Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

28. GO AWAY! * — Садись, Джек, — предложил Энди. — До утеса не близко. — Земля дает силы. Мне они очень нужны. Сегодня сойдутся четыре ветра. Южный, западный и северный — твои, и мой восточный (1). — Какие ветры, Джек? Что за день-то такой? У меня вот-вот лопнет голова! При чем здесь ветры?!       Старик остановился и серьезно взглянул на парня. — Слезай, — сказал он жестко. — Иди пешком. Тебе тоже нужны силы. Ты вызвал ветры, значит, ты готов. — Да к чему я готов, Джек? — взмолился Энди. — Ты готов жить. Если бы я знал раньше, я бы сотворил мандалу, но времени нет. Я отдам тебе то последнее, что еще могу дать. — Сумасшествие. Мир слетел с орбиты… — Мир на месте! Скажи мне одну вещь, если ты веришь мне, готов ли ты подчиниться? — Я ничего не понимаю, но будь уверен, я сделаю все, как ты скажешь. — Идем. Времени мало.       Энди шел за шаманом и понимал, что ничего не понимает. Джек что-то говорил… или не говорил про эти самые ветры. Тогда откуда он знает? Парень чувствует, что знает. Нужно только сосредоточиться, чтобы опознать это самое знание. Ветры… ветры… Восточный ветер. Серьезная субстанция, но как-то не достает информации, чтобы понять, к чему здесь ветер, и тем хуже — восточный. Курнуть бы датуры, тогда и ветры по сторонам света расстановятся, а на сухой воспаленный мозг… И тут Энди вспомнил. Точно! Он вспомнил! — Джек, стой!       Капли Дождя обернулся и взглянул ему в глаза. Мальчишка чувствовал, как взгляд старика входит в него. Осторожно. Медленно, словно спрашивает, можно ли. Пробирается на ощупь, но проникает все глубже и глубже. — Не надо восточного ветра, — мысленно прошептал парень. — Не делай этого. Пожалуйста. — Он зовет меня, — Энди показалось, что шаман улыбнулся, хотя этого могло и не быть. — Я собирал твою душу. Я держу ее в ладонях. Я раскрою их, и она разобьется, если ты не подставишь свои. Она ранена, больна и слаба. Зерно. Помнишь, я говорил тебе? Оно не раскрыто еще, но в нем уже проснулась сила, и она взломает все покровы, чтобы жить, ибо жизнь уже побеждает. Сегодня я дам влагу твоему зерну, и она не прольется бесцельно. Времени мало, ибо еще немного, и росток погибнет. Ты и сам все это знаешь, просто боишься своего знания. — Брось, Джек. Зачем все это? Сегодня я отказался от жизни. — Это не так. Ты выбрал любовь, но, отказавшись от нее, ты отдал все во имя ее именно потому, что уверен, что прав. Но это может оказаться далеко не так. И я уверен, это не так. Его жизнь — засохшая сцепившаяся глина. Ты дал ему шанс взломать ее, чтобы сделать свой самый важный выбор. — Если все и так решено, зачем мне ветер? — Он даст мудрость. Скажи мне, ты можешь лететь? — Нет. — Если нет, тогда зачем тебе крылья? Энди задумался. — Ты — человек из рода сокола. Дерзкий и решительный. Преодолей свой страх, и ни один ветер не сможет управлять тобой.       Парень вздрогнул, словно какой-то щелчок вывел его из состояния оцепенения. Он заморгал, понимая, что все это время разговаривал со стариком молча. — Идем, — произнес шаман, отвернулся и направился в сторону утеса.       Это было похоже на конец. Энди стоял на краю утеса и понимал, что еще немного, и он сорвется. Его тело оцепенело от ужаса, и он чувствовал, как оно холодеет. Мысли тоже ощущались холодом, словно были расфасованы по ледяным мешочкам, повсюду развешенным внутри. Краска, нанесенная широкой черной полосой поперек лица и на кончики пальцев, наоборот воспринималась слишком перегрето, будто только что набитая татуировка. Энди вообще воспринимал себя странно. Последнее, что он стройно помнил, что начал спускаться вглубь себя по бесконечно глубокой лестнице. Парень сбился со счета уже после восьмидесятой ступени и теперь не знал, где находился. Он смотрел на себя откуда-то из глубин своего «я», одновременно со стороны и в то же время, как обычно привык смотреть. Пространство вокруг размывалось и плыло неравномерными разноцветными пятнами, а пропасть под ногами ощущалась бесконечным коридором, словно отраженным в двух поставленных друг напротив друга зеркалах. Да и сам он казался себе неопределенной субстанцией из вложенных друг в друга оболочек. Оболочки эти были, видно, чем-то смазаны, ибо совершенно не слипались. Его воля оставалась свободной, и в то же время парень понимал, что подчиняется какому-то приказу извне. Способность мыслить параллельно в разных измерениях уже не казалась странной, и он спокойно делал это. Он думал много раз одновременно. Сверху вниз. Справа налево. Вовнутрь и изнутри. Короткими и длинными стежками.       