не знала, что ты будешь на завтрак, — улыбнулась Эдда. — Заказала на свой вкус. — У меня так болит голова, что я даже думать о еде не могу. — Ты не думай. Посмотри. Она легкая.       Энди приподнял крышку. На блюде лежала маленькая коробочка. — Что это? — парень тянул время, пытаясь понять, как реагировать. — Знаешь, — грустно произнесла Дженнифер, — когда-нибудь наступит время, когда ты покинешь эти края, чтобы двигаться дальше. Никто не знает, куда закинет жизнь, и какой стороной повернется к тебе. Надеюсь, самое трудное и печальное ты оставишь здесь. Для меня невыносимо думать, что и я являюсь частью этого, и что наши отношения начинались с купли-продажи. Ты продавал себя, я покупала… — Дженни, ты не о том говоришь! Перестань! — Открой коробочку.       Внутри, утопленный в алый бархат, лежал перстень. Темно-красный, почти черный рубин обрамляла гладкая золотая оправа. Кольцо выглядело элегантно и неброско. — Это камень твоего знака, — пояснила миссис Эдда. — Он защитит тебя. Рубин — мудрый камень, в то же время это — минерал силы и горячей крови. Здесь недалеко есть темпл (2) кришнаидов. При нем живут монахи-отшельники. Они знают толк в камнях и сами его подбирали, я лишь показала твою фотографию. Мне хочется подарить его тебе в день рождения, чтобы всегда, где бы ты ни был, он хранил и оберегал тебя. — Спасибо, Дженни, — голос Энди дрогнул. — Мне приятно ощутить твою заботу, но я не могу его взять… — Не можешь? — Понимаешь, — замялся мальчишка, — это не день моего рождения. — Не твой? — У меня нет дня рождения, зато есть день смерти. Я думал, мне не придется никогда признаваться, но этот день — день рождения Роя.       Энди стало стыдно. Если бы он мог, он ни минуты не думая, провалился бы сквозь землю, но он не мог. Джен смотрела на него так, что парень понял, придется давать объяснения. — Понимаешь, — начал он упавшим голосом, — у меня никогда не было документов, и я не знаю даже, когда мне посчастливилось родиться. Я заплатил Даву за то, чтобы он сделал мне хоть какие-нибудь. Вот и сделал день рождения Роя днем своего рождения. Тогда я провел этот день так, как не пожелал бы никому. Еще днем я думал, как выжить, а ночью понял, что не стоит. Рой никогда не считался ни с кем и делал все, как считал нужным. Вот прошел год, и я смог объяснить и оправдать все его поступки… все, кроме одного. Даже теперь мне больно думать об этом, а тогда…       Дженнифер подошла и обняла парня. Это было не обычное объятие, она обняла его по-матерински. Она почувствовала несколько толчков внутри его груди, почувствовала, как он старается погасить рождающиеся слезы. — Все пройдет. Еще не время, раз ты не можешь этого забыть. — Почему, Джен? — взмолился Энди. — Разве я похож на вора? На той карточке было всего лишь сорок долларов… Он не хотел, чтобы я взял… вернее, получается, украл. Неужели это так много, и я стоил дешевле? Он же знал, что у меня ничего нет, кроме куртки и джинсов… почему он не позволил взять их?! Это же не четыре тысячи и даже не четыреста, это всего лишь сорок долларов! Но он не позволил! Видимо, моя жизнь стоила столь ничтожно, что эта сумма была слишком велика для нее. Я понял тогда, что раз это слишком дорого за жизнь… я пошел к дальнобойщикам, но они не хотели даже говорить со мной. Смеялись и шарахались, словно я был прокаженным. Они что-то кричали про сифилис, и чтобы я не подходил к ним, а я плакал и просил. Я просто хотел унять страдания. Наконец, один из них сжалился и швырнул мне пятьдесят долларов. День рождения Роя. Мне так хотелось, что бы у него был праздник. Так хотелось, — голос Энди упал, и последние звуки он уже просто прошептал.       