Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

29. THE WORLD WITHOUT ME.*       Стив нервничал. Выставка открылась два часа тому назад, а Роя до сих пор нет. Падший ангел. Так и есть. Падение. От полотна к полотну. Медленное. Трагичное. Прорисованное. Об этом падении кричит каждая деталь. Поза. Жест. Взгляд. Такая безмятежность Энди на первых снимках. Там, на двадцать втором этаже, когда в розовом мареве позади него беззаботно парят небоскребы. Это рай, потому что фотографии излучают тепло. Художник любуется моделью. Это видно. Чистое любование, и ангел еще непорочен. Безмятежный взгляд, почти детская коленка, балующиеся в глазах искры и... и крылья. Белоснежные. Изящные. Так спокойно сложенные за спиной. Чуть оттопыренное перо, зацепившееся за парапет, а ему все равно. Пусть даже и помнется. Красивые, почти древнегреческие линии пальцев на ногах с аккуратным полукругом кутикул. Закат гладит юношескую кожу, и она истекает персиковой матовостью. Рой снимает парня так, словно он действительно непорочен, и сам он ни разу не касался его. Полотна почти источают запах теплых плит и живой чистой кожи. У Стива легкий шок. Он впервые видит экспозицию, и не совсем понимает, как Маккена сделал это. Как Энди сделал это. Как вместе они… Шон не совсем осознает, как Рой заставил парня ТАК поворачивать голову, и как Энди заставил его ТАК снимать. Когда только Рой успел договориться с богом… когда только успел получить разрешение быть творцом и создавать своего ангела? Как прекрасен этот предзакатный мир. Он реален, непорочен и чист. Только Стиву не по себе. Мир, который создан на снимках, будет изжит и разрушен. Роем создан. Роем изжит. И Роем разрушен.       Стив задумался. Он всегда знал, о чем будет выставка, но он никогда не думал, что это будет столь явственно. Непорочность Энди создана опорочившим его. Создана тем, кто давно пал сам. Вот только разброс верхней точки и нижней столь колоссален, что, сорвавшись, парень действительно разбился.       Мост. Энди стоит на парапете, раскинув руки. Ветер играет в полы расстегнутой рубашки, а уставшее солнце наполняет ее словно парус тяжелеющими лучами. Худощавое тело, спутанные отросшие волосы, поднятое лицо. Миг. Когда он еще может отказаться. Когда порок еще не вверг его в смертельное падение. Босые стопы и холод серого мрамора ограждения. Крылья. Неопределившиеся. Неуверенные. Бесполезные. Не спасут, если в следующее мгновение он не раскроет их. Странные мысли. Наверное, Шон сходит с ума. Когда он начал думать этими категориями? Это «Научи меня». Чтобы грех пересилил. Он тянет вниз невидимым камнем на шее мальчишки, и Стив тоже причастен. Мост — как… Мысли путаются в голове. Энди бросался с него, чтобы Рой выжил, а потом бросался, чтобы разбиться самому. Все сложно. Жизнь приобрела смысл, чтобы после потерять его. Это какие-то разные смыслы, опровергающие один другой. Столь далекие, что непонятно, как смогли они столкнуться в одной точке. Что такого в этом парне, что вскрыв в нем ангела, Рой превратился в демона? Или он и был им, просто Стив не видел? Или видел, просто не хотел понимать, что видит?       Ветер все еще треплет полы рубашки, но падение уже началось. Мгновение. Два. Три. Бездействующие крылья. Не расправляет их, лишь чуть напряжены сгибы. Он принял решение, и грех сильнее. И стоит того, чтобы его выбрать? Стоит, раз Энди выбрал. Маккена снимает с берега. Идеальная модель Роя. Откуда в парне столько бесстрашия? Этого молчаливого мужества, что трудно не поверить тому, что запечатлено на фотографиях. Глаза закрыты, на лице безмятежность, словно выполняет несложный трюк, зная, что внизу мягкий упругий мат. А его нет, потому что под ним жесткая гладь воды, а под ней годы унижения и страдания.       Шон идет вдоль стендов. Он один. То, что вокруг — другое измерение, и он не чувствует его. Не слышит, о чем говорят посетители, не видит масок чувств на их лицах. Все эти люди… они проходят сквозь него, словно его нет. Он один, и каждая картина связана с ним невидимой упругой струной, а кто-то нажимает на клавиши, играя на виртуальном пианино. Молоточки бьют по этим струнам, вытягивая звуки воспоминаний, и мелодия оборачивается, повторяясь бесконечно. Такая обостренная «си», и чуть с передышкой «ля». Нет, Шон не знает нот, но он знает, как они звучат.       Фон фотографий густеет, как густеет и восприятие. Прозрачные краски приобретают объем и вес, вбирая в себя трагедию. Посетители говорят шепотом, но он шершавый и слишком грубый, низкочастотный, с убогой редкой амплитудой.       Мексика. Стив не видел этих фотографий, но это не имеет значения, потому что он чувствовал их. Вот она, гладь воды. Тяжелая. Плотная, словно это не вода, а застывшее горбами олово. Мрак съедает горизонт. Топит его, давит, держит за горло в ожидании, когда он захлебнется. Сумрак занимается вандализмом, искажая контуры. Еще немного, и он как преступник скроет следы своего преступления. Мгновения на снимках идут чаще, словно их печатает разволновавшееся сердце. Первое перо касается воды, выворачиваясь из очина. Второе. Немой треск костей, застывший, чтобы мучить бесконечно. Свинцовые брызги картечью решетят картинку… Энди бьется спиной о воду. Плечи, затылок, вскинутые в надежде защитить лицо руки… Парня уже не видно, лишь брызги, как комья похоронной земли над опущенным гробом. Вода затягивает яму, опрокидываясь равновесием…       Все.       