Энди не сразу понял, когда шаман подошел к нему со спины и прижался лбом к позвонку с татуировкой. Он лишь почувствовал, как поднимаются его руки. Сеть вен объемно проступила в сознании, и мальчишка осознал, как по ним бежит разогретая кровь. Она направлялась к ладоням медленным горячим потоком, пока не достигла кончиков пальцев. Руки наполнялись силой и властью, и он ощущал их, как что-то главенствующее. Сейчас. И тут он понял. Крылья. Они раскрылись широко и мощно. И это были не те крылья, что дал ему Маккена. Другие. Совершенно. Они требовали абсолютного доверия, и Энди поверил. Он не помнил, когда потерял опору под ногами и лишь очнулся, чувствуя, что летит в пропасть. Мир вертелся вокруг почти как в фильмах о крушениях самолетов. Он падал. Несся сквозь пространство и время. Мимо, обгоняя его, мчалась его жизнь. Стремительно и четко. Он еще раз успевал прожить каждое мгновение, но только оно воспринималось не так. По-другому. Крылья бились о воздушные потоки, но вряд ли могли сдержать столь стремительное падение. Парень видел, как внизу густеет земля, с каждым мгновением вырисовывая все более мелкие детали, но он не мог шевельнуть даже пальцем. Вот и все. Оставалось только подготовиться к краху, но в этот же момент высоко, где-то в недоступной небесной глубине прокричал сокол. Один раз, но Энди узнал его голос и даже успел увидеть далекую птицу. Он сжал зубы и расправил руки. Широко. Как только мог. Это было больно, но парень из последних сил сделал первый взмах. Летал же. Почему сейчас не делает того же? Кровь почти взрывала вены, но Энди с силой выталкивал из-под крыльев и вновь пропускал под ними потоки ветра. Он уже не видел землю, не хотел видеть, далеко она или совсем рядом. Он смотрел на парящую птицу и упирался. Взмах. Еще взмах. Боль пронизывает тело. Скапливается и давит. Нет, падение не для него. Он уже падал. Мальчишка вытянул шею, поднял подбородок, и из груди его вырвался крик. Он понял. Он ответил. Ветер уже испытывал его, и теперь парень точно знал, что пришло и его время. Время испытать ветер. Он расправил крылья, и воздушный поток подставил под них мощную опору. Мальчишка парил параллельно земле, собирая силы, для следующего взмаха. Он не знал, не помнил, сколько прошло времени, но земля вновь превратилась в размазанные цветовые пятна, проступающие сквозь дыры в облаках. Солнце разлилось поверх них, щедро рассыпая груды золота и серебра.       Энди видел сокола уже совсем близко. Он мог разглядеть, как закрылками поворачиваются растопыренные перья. Нижние и верхние бороздки лавировали по ветру, и парень видел на них каждый волосок. Чувство свободы и гордости наполняло его собственные перья, передаваясь сквозь каждый очин (2) телу. Капли Дождя искоса поглядывал на него, но хранил во взгляде безразличие, и Энди захотелось, во что бы то ни стало, заслужить в его глазах хоть каплю восхищения. Он взмыл еще выше, описал большой круг и… Шаман исчез. Парень искал его глазами, но старика не было. Толща облаков казалась бесконечной и распухшей. Он почти не сомневался, она не закончится никогда, но сквозь тающий туман он увидел в последний момент, как учитель опустился на утес, едва не потеряв равновесие и неудачно опершись на крыло. Энди бросился вниз и… он открыл глаза и понял, что стоит на краю утеса, а шаман сзади, прижавшись головой к его спине и подставив ладони под его раскрытые руки. — Что это было? — спросил Энди, но старик не ответил. — Я ведь летал или… — Я дал тебе все, что мог. Ты преодолел себя. Большего я дать не могу, да и вряд ли тебе это нужно. — Джек, — парень обернулся. — Спасибо тебе. — Иди, — ответил Капли Дождя, словно пропустив слова. — Меня ждет мой ветер. — Но… — Я должен это сделать один.       Энди видел, как в глазах старика блеснула искорка радости. Вспыхнула на долю мгновения и исчезла. Непонятный страх внутри вскрыл оболочку капсулы и разлился. — Но ты ведь вернешься? — недоверчиво спросил он, теряя в шепоте последние звуки. — У меня еще остались дела, — уклончиво ответил Капли Дождя. – Иди. Время уносит силы. Мой путь не близок и труден, но я должен его пройти.       Энди неуверенно сделал несколько шагов и обернулся. — Джек. — Иди. Не оборачивайся. Мне предстоит неблизкий путь, но он мой. Ты не должен видеть.       Парень шел к мотоциклу, словно преодолевая невидимые густые препятствия. Все его существо рвалось обратно, будто его притягивал мощный магнит. Мурашки обсыпали кожу, потоками скатываясь от макушки. Дрожь в руках отдавалась по всему телу. Энди чувствовал, что Джек смотрит ему вслед, но заставлял себя не обернуться. Иди. Слова парили вокруг, и парень подчинялся. Иди. Чуть ломило лопатки и плечи. Мышцы еще не расслабились и подергивались. Он летал. Это не могло просто казаться, потому что… он летал. Странное ощущение присутствия внутри старика не покидало Энди на протяжении всего пути.       