Дженнифер тихонько поглаживала парня по спине. — Я рада, что ты выжил. — Когда я умер… я помню… там было так хорошо. Тепло, уютно. Там нет боли. И страдания тоже нет. Со мной разговаривали ангелы, и я забыл обо всем. Я так не хотел возвращаться. — Ничего, — вздохнула миссис Эдда. — Скоро ты наберешь деньги и сможешь обо всем забыть. Во всяком случае, постараться. — Я отдам ему все, — Энди говорил как одержимый. Казалось, он не слышит ее, — включая стоимость куртки, джинсов и кроссовок. Все, до самого последнего цента. Не хочу, чтобы он думал, что я остался что-то должен. Не хочу после чувствовать себя обязанным. — Энди, — мягко произнесла Джен, стараясь заглянуть парню в глаза. — Если Рой и забрал у тебя все, я хочу хоть что-то восполнить. Сегодня двадцать девятое… Прости, я должна тебе признаться кое в чем. Я была в больнице и видела историю твоей болезни. И в полицейском участке видела твое дело… — Но… — Мой муж был достаточно известным в округе человеком. Считай, я посмертно воспользовалась его авторитетом. В три пятнадцать у неизвестного молодого человека наступила клиническая смерть в результате передозировки анальгетиками на фоне обширного перелома ребер, посттравматической пневмонии и распространения гнойного абсцесса. В результате обследования было выявлено, что молодой человек был жестоко избит. При нем кроме банковской карточки на имя Роя Гейла Маккены, часов Ролекс и связки ключей ничего не было обнаружено. Анализ крови позволил понять, что юноша почти ничего не ел по крайней мере на протяжении последних двух с половиной суток. Первый удар сердца зафиксирован через четыре минуты. Продолжать? — Не стоит. — Я вполне могу понять причину твоего вчерашнего состояния, но жизнь не стоит на месте, и сегодня твой второй день рождения. Не обижайся, мне нет никакого дела до господина Маккены, но мне есть огромное дело до господина Джалалли. Это кольцо я заказывала именно для него и рада, что могу преподнести его именно в этот день. С днем рождения, Энди.       Она потянулась, приподнялась на мысках, наложив на губы парня нежнейший из всех поцелуев мира.       Вновь подкрадывалась весна. По расписанию. Как ей и положено. Тихо. Незаметно, но с каждым днем все ближе и ближе. Природа вздыхала, пробуждаясь, и уже можно было почувствовать тепло этого дыхания. Время расслоилось и текло неравномерными ручьями. Вот уже почти середина весны, и все вокруг готовится прогуливается в сторону лета. Спешить некуда, и природа наслаждается обновленным миром. Он выжил в суровых зимних ветрах и теперь горделиво празднует победу. Энди несся, словно летел с горы с отказавшими тормозами. Он так и не выбрался из аэротрубы над жерлом вулкана. Вулкан то притихал, сонно замирая, то вновь начинал клокотать, выплевывая потоки камней и раскаленного пепла. Мальчишка бился, падал, вновь поднимался, вновь собирал себя, отряхивался и летел дальше. Он находился, вернее, пребывал в том состоянии… после второго рождения он быстро повзрослел, очевидно, потому что уже делал это и точно знал, как оно делается. Это такое состояние, когда ты еще являешься тем, кто ты есть, но уже позиционируешь себя, как тот, кем ты еще не стал. Энди хотелось просто жить. Жить так, как живет большинство его сверстников. Просто радоваться, мечтать и быть от этого счастливым. Но он входил к клиентам уверенной свободной походкой и улыбался так, словно мир признал его победителем. Игра с самим собой утомляла, и парень все больше и больше уставал. Он уставал от себя. Уставал от людей. Ему не хотелось ничего, кроме того, что постоянно хотелось спать. Дженнифер отлично это понимала, ссылаясь то на головную боль, то на что-то еще, лишь бы он не мучился после, что опять уснул, не дождавшись ее из душа.       