Стив шел от стенда к стенду, и каждая клетка его ощущала Маккену. Глубина Роя поражала даже его. Сколько километров еще вглубь его таланта? Шон чувствовал Роя. Чувствовал, как Рой чувствует Энди. Чувствовал Энди. Ощущал, как Энди чувствует Роя. Этот скулящий рассвет на следующей фотографии. Безразличная вода. Выдохнувший отлив, зашедшийся в эпилептическом припадке, потому что на губах пена, и у наступающей воды конвульсивный припадок. Спазм сокращает мышцы, и массив ненасытного океана выплевывает бездыханное тело. Падший ангел. Сломанные, отяжелевшие от воды крылья, неестественно вывернутые вдоль тела. Наверное, он не выжил, но Маккена наезжает камерой, показывая закрытые глаза. На ресницах песок и капли. Песок и капли. А под ними под дрожащей кожей век глаза, наполненные слезами радости и горя. Он пал. Так стоил ли грех того, чтобы выбрать этот путь? Ответа нет. До сих пор нет. Ни на фотографиях, ни в жизни. Столько раз он задавал себе один и тот же вопрос. Столько раз понимал, что не нашел ответа. Стив невольно подумал об Энди. Что бы он сказал сейчас? Шон не знает, а Энди знает. Так стоил ли того грех? Стоил. И парень и второй, и третий раз выбрал бы это. Он смотрел в глаза Роя и то, что видел в них, стоило бы и второго, и третьего падения. Он же говорил… Кадры на стендах тянутся канвой. Капли на ресницах, в которых искрами рождается рассвет. Наплывающая пена. Еще есть шанс уйти с ней и исчезнуть. Это, чтобы не встать и не осознать, что не можешь летать. Не можешь сейчас. Не сможешь потом. Никогда уже. Пена. Последнее прикосновение божественной ласки. Последний невинный поцелуй. Рой снимал именно так. Энди делал все, чтобы Рой снимал именно так. Вот оно страстное совокупление творца и модели. Редчайшая любовная связь в создании нового мира. Она и невинна, и развратна, и она наполняет смыслом этот рождающийся мир. Вот он основной закон равновесия вселенной, не оскверненный пока последствиями эффекта бабочки. Не расправила она еще крылышки, чтобы разрушить его. Магическая визуализация творческой мысли. Стив чувствовал это очень глубоко. Глядя в картины, он не заметил, как перешел к размышлению о пирамиде их отношений. Три плоскости. Три грани. Сложнейшая в философском понимании конструкция. Плоскости, как и их жизни соприкасаются, грани, как сокровенные отношения – нет. Их трое, как и плоскостей, но никогда, ведь они говорили об этом, они не осквернили бы закона пирамиды. Так кто из них троих нарушил ее равновесие, балансирующее на единственной точке соприкосновения? Кто качнул ее? Кто разрушил этот хрупкий баланс?       Энди сидит на песке, опустив голову. Потом поднимается неестественно. Это видно. Вверх плечом, потому что только так и мог… и должен был. Вода рвется слезами с повисших волос, оплакивает разрушенное бессмертие. Ангел еще не умер и еще не родился. Он не бессмертен уже и не смертен еще. Рой рассказал как-то, как рыдала муза, обвиняя его в жестокости, но Шон подумал тогда, что Маккена бредит. Нет. Только сейчас Стив понял, это не так. Ангел в муках рождался из Роя, чтобы обрести плоть и кровь. Как Маккена снимал, как терпел эту родовую муку? Шон знает. Он столько раз видел это. Он и сейчас видит. Последние стенды. Ножом по жилам. Медленно. Монотонно. Бесконечно. Кадры с камеры видеонаблюдения. Рой получил то, что хотел. Энди дал ему то, что он хотел. Это уже не игра, не актерское мастерство, не плод фантазии. Парень сидит, опустившись между коленей. Дождь. Лицо в грязи и крови. Рассеченные губы, из которых по подбородку слюна с сукровицей. Разбитая щека, по которой слезы и кровь как… просто как кровь. Это почти как у Пабло Неруды. И по улицам кровь детей текла просто, как… кровь детей. Стив думает так же, только не знает об этом. Энди смотрит. Он просто сидит и смотрит, но это не его взгляд. Взгляд человека, испытавшего вечность. Она уже наступила, прошла и осталась позади. Маккена все же взял эти снимки. Шон был уверен, он не посмеет, но он сделал. Вырвал душу и швырнул ее под ноги всем. Вот она суть. Стив смотрит на снимки и чувствует, что вечность уже коснулась его краем холодной неизбежности. Он слишком глубоко знает Роя, чтобы не понять, что он подошел к краю пропасти. Он слишком долго искал ее, чтобы теперь сделать шаг назад, отступив от обрыва. Рой не признает страховок. Лететь — так ввысь. Разбиваться — так вдребезги.       А дальше… Дальше огромное хищное солнце. Багровый мексиканский песок. Мертвые контуры уродливых кактусов, и одинокая фигура. Он уходит, но это непросто. Неокрепшие ноги, не познавшие тяжесть тела из плоти. Повисшие мертвые крылья. Волокутся якорем по песку. Солнце словно втягивает его, чтобы переварить вместе с миллионами жизней, и ему придется выживать. Бороться изо дня в день, чтобы все равно умереть. Краски на полотнах тяжелеют и багровеют. Нежные розоватые тона начала осели, поплотнели, становясь тяжелыми медно-красными оттенками. Это чудовищно-огромное солнце, заполняющее горизонт.. Эти темные силуэты кактусов, словно останки всемирного пожарища… Эта мертвая бурая земля… Одинокий силуэт в тающем ореоле божественного