Легко заурчал мотор. Мотоцикл плавно тронулся, словно ощупывая ветер, и парень понесся назад. Он чувствовал, что знает теперь что-то новое и важное, но не мог понять, что именно. Оно точно было внутри него, но кода расшифровки он еще не получил. Единственное, что он сейчас понимал, что вернулся в другой мир. Все в нем по-прежнему, и он кажется прежним, но все по-другому, и он другой. Энди вернулся в степь, но она молчала. Ни дуновения и шороха травы. Даже пустоты нет, потому что есть что-то другое, и оно повсюду. — Грея! — позвал мальчишка, но прерия не ответила. — Грея!       Он стоял в ожидании ответа, но его не последовало, и лишь головы нежно коснулась мысль. Он постиг суть и должен теперь прочесть ее.       Энди вошел в свою комнату. Рой. — Не думал, что застану тебя здесь, — безразлично произнес Энди, швыряя на кровать куртку.       Маккена потерял дар речи. То, что он видел, не предоставляло объяснений. Эти полосы на лице Энди… так не похоже на шутку. — Где ты был? — выдавил Рой, не совсем справляясь с эмоциями. — Я должен ответить? Не думаю. Но раз ты спрашиваешь - скажу. Хоронил свою гребанную жизнь, ибо она окончательно сдохла, а после трахался, ибо это — единственное, что я унаследовал от нее. Если тебе интересно, что у меня с лицом, то это то, что еще напоминает мне, что я человек. Уезжай, Рой. Мне нечего добавить к этому. — Энди, постой… — Некогда, — на ходу раздеваясь, перебил мальчишка. — Почти полночь. Мне бы помыться. Через два часа у меня выступление, а я покрыт грязью в пятнадцать слоев. Знаешь, как-то так получилось, что мне приходится заботиться о себе самому. Как ты мог убедиться, кое-что сверх необходимого это может дать. Так что прости, но мне как-бы немножко совсем пора настроиться, если я не хочу свернуть себе шею неудачным маневром, как ты говорил, на куске металлической трубы. — Я надеялся, что… — Зря, Рой. Надежды — опасная вещь. Их очень трудно хоронить. Поверь, я точно знаю, о чем говорю. — Я не верю тебе. Я знаю тебя… — Знал! Да и то ошибался. Знал бы, не случилось бы то, что случилось. — Энди, еще можно все изменить! — Кому?! Тебе?! Мне?! Еще кому-то? Не уверен. Да, и вряд ли желаю быть уверенным. Но не это главное. Важнее, зачем? И если подумать, то выясняется, что незачем. Знаешь, когда я жил на улице, я точно знал, что вот шоссе, вот обочина. Я всегда был на обочине, мимо которой неслись дорогие машины. И это было правильно, потому что никогда не смешивалось. Те, кто были внутри этих машин никогда не замечали, что там на обочине, а мне… мне удавалось лишь украдкой увидеть довольные лица в теплых салонах. Помнишь, что я сказал тебе в самом начале? Не стоит этого делать. Так вот, и теперь я могу сказать тебе тоже самое. Не стоит этого делать, Рой. — А еще ты сказал, что я не принял решения, раз до сих пор стою на парапете. Энди, сейчас я принял решение. Я не могу без тебя. — Это — проблема. Серьезная проблема. Да, но вот только меня она не касается. Я спас твою жизнь, а разбираться, что теперь ты можешь, а чего нет, прости, не интересно. Я - гей, и ты - гей, и должен понять, о чем идет речь, если тебе говорят, что не интересуются. Так вот, Рой, я не интересуюсь. А сейчас извини, мне нужно в душ. Не могу себе позволить вонять потом, когда меня снимают. Как бы тебе это не показалось омерзительным, но я заинтересован, чтобы клиент возвращался и снова платил. А потом возвращался опять и опять платил. И так много-много раз.       Щелчок двери. Вода из ржавого душа. С привкусом металла. Она льется, смывая пот и слезы. Уезжай, Рой. Эта пытка становится невыносимой. Она уже выше болевого порога. Уезжай, Рой. Ты выживешь, а вместе мы – нет. Как я могу позволить тебе любить себя, когда ненавижу себя сам? Боги, но ты так нужен мне, что я готов перегрызть себе вены, чтобы спасти тебя. Не лезь в это дерьмо. Достаточно, что я там по самые гланды. Ты еще помнишь меня другим. Пусть именно это останется. Мне не отмыться, Рой, и ты это знаешь. Не вини себя, это уже ничего не изменит. Я люблю тебя, и поэтому уезжай.       Маккена так и остался стоять, словно парализованный. Слова Энди долбились в голове, как шайба в аэрохоккее. Он пытался думать, но мысли словно обрубались и умирали. Надежда плавилась куском льда на батарее, оставляя грязное серое пятно. Какой-то философский вопрос плавал совсем рядом, но Маккена не решался начать обдумывать его. Энди гонит его прочь, и он прав. Жизнь, как субстанция вдруг обрела для Маккены некий осязаемый смысл. Спасая тело, Энди спас и его жизнь, ибо одно без другого не имеет этого самого смысла. Калеча тело мальчишки, он калечил и его жизнь, но… Энди не претендовал, не требовал права обладания, а он сам? Теперь он готов отдать парню все права, да вот только ему и сейчас это не нужно. За дверью шумит вода, тело парня собрано и склеено, но вот с жизнью иначе, и это теперь рвет Роя. Ни живота, ни мебели, потому что аппаратура и Стив… В тот момент, когда аппаратура и Стив были переведены в другую категорию, сложены, умножены, возведены в степени и оплачены, его собственная жизнь оказалась поделенной, вычтенной и с извлеченными корнями неимоверных степеней. Закон сохранения энергии сработал. Только вот в нем не учтено влияние внешнего воздействия, потому что это уже совсем другой закон. И закон сообщающихся сосудов не работает, потому что уровни не стремятся друг к другу, а наоборот разъезжаются в разные стороны. Чем меньше остается в одном, тем больше пребывает в другом. Рой даже не понял, что успел продумать всю эту запутанную цепочку, когда Энди снова появился в дверях.       