Энди спит, а Дженни лежит рядом и смотрит. Как он спит. Кажется, она знает его пять тысяч лет, но знает двух совершенно разных людей. Он был совсем мальчишкой, когда ворвался в ее жизнь и взорвал ее. Взрыв получился отменным. Остатки разлетевшихся хлопьев все еще летают, не совсем готовые осесть. Он был разительно тощим, бесконечно испуганным и… прекрасным. Прошло время, и он оформился. Походка приобрела уверенную стать, сквозь которую выдавливалась зарождающаяся сексуальность. Черты лица сгладились и подернулись налетом мужественности. Жесты незаметно преобразовались и теперь перешли в категорию определенной дерзости. Парень преврщался в мужчину. Молодого и… прекрасного. И лишь взгляд так и оставался лишенным блеска. Энди смотрел глубоко, словно хотел видеть суть. Тяжесть и тоска. Дженнифер всегда видела их в его глазах. Теперь парень спит. Где-то в соседней комнате трещит проснувшийся сверчок. Понедельник. У мальчишки выходной, и Дженни боится шелохнуться, чтобы не разбудить его случайно. Последнее время Энди приходится нелегко. Теперь он тянет все шоу один. Господин Ким уехал, узнав, что серьезно болен его отец. Кто знает, когда… и, вообще, он вернется когда-нибудь или нет. Шоу в клубе разрослось, превратившись в серьезную программу, и выступление парня нередко растягивается от получаса до минут сорока. Он включил в свои номера то, что в принципе включать было нельзя. И включать было нельзя именно по невозможности технического исполнения. А Энди включил, и плевать хотел, что это невозможно. Дженнифер не разговаривала с ним целых двадцать шесть с половиной минут после того, как он как-то пригласил ее в клуб посмотреть его новый, как он сказал эротик-танец. Начиналось все действительно эротик. Он танцевал реггетон. Причем казалось, что в этом самом реггетоне парень двигает не только отдельно каждой мышцей живота, но и отдельно каждым ребром. И даже отдельными частями ребер. Шест тоже, вроде бы, не вызывал смущения, пока Энди не начал выполнять наверху не больше, не меньше, чем элементы брейка. Он словно издевался над публикой, собрав пучком сердца зрителей и таская их за собой на невидимой леске вверх-вниз, а после сорвался и разом вырвал их. Все почти увидели момент, когда он должен разбиться, а Энди вдруг замер в таких миллиметрах от пола, что волосы коснулись деревянного покрытия. Сначала наступил шок, потом постшоковое состояние, а потом публика еще долго не могла разобрать, где чье в этой наваленной спутанной куче сердец. Дженни пришлось приложить немалые усилия, чтобы вновь запустить свое сердце, выдернув его из глубокого обморока. На обратной дороге из клуба Энди молча смотрел, как она злится, позволяя ей вдоволь этим заниматься. Она даже оказала некоторое сопротивление, когда он обнял ее, но он отстранился и сказал. Как-то вдруг. Вроде бы никак, но совершенно однозначно. — Давай так. Я могу это делать так, что ты ни разу даже не вздохнешь, и тогда после сможешь со мной не разговаривать еще так долго, как захочешь. Однако, я могу это делать и по-другому, и если тебе не удастся не вздохнуть хотя бы раз, ты снимешь обет молчания. Выбирай.       Дженни не ответила. — Отлично. Как я понимаю, право выбора за мной.       И он выбрал. Его выбор гонял ее существо, заставляя шарахаться из стороны в сторону. Она стонала, обливаясь слезами и потом, а он смотрел, улыбался и целовал.       