Казалось, он ничуть не удивлен тому, что Маккена так и не двинулся с места. — Ты что-нибудь ел? — вдруг спросил Энди, и Рой словно соскользнул с обрыва. — Какая разница… — Никакой, за исключением того, что человек должен есть. — Почему ты спрашиваешь, ведь меня не интересовало, когда я… — Я не ты, — перебил парень. — К тому же, если бы тебя не интересовало, я не остался бы тебе должен те последние десять долларов, но это уже не имеет значения. Конечно, пиццу с плесневым сыром я вряд ли смогу тебе предложить, но что-то из того, что ты любишь, я думаю, смогу найти. Том хорошо готовит… — Ты еще помнишь? — Я всегда любил смотреть, как ты ешь. Это было чертовски заразительно. Я готовил и радовался, что тебе нравится. Это давало тебе силы, и мне было приятно заблуждаться, полагая, что я причастен к этому. Боги! Что за сентиментальные воспоминания несостоявшейся жизни?! Глупо, да и только! — А я даже не замечал, что у тебя аллергия на морепродукты. — Стив таки выложил тебе? Передай ему, что он неправ. Я не хотел, чтобы ты знал, хотя… какая теперь разница? — Энди, — Рой поймал парня за локоть. — Выбери меня. Прошу.       Мальчишка серьезно взглянул ему в глаза, помолчал мгновение и произнес. — Когда-то Стив говорил мне, что ты — мустанг-иноходец и волк одиночка. Тогда я не понимал, что это, и зачем оно нужно. Теперь понимаю. Так проще, потому что не надо ни за кого бояться. Мне нравилось это в тебе. Ты срывал жизнь и не был никому должен. Ты был самим собой. Талантливым. Уверенным. Свободным. Ты брал то, что хотел, и это так шло тебе. Останься собой… — Жизнь ушла далеко. Я изменился. — Я тоже. Я уже говорил тебе, не стоит этого делать. Уезжай, Рой. — Не могу, — ответил Маккена, вдыхая слова в поцелуй. — Я не целуюсь, Рой. — Ты говорил. Кажется.       Что такое категории сравнения? Когда шелк начинает казаться грубым, а туман натирает кожу? Когда ночные звезды ослепляют, а взмах крыла бабочки сбивает с ног? Мир превращается в муку, и жизнь захлебывается в нем? Когда открываются последние, самые тонкие перегородки души перед тем, как она начинает погибать. Это самый глубинный микронный звон, который зарождается в одной единственной клетке и ширится, расправляется, взрывая по цепной реакции оболочки клеток, и они вытекают и гибнут. Этот звук идет изнутри медленно и безысходно. Он изощренно пытает, выжигая лишь душу и не затрагивая вокруг ничего больше.       Энди вот. Рядом. Рой чувствует его каждым миллиметром тела, но каждый миллиметр тела знает, он прощается. Нет! Но уже поздно, потому что «да» сильнее. Как поймать время? Как заставить его замереть? Стрелка на часах щелкает, перескакивает тысячелетия, словно призывая крах конца. Энди прощается. Нет, он не говорил, но разве надо? Рой и так знает это. Всего лишь мгновение, когда он оторвется и … это уже другая жизнь. Можно заменить почку, сердце… Можно заставить человека видеть сквозь искусственный хрусталик, но как заменить душу? Она не заменяется, не вживляется, не прирастает… — О, Маккена! Я уж думал, что ты вернулся домой, — Дав сделал вид, что удивлен, а после повернулся к парню, демонстрируя Рою полное пренебрежение. — Энди, надеюсь, ты не забыл, что у тебя выступление? — Я также помню, что ты сегодня не поставил галочку в пунктах нашего договора. — Прекрасно. Я хотел бы уточнить время. Насколько я понимаю, сейчас ты несколько занят, не так ли? — Какой договор, Энди? — забеспокоился Рой. — Коммерческий, и он касается только нас двоих.       Смит перевел на Маккену наглый, лоснящийся взгляд. Самец питона на собственной территории. — Так и есть, — сказал он, чуть склонив к плечу голову, от чего его поза приобрела вид превосходства. — Ты получишь все, что тебе причитается после выступления, — ответил Энди, отворачиваясь, чтобы скрыть омерзение. — Люблю деловой подход к обязательствам, — подытоживающе отметил Дав. — Ты исправно выполняешь свои обязательства, я — свои. Тебе не стоит волноваться. — Значит в три, — заключил Смит, вальяжно направляясь к двери. — Устроит.       Настроение Энди поехало вниз. Он пытался удержать себя, но ускорение только разгоняло падение. — Какой договор? — настаивал Рой, понимая, что вряд ли ошибается. — Что ты ему должен?       Энди резко выпрямился и взглянул Маккене в глаза. Вот он тот самый момент, когда он способен перерубить пуповину, связывающую его с Роем. Он почти чувствовал, как поднимает руку, в которой сжимает нож. Нет, не нож. Мачете. — Ты говоришь, что знаешь меня. В таком случае для тебя не должно быть новостью, что я всегда плачу по счетам. Два года назад он помог мне и продолжает по сей день. Исправно, как мы и договаривались. Со своей стороны я тоже придерживаюсь честного подхода к делу. Да, Рой. Я исправно трахаю его каждый день. Таковы условия, и они касаются только нас двоих. — Энди! — Нравится тебе это или нет, — продолжил парень, делая ладонью предупреждающий знак. — Не ты, он помог мне. Хоть ты и не думал так, но я и по отношению к тебе был честен. Всегда. Я так же честен и в отношении его. — Ты не можешь этого делать… — Не могу?! И это говоришь мне ты?! После того, как… Впрочем это не имеет значения. Значение имеет только то, что он имеет на это право. — Право?! — Послушай, Рой. Когда-то именно у тебя были все права на мою жизнь, но, как я понял, ты передал мне их по наследству, а я уж нашел им вполне коммерческое применение. И последнее. Сделай одолжение, засунь поглубже себе в задницу все свои притязания и заткни их анальной пробкой, чтобы они из тебя не лезли.       Бесконечная череда людей, звуков и света. Люди на танцполе кажутся толпой на входе в ад. Кругом пот и раздражение. Маккена ощущает себя ватным, словно у него чужие ноги, чужие руки, чужое все. Он еще чувствует Энди, но ощущение тает, съедается сумасшествием вокруг. Люди веселятся, что-то выкрикивают, танцуют. Они слепы и глухи в этом мерцающем грохоте. Никто, ни один из них не слышал, как рухнула целая галактика. Никто не видел, как она сложилась, сжалась, превратилась в плотный шар и исчезла. Сейчас, через несколько минут она неизбежно столкнется с громадой мира и взорвется, вспыхнув отголоском этого взрыва. Энди будет танцевать, только это уже другая галактика. Та, которой Рою никогда не достичь. Она будет восходить созвездиями на темном небосклоне его жизни, но с нее не упадет ни одна звезда, чтобы он успел хотя бы загадать желание. Клубная музыка скользит по плоскости болевого предела. Мысли столь огромны, что не могут втиснуться в голову. Реальность отражается сама в себе, словно это круглая комната, по периметру состоящая из зеркал.       Внезапный свист и рев толпы делит ночь на сектора. Начинается выступление. Луч прожектора вновь пьяно мечется по головам, преломляется на спинах, словно пытается протиснуться сквозь плотно сцепленную массу тел. Музыка опадает вместе со светом. Тишина отражается эхом, мощно генерируя каждый шорох. Вновь на сцену высыпают мальчики, щедро одаривая всех своим мастерством, но Рой не видит их. Они вязнут в его подсознании ожиревшей шевелящейся гусеницей, попеременно вскидывающей группы лапок. Он ждет Энди. Не произнося ни звука, мальчишка все же сказал ему это самое уродливое на свете слово «прощай», Маккена не поверил. Это что-то не то. Оно как-то плохо сочетается и с ним самим, и с Энди, но оно ощущается. Это как плевок. Вроде бы стер слюну, ничего в ней страшного, но еще долго чувствуешь оскорбление кожи на том месте, где она была. Нет, это не он, это Энди что-то неправильно понимает. После стольких мук и времени, когда он, наконец, нашел парня, тот пытается втиснуть между ними пенящуюся субстанцию «прощай». Кто замесил эту жизненную химическую реакцию, что теперь она разрастается ржавчиной, заполняя собой все? Странно, но вокруг течет ламбада. Это тоже что-то не то. Она какого-то не того размера, чтобы в нее вписался шест, но она течет. Вьется, закручиваясь вокруг пилона, и Рой почти видит ее. Это не может быть правдой, потому что ламбада…       Энди вновь на пилоне, но Рой уже не видит шеста. Его просто нет. Он — лишний. А ламбада есть. Энди танцует ее на шесте, и в это трудно поверить. Маккена словно смотрит рассеянным трансовым взглядом. Галлюцинации? Наверное. Он только что курил траву, и это ее отголоски. И ламбада, и шест, и ламбада на шесте, и шест в обрамлении ламбады. Он разглядывает каждую клетку тела парня, ощущает вибрацию, слышит звук. Он словно видит движение каждой мышцы, каждой кости, потому что важно только это. Нет, он определенно бредит, потому что уже столько времени не думал о мышцах. Он забыл, что они могут двигаться под кожей, что они вообще могут двигаться. Наваждение? Определенно. Рой словно ощущает биение сердца парня, и только это имеет значение. Он слышал его сегодня, и оно действительно билось. Билось о его ладонь, билось о его грудную клетку. Раскачивалось маятником, звенело колоколом, гоняя по жилам живую кровь. Живую, а не ту, что умирала, смешиваясь с дождем, растекаясь по его ботинку и асфальту, а потом лежала