Когда Энди проснулся, Джен улыбнулась. — Я не успела тебе вчера сказать, что звонила Тиа. — Правда?! — обрадовался парень. — Как она? — Говорит, все хорошо. Ее хвалят учителя. Надеется скоро догнать остальных. — Классно. А что Дель? — Дель тоже умница. Сначала ее немножко обижали, но теперь все наладилось. — Я рад. Ты не представляешь, как я рад! — Это хорошая школа. Я же узнавала. Скоро каникулы, и они смогут приехать домой. — Я соскучился уже, — сентиментально признался Энди. — И я просто не мог желать для Тиу лучшей доли. — Ты не поверишь, что она еще сказала! — воскликнула Дженни. — Что хочет выучиться на селекционера, чтобы после создавать новые цветы. Она обещала, что первой же удаче даст мое имя. — Думаю, это будет великолепный цветок. Такой же, как и ты. — Энди, что с тобой? Ты уже несколько дней, словно не свой. Что-то случилось? — Сегодня я положил на карточку последние тысячу пятьсот десять долларов. — Десять долларов? Что за странная сумма? — Два года эти десять долларов стояли у меня перед глазами. Я шел именно к ним, а теперь мне почему-то грустно. — Я хочу знать. Расскажи мне.       Парень встал, медленно прошелся по комнате и остановился напротив окна. — Странно, — отрешенно произнес он, — все это время я думал, что буду счастлив, а теперь понимаю, что это не так. Завтра я отправлю платеж, и все. Связь оборвется. Эти два года я был связан с ним, потому что все, что я делал, я делал для него, и это имело смысл. Я так ждал этого дня, а теперь не рад ему. — Почему, Энди?! Тебе не надо будет больше принуждать себя.       Но мальчишка, словно не слышал ее. Он ушел за своими мыслями так далеко, что почти растворился там. — Когда я очнулся там… в вагоне и пытался сообразить, что делать дальше, я понял… Я чувствовал только боль и голод. Я порылся в карманах. Там лежала карточка Роя и десять долларов. Я не знал, где я и сколько времени прошло. Не знал, что делать и на что надеяться. Эта карточка и купюра – все, что у меня было. Я шел наугад и вдруг почувствовал запах кофе. Знаешь, когда я впервые оказался у Роя дома, в туалете лежало мыло. Его запах показался мне божественным. И запах того кофе тоже показался мне божественным. Я вошел в кофейню. Там было тепло и уютно, а на прилавке лежали булочки. Я купил Эрл Грей. Я люблю этот чай, и он был намного дешевле кофе. И булочку. Теплую такую и покрытую сверху такой нежной розовой глазурью с разноцветными крошками.       Энди замолчал и задумался. Дженнифер видела, как линия досадной улыбки тронула его губы. Он не замечал, как часто моргал, видимо, стараясь отогнать подступавшее волнение. — Я никогда не знала, что ты любишь Эрл Грей. Ты заваривал все, что угодно, кроме него. Ты его ни разу не взял. Почему? — Я не мог. И, наверное, никогда уже не смогу. Я теперь много, чего не смогу. Я ушел слишком далеко от того времени. Нельзя войти в одну и ту же реку, как нельзя вернуться в одно и то же время. И Рой, и булочка, и Эрл Грей — это то, чего у меня уже никогда не будет. Это все уже слишком далеко. Завтра, после того, как мы отправим деньги, я пойду к Каплям Дождя и попрошу покопаться в карманах своей души, чтобы понять, что у меня осталось после того, как меня почти разметал этот великолепный шторм, царственный ураган, и осталось ли там хоть что-нибудь. Карточки там точно нет, но, может быть…       Энди обернулся и улыбнулся. — Великолепный шторм? — не поняла Джен. — Ты о чем? — Рой Гейл, — пояснил парень. — Royal Gale (3). Он таковой и есть. Он потому таковой и есть, что он – Рой, и он — Гейл. Я чувствую его в последнее время слишком сильно. Иногда кажется, что можно просто закрыть глаза, чтобы ощутить, что он рядом. Я почти слышу его дыхание и запах. — Как бы там ни было, ты теперь не будешь никому ничего должен, и это уже много. — Буду, Дженни. Ничего не изменится, и я продолжу делать то, что делал. По крайней мере, еще какое-то время. Есть у меня еще дела. К тому же Тиа… — Я считаю Тиу дочерью! И Дель тоже! Я сама позабочусь о них, и ты не сможешь мне в этом отказать, потому что я не хочу, и потому что ты не всемогущий, и имя твое далеко не Omnipotent (4)!       