уродливой коркой на бледной изможденной коже. Рою стало жутко. Рваные воспоминания потекли в обратную сторону. Они громоздились одно на другое, складываясь в безобразный монумент его вины. Прощение. Энди сказал, что простил, а он сам? Он не хочет себя прощать, потому что парень — на пилоне, и это чудо. Мысли Маккены путаются. Лезет булочка с Эрл Греем, обмотанные зеленой ниткой осциллографа. Поверх них громоздятся падающие камеры с зонтами, крылья ангела в ошметках от лазаньи, черные простыни с пятнами и рассыпанными бусинами, фейерверк и картонки в подвале…       Нет, Рой не видел, что делал Энди на шесте. Не осознавал ни одного движения. Он просто старался запомнить, потому что это именно то, чем ему придется жить. Он не заметил, как закончилось представление, и довольный народ опять вывалился на танцпол. Он не понимал, что так и стоит посередине вкопанным столбом. Это то, что называется неизбежностью, и она наступила, и впитывается теперь. Маккена стоял на танцполе и не понимал, кто он и где. А еще он не знал, как. Его подсознание судорожно искало ответ там, где его не было. Слепое подсознание в безлунную ночь пыталось нашарить в обширной прерии неизбежности ту единственную оброненную монету, которой можно оплатить хоть что-то. Рой не знал, сколько прошло времени, когда в его голове всплыла бесформенная неопределенная мысль. Надо сделать шаг. Надо сделать…, но это шаг невозврата, который поведет в минус. Потом второй. И так каждый будет вести все дальше и дальше. Воспоминания, пропитанные виной — вот его удел. Это слишком много для него. Это слишком мало для него. Рой не заметил, как Энди коснулся ладонями его плеч. — Что с тобой?       Глупый вопрос. — Ничего.       Это правда. Как может быть что-то с тем, чего нет? — Уезжай, Рой. — Ты говорил уже, — он ответил спокойно, без единой эмоции. А какие могут быть эмоции там, где ничего нет? – Да. Сейчас. Ты не волнуйся. Я сейчас уйду. Просто хотел увидеть тебя в последний раз. Зачем, не знаю, просто очень хотел. Энди… — Рой, не надо усложнять. Все и так слишком сложно. Пусть все останется, как есть. — Да. Ты прав.       Энди потянулся и коснулся губ Роя. Маккена не ответил. Он словно онемел, потеряв чувствительность. Он лишь почувствовал, как Энди убрал руки. Рою показалось, что на этих местах нет кожи, и там лишь пенится проступающая кровь. Непонятная волна прокатилась по телу, и его передернуло. Он словно услышал щелчок, который вырвал его из оцепенения. Энди не было. Рой не мог понять, был ли он рядом или это — плод больного воображения, но ощущение прикосновения… Маккена судорожно искал парня глазами, но танцпол кишел чужими ненужными людьми. Рой поднял голову и взглянул на балкон. Энди стоял в пол-оборота и смотрел на него. Просто стоял там, наверху. И смотрел на него. — Энди! — Маккене показалось, что он может перекричать динамики. — Энди!       Парень не шелохнулся. Маккена видел, как к нему приблизился Смит и положил на плечо ладонь. — Энди, нет! — что было сил, заорал Рой, бросившись к лестнице. – Нет, Энди!       Он почти достиг ступеней, но оказался в кольце сильных рук охранника. — Пусти! — бесновался Маккена. - Нет!       Подоспел второй охранник, и они потащили его прочь. Он сопротивлялся, ругался, отбивался. На какие-то мгновения ему удалось высвободиться, и он вновь бросился к лестнице. — Не надо, Энди! Нет!       Завязалась потасовка. Посыпалась посуда, и захрустели ломающиеся стулья. Рой был безумен. Откуда-то в нем поднялись гневные силы, и он превратился в монстра. — Отойди от него, ублюдок! — бесновался Маккена. — Не трогай его! Не надо, Энди!       Он не заметил, как стихла музыка, и толпа расступилась, развлекаясь внезапным шоу. Рой выскальзывал из объятий охраны и вновь бросался к лестнице, но вновь оказывался спелёнатым цепкими руками, и все повторялось снова. Он смотрел на балкон, но парень так и не шевельнулся. Наконец, Дав сделал определенный жест рукой, и все замерли. — Чего ты хочешь, Маккена?! — Не трогай его! — взмолился Рой. — Он — взрослый мальчик! У него свободный выбор! А вот ты шумишь не по теме! Покинешь мой клуб сам или оказать тебе помощь?! — Я убью тебя! — Договорились! Но в другой раз! Сейчас мне немного не до тебя! У меня другие планы!       Потом Смит цокнул пальцами, вырисовывая повелительный знак, и крикнул охранникам: — Уберите это дерьмо! От него слишком много проблем!       Маккена видел, как Энди отвернулся и пошел в сторону кабинета Смита. Рой рванулся, но Дав приказал в этот момент: — Вышвырните его отсюда! Я не намерен это дольше терпеть!       Маккену волокли к дверям, но он упирался, запрокидывая голову, чтобы увидеть балкон, но на нем уже никого не было.       