Джен опустила глаза и принялась нервно теребить пальцы. Спорить с Энди бесполезно. Она уже давно поняла это. Она тоже так давно ждала этот день, но он наступил, чтобы обрушить ее надежды. И завтрашний день настанет и уйдет, и следующий, но ничего не изменится, и он не станет облегчением для парня. — Дженни, — ласково позвал Энди, но она лишь отвернула голову. — Джен. — Не говори мне ничего. Ладно? — Даже того, что я хочу заняться с тобой любовью?       Стив застал Маккену в великолепном расположении духа. Рой не сказал ему, что ночью опять мучился коликами в сердце. Шону знать необязательно. Начнет нервничать, опять проявляя родительское беспокойство, начнет выносить мозг, прессовать, гнуть, а Рою все это совершенно по… в общем некстати. Он делает Энди подарок ко дню рождения. Мальчишке будет двадцать. Пусть он далеко, и никогда не узнает об этом, это ничего не меняет. Этот день все равно наступит, и Маккена сделает подарок. В последнее время он перевозбужден, в результате чего его опять немножко совсем много. То ли Кундалини (5) в нем как змея разворачивала кольца, чтобы потянуться, ее расперло, и она давила изнутри, то ли какая-то иная сила, но Рой опять невыносим. Наверное, он решил замучить мир, потому что именно этим и занимается. На мир ему плевать. Даже, если он рухнет, Маккена вряд ли заметит. Ему некогда. Он делает выставку. Муза уже давно просит пощады, но он даже не начинал ее слушать. Клуб трещит от его присутствия, потому что Маккена заполняет его везде, одновременно и плотно. Стив тоже чувствует усталость, потому что понятие Роя о круглосуточности дружбы накрыло его не одним колпаком. Маккена одержим идеей и творческим экстазом. Энергия в нем уже не умещается, выплескиваясь неравномерными и мощными импульсами. Наверное, в такое время и в таком состоянии вампир высасывает жертву, а маньяк убивает. Рой — ни то, ни другое. Он хуже. Он почти добил и высосал сам себя, но… Его падший ангел действительно великолепен. Кажется, Маккене открылась суть вещей, потому что он входит в нее целиком и без труда. Снимки настолько нестандартны, что пугают неприкрытым совершенством. Каждый блик на щеке, каждый ноготь, каждая ресница Энди досконально фиксируют шоковое состояние момента падения. Ангел действительно падает, рушится, меняя бессмертие на грех. И в каждом полотне сам Рой. Он по-настоящему любит свое детище, вылизывает его, вырывает из себя, исторгает, словно у него тяжелейшие роды. Он дает ему судьбу, не зная, что она дана ему давно. Его ангел рухнул по-настоящему.       В студии творится хаос. Бурлит, вспенивается, переливаясь в гостиную, но Рою плевать. Он не видит, потому что ему опять же некогда. И не слышит, потому что это неважно. У него рушится ангел, и какая разница крошится мир вокруг или нет? У него падение ангела. Ольга терпит и лишь несмело жалуется Стиву, но Стив бессилен, и Ольга вновь молчит. Рой работает. Вне условностей, плоскостей, измерений. Он вне времени и пространства. Он там. Внутри своих снимков. Он тоже падает. Вместе с Энди.       Только тогда, когда Стив подошел вплотную и коснулся плеча Роя, тот вздрогнул. — Мог бы сообщить, что приехал, — принялся укорять Маккена. — Так от испуга и умереть можно. — Я кричал еще снизу, только… К тому же, тебе не грозит, ведь тебе же некогда. — Снизу? Не слышал. — Я должен удивиться? Сделаю вид, что это так.       Рой оторвался от монитора и развернулся к другу вместе с креслом. Шон стоял, заложив руки в карманы и чуть склонив на сторону голову. — Рой. — Знаю, мама. Ты пришла сказать, что я опять где-то по полной программе обгадился. — Я пришел сказать тебе… — Стой! — перебил Рой. — Не двигайся! Я хочу посмотреть на тебя.       