Шершавый асфальт ободрал ладони, и Рой едва успел подставить их, чтобы не выбить зубы. Он вскочил и бросился обратно, но вдруг остановился. Эта фраза, которую сказал ему Энди. Она вдруг возникла перед ним и зазвучала. Там, за этой дверью… Мир, который без меня. Рой вдруг понял, прочувствовал каждой жилой, каждой клеткой… Там за чужой дверью чужого клуба остался целый мир, состоящий из плоти и крови. Мир, который не принял его. Мир, который он потерял. Мир, который без него.       Энди не мог думать. Это слишком. Либо ты думаешь, либо чувствуешь. И Энди чувствовал. Слишком сильно чувствовал. Дав был груб. Впервые за все это время. Он гнул парня к подушке, давил ладонью между лопаток, омерзительно глубоко входил и выходил. Мальчишка слышал, как он шипит, захлебывается, постоянно повторяя о каком-то возмездии. Энди еще чувствовал внутри Роя, стараясь из последних сил сохранить это ощущение, но Смит долбился тараном, кроша вдребезги тонкое стекло воспоминаний. Дав унижал его, и это еще было возможно. Дно, которого он и так достиг, уходило из-под коленей, и Энди проваливался еще глубже. Господи, где тот предел, дальше которого уже не получится? Парень видел, как раскачивается брелок. С одной стороны «Р», с другой «М«… И этот брелок, как язычок колокола раскачивал его жизнь, и она вновь гудела, протяжно вибрируя каждой клеткой. Энди думал о Рое. Вернее не думал, а лишь слышал, как его имя эхом бьется о стенки его души. Время не шло, а лишь складывалось гармошкой, с каждым движением Смита накладывая изгиб на изгиб. Парень вроде бы прошел часть, но Дав каждый раз тянул его назад, заставляя пройти еще раз. И еще. И еще, но время — упругая прямая вещь, и когда все кончится, оно ведь расправится, втискивая этот кусок в ленту своего существования, и тогда придется пережить все это вновь.       Энди не успел еще уснуть, как его разбудил Мартин. Он был настолько расстроен, что едва мог перевести дух. — Да что случилось, наконец?! — Капли Дождя, — с трудом выговорил парень срывающимся от волнения голосом. — Что Капли Дождя?! Где он?! — Он… пропал. — Как пропал?! Я же видел его днем! Он что, не вернулся?! — Откуда не вернулся? Где ты его видел? — Не может быть! Когда мы расстались, все было хорошо. Неужели он? .. — Идем скорее! Боюсь, как бы что с бабушкой не случилось! Она волнуется очень. У тебя мальчик на ходу? — На ходу, а где твой грузовик? — Бензин кончился. Бросил на обочине. Пешком к тебе бежал. — Идем, нам на утес надо. Скоро рассветет. — Я был там. Не нашел.       Недалеко от утеса Энди заглушил мотор. — Мартин, возьми мотоцикл и возвращайся к Джил. Сейчас ты очень нужен ей. Я найду Джека сам, ибо это — наше с ним дело. — Энди, но… — Возьми мотоцикл и возвращайся домой. Если я не вернусь часа через два… Я вернусь раньше. И прошу, не тяни время. Я найду Капли Дождя.       Он посмотрел на брата так, что Мартин понял, надо подчиниться. Энди говорил уверенно, и ему хотелось верить. К тому же Джил… Она там совсем одна.       Энди ждал, когда стихнет рев мотоцикла, а после глубоко вздохнул и крикнул: — Джек! Я здесь! Позови меня!       Ветер сдул слова, посеяв тишину. Парень прислушался. Ничего. Только сердце грохотало набатом. Энди казалось, он слышит, как открываются и судорожно закрываются его клапана. — Джек, — он скорее подумал, чем прошептал имя шамана. — Позови меня.       Сердце вдруг остановилось на какое-то мгновение, замерло, и Энди словно услышал: — Лети. У ветра есть мудрость.       Мальчишка вздрогнул и открыл глаза. Слова звучали так явственно, словно говорящий приблизил губы к его уху. Вокруг никого. Даже ветра нет. Страшная черная пустота, смешанная с холодом. Промозгло так, что даже мысли стекленеют, и от этого становятся ясными. Энди вдруг понял что-то сакральное и важное. Он найдет Капли Дождя, надо только… Сейчас. Необходимо сосредоточиться. Где ты, Джек? Парень поднял лицо, словно что-то нюхал. Тонкая, едва ощутимая нить. Вот она. Слабая. Теплая. Живая. Сейчас, Джек. Сейчас. Потерпи. Энди перестал ощущать себя. Он шел в сторону уступа, все ускоряясь и ускоряясь. Он уже почти бежал, не помня ничего. Помнил только, как оторвался от земли, и… Первый взмах. Второй. Неокрепшие крылья едва выдерживают сопротивление густеющего воздуха. Пестрые перья, расправляя бороздки, вибрируют по потоку. Каждый очин словно разогретая игла жжет руки. Поначалу парню кажется, что он подобен огромной бесформенной неподъемной структуре, которая в принципе не может летать, но постепенно словно преобразуется, оплавляется, становясь гладкой обтекаемой формой. Он летит. Летит! Парень чувствует, как внутри него собирается маленький комок, поднимается по груди и горлу, преобразовываясь в высокий характерный звук. Он зовет Капли Дождя. Шаман не может не ответить. Это — закон, и мальчишка слышит ответ. Темно, и найти Джека в этой мгле почти невозможно, но можно включить внутреннее зрение. Просто открыть переборки души, позволяя сердцу искать. И Энди нашел.       