Он рассматривал… Нет, он любовался Стивом так, словно видел впервые и теперь пытается запомнить образ и неподражаемость первого мгновения. — Я уже говорил тебе, что никогда не видел более совершенного лица? — спросил Маккена мурлыкающим голосом, словно смазанным полутора литрами жирной сметаны. — Нет. Впервые слышу, — передразнивая, ответил Шон. — А я уже говорил тебе, что выставки не будет? — В смысле? — Уверен, ты до нее не дотянешь. Ольга жалуется, что у тебя в желудке кроме трех литров кофе и полтонны никотина ничего. — Там еще осадки реактивных наркотиков, разве она не сказала? — Рой, так нельзя. — Обещаю, мама, — в необъятной улыбке расплылся Маккена, — через неделю, как только откроется выставка, я освобожу там место для чего-нибудь еще. Что там с прессой? — Осталось пригласить только представителей эскимосов и знающих хотя бы половину алфавита апачи. — Знаешь, что самое обидное? — начал Рой. — Если Энди не увидит информацию хоть на каком-нибудь засушенном листе юкки. Ведь это все для него? Так? — Я готов продать душу дьяволу в обмен на то, чтобы он узнал об этом. — Надеюсь, ты не о дьяволе? Не сомневаюсь. А есть еще, что продавать? Но пока она еще при тебе, давай-ка поедем в клуб, иначе компьютер того и гляди взорвется. Хоть он и техника, но твое нашествие выдерживает с трудом. — Ты прав. Устал, как собака. Если б мог, сдох бы прямо здесь и сейчас. — Хочешь, останусь с тобой до утра? Ты хотя бы выспишься. — Здесь? С тобой до утра? И что б я выспался? Смешно, правда? Несовместимо как-то. Либо выспаться, либо с тобой до утра. — Рой, ты — монстр. Ты — киборг, и ты затрахал меня насмерть. Есть третий вариант. Выспаться со мной до утра. Все очень просто. — Тогда в клуб! — воскликнул Маккена, звонко шлепнув себя по коленям.       Рой прекрасно двигал время. Оно словно стало придатком к его образу жизни. Он спал, когда хотел. Не спал, когда не хотел. И при всем этом чувствовал себя прекрасно. Его не смущало ничто. В людях он не нуждался, и какой режим жизни они выбирали, его не интересовало. Если они всем скопом желают спать в темноте, именно тогда, когда можно почувствовать вибрацию самых тончайших граней и услышать шуршание самых потаенных чувств, это их проблемы. Если их не интересует пик самой высокой концентрации крови, то вряд ли Маккене есть до этого дело. Он спокойно вернулся утром, спокойно лег спать и уснул так же спокойно. Пять вечера никак не смутило его, как время пробуждения. Он проснулся, потому что хотел этого, и не по какой иной причине. — Завтрак готов? — весело спросил Рой, спустившись в гостиную. — Добрый день. — Доброе… день, Рой, — ответила Ольга, понимая, что заблудилась во времени. — Шестой час. — Отлично. Не так поздно для завтрака. — Если учесть, что после семи вы не желаете потреблять углеводы, не знаю, как вам успеть их переварить. — Да-а-а. Это серьезная проблема на пути к совершенству, но есть выход. Не буду их употреблять после следующих семи. Так что не заморачивайтесь и дайте поесть что-нибудь. — Вы — великий комбинатор, господин Маккена. Наверное, когда-нибудь вам удастся одурачить весь мир. А если честно, с нетерпением жду вашу выставку. Жаль, что мальчик ее не увидит.       Сколько раз Ольга давала себе слово, не затрагивать эту тему! Сколько раз после ругала себя, но… Энди продолжал невидимо обитать в этом доме, и Ольга скучала. — Что пишут о мире? — спросил Рой, цепляясь взглядом за стопку свежих газет. — Ах, да! — спохватилась женщина. — Совсем забыла! Хорошо, что вы напомнили. Здесь прислали квитанцию на какой-то крупный перевод. — Крупный перевод? — удивился Рой. — Неужели человечество вносит предоплату за мои труды?       Он изучал квитанцию, но было видно, что это требует определенных усилий. — Триста пятьдесят одна тысяча десять долларов? Более немыслимую сумму трудно себе представить. Я, конечно, все понимаю, но десять долларов? Должно быть, здесь какая-то ошибка, если только где-нибудь случайно не помер какой-нибудь неизвестный мне родственник. Весьма странно. — Если вы желаете гадать, могу налить вам кофе без ситечка. Гадают же как-то на кофейной гуще. — Ладно, десять долларов подождут. Надеюсь, это стоит того, чтобы не оказаться розыгрышем. Думаю, отправители что-то напутали с адресом, и мы скоро в этом разберемся. — Но если только Гейлы Маккены живут во всех домах, можно думать. Здесь ваш адрес и имя. — И все же я, пожалуй, сначала выпью кофе. Он кажется мне реальнее, чем такая неожиданная удача. — Вам стоит поторопиться, иначе вы рискуете мучиться догадками до следующего дня.       Рой отправился на почту, не ожидая, что вернется так скоро и… Он был мрачнее тучи. Если сказать, что на нем не было лица, это не сказать ничего. Его словно не было самого. Наверное, это счастье, что Ольга уже ушла, и у него есть возможность собраться с мыслями. Возможность есть. Только собирать, похоже, нечего. Миссис Дженнифер Эдда. Литл Рок. Эти пять слов мантрой оборачивались у Роя в голове, и с каждым заходом они штопором входили все глубже и глубже. Внутри сознания Маккены что-то с грохотом рушилось, и он не мог понять что, потому что оно разбивалось вдребезги. Сердце рвало постромки, словно чуяло что-то. Неясное осознание прокатывалось жесткими волнами по коже, вздыбливая волоски, и что-то острое вдавливалось в одну и ту же точку внутри. Энди. Подсознание просчитывало миллион вариантов ответа, предлагая поставить галочку в бесконечном списке. Миссис Дженнифер Эдда. Литл Рок. Миссис Дженнифер Эдда. Литл Рок. Четыреста пятьдесят километров исчезали, сплющивая расстояние зеленой линией на осциллографе. В голове повторялось: «Нет, он не мог», а после: «Не волнуйся, я помню. Ты ведь говорил. Аппаратура и Стив… Я бы оплатил, Рой, но, боюсь, я сейчас немного как бы не очень богат…, но и она не слишком дорого стоит. Ею вряд ли что-то оплатишь. Так что тебе придется немного подождать, пока…». Неужели два года… Рой не ожидал, что помнит эти слова, но он помнил…       Подводила гравитация. Земля словно уходила из-под ног, позабыв о силе своего притяжения. Нарушались законы равновесия, и Маккена не мог сделать и шага. Энди. Он сделал. Перешел, только другой стороны улицы отсюда не видно. Да и перехода в этом месте тоже нет, но он перешел. Разве не это ты требовал? А, Рой?       Асфальт гасит скорость. Он кажется вязким, и время вязнет в нем. Рой почти уверен, он никогда не доберется до этого проклятого Литл Рока. И какого черта кому-то приспичило заложить его в такой глуши? Что им двигало, этим идиотом? Еле ползут столбики с отметками расстояния, их словно стало меньше, и они так далеко друг от друга. Город — как горизонт. Кажется, чем дольше едешь, тем он дальше, словно время раздвоилось и ускользает само от себя. Что-то нарушилось в нормальной круговерти вещей, и вечер воровато гасит свет. Рой настаивает и, наконец, вдалеке появляются первые рассеянные огоньки. * Два года. 1 Очень крепкий напиток. 7,5 грамм кофе заваренного в 75 мл. воды. 2 Храм. 3 В переводе с английского Royal- великолепный, царственный, Gale — шторм, штормовой ветер. 4 Всесильный, всемогущий (англ.). 5 Сила, описываемая покоящейся свернутой, как змея, тремя кольцами, в полости, расположенной в основании позвоночника. О ней всегда говорят как о фундаментальной силе, или энергии. Обычно она покоится в своей обители, и ее голова закрывает узкий канал, поднимающийся вдоль позвоночника Каждая чакра, оживленная ею, приходит в состояние возбуждения, что приводит к совершенствованию определенных ощущений и способностей.