Уже в машине скорой помощи он спросил старика: — Джек, я, конечно, все понимаю, но… — Ты хочешь знать, как я там очутился? — Именно. На этот уступ и скалолазу-то не так просто добраться. А что ты там делал, я вообще не пойму. — Ветер истрепал меня, и у меня кончились силы. Я не смог подняться. — Ты не договариваешь мне что-то, — усомнился Энди. — Я знаю тебя лучше других. — Раз так, то и ответ тоже должен знать. — Ты… Зачем ты… — Чтобы ты понял, что твое горе еще не вся твоя жизнь, и есть еще что-то, ради чего стоит все же попробовать выжить. Теперь я могу отпустить тебя. Я знаю теперь, что у тебя достаточно мужества быть мудрым. Ты можешь видеть сердцем, а оно у тебя огромное и чистое.       Парень сжал холодные пальцы старика. — Но ведь ты… — Я бы ушел хоть сейчас, но буду ждать Джил. Ее время не пришло еще. Когда она пройдет свой путь, мы вместе уйдем в долину предков. Я обещал ей это, но…       Старик хулигански молодо улыбнулся и подмигнул Энди. — Я тебе ничего не говорил.       Парень тоже улыбнулся по-мужски скупо, но они поняли друг друга.       Стив обрушился на Роя с упреками. Он что-то кричал про телефон, про ответственность, дружбу… Что-то там еще, и в довесок к этому еще что-то, но Маккена не слышал. Он ощущал себя не собой, и слова Шона вязли в нем где-то на входе. Наконец, истощив обойму обвинений, Стив сник. — Рой, ты слышишь меня? — Я нашел его, — ответил Маккена, даже не расслышав вопрос. — Энди? — испугался Шон, но Рой лишь закрыл глаза, позволяя гримасе боли пройти по лицу.       Она искривила губы и свела брови. — Рой, что?! Где он?! — Стив испугался, впился в плечи друга и встряхнул его. — Шон, — проскрипел Маккена. — Да, что с ним, бога ради?! — Он,.. — Рой понял, что не может произнести это вслух. — Он… Он танцует на шесте в бордель-клубе в Литл Рок. — Что?! — Шону показалось, что Рой бредит.       Маккена не ответил, лишь посмотрел другу в глаза. Просто посмотрел, и Стив понял все. Эти деньги, о который говорила Ольга, срочный отъезд Роя и… А что «и»? О чем спрашивать еще, когда и так все понятно. Мальчик продал то, что у него было. Себя. Стив лишь ощутил глубину его отчаяния. Откуда-то всплыли собственные, давно спрятанные переживания, а вместе с ними и боль по Джону Тревису. Рой был в шоке. Это не вызывало у Шона ни доли процента сомнения. Затяжное состояние ступора после потрясения. Он слишком хорошо знал друга, чтобы не почувствовать его внутреннюю разрушающую силу. Он даже мог безошибочно сказать, о чем и как тот думает. Маккене не выбраться. На этот раз точно. Он себя доест. — Он просил передать тебе, — вдруг сказал Рой, — что ты выиграл. Я не знаю, о чем он, но если я должен тебя поздравить, скажи, я сделаю. — Такая победа хуже поражения, потому что она не стоит ничего. Ровным счетом ничего. Рой, — осторожно позвал Шон. — Что ты теперь будешь делать? — А? — встрепенулся Маккена, возвращаясь откуда-то из глубины самого себя. — Перенеси выставку еще на неделю. Я хочу кое-что изменить. — Ты уверен, что это нужно? — Сделай. Это очень важно. — Рой? — Я в порядке. И еще одно. Мне нужно побыть одному. — Но… — Не беспокойся, я не вскрою себе вены, не предупредив тебя. Я бы выпил, но… У тебя наверняка найдется что-нибудь, давай покурим, как в старые добрые времена. — Ты уверен? — недоверчиво поинтересовался Шон. — Я хочу жить, как никогда. Эта выставка стала смыслом моей жизни. Она нужна мне, ибо я должен сделать то, что должен. Я понял, наконец, и это действительно очень, очень важно. Не обижайся, я пойду, — протяжно выдохнул Маккена и направился к двери, но вдруг остановился, словно не решался перешагнуть порог. — Я был с ним, — глухо, на какой-то самой нижней грудной ноте произнес Рой.       Стив не ответил. Слова были неуместны. Слишком грубы, наверное, для категорий столь тонких колебаний. — Не знаю, как мне теперь со всем этим жить.       И в этот момент Шон испугался. Он вдруг… впервые понял, что должен отпустить Роя, что бы тот ни сделал. Если бы эта мысль его убила, это оказалось бы не так больно. Он тоже не знает, как теперь с этим жить. Он не хочет этого знать, потому что понимает, что вытерпеть это не получится. * Уезжай! 1 — Направление на юг. Шаман следует в этом направлении, чтобы оставить прошлое, как змея кожу. Направление на запад. Шаман следует в этом направлении, чтобы избавится от страха перед лицом смерти. Направление на север. Шаман следует в этом направлении, чтобы обрести мудрость древних. Направление на восток. Полет к солнцу и обратно к дому, во время которого выполняется кульминация жизни. Это самое трудное путешествие, на которое решаются не все шаманы. 2 — Очин — полая нижняя часть стержня пера птиц. Очин частично погружен в кожу, лишён опахала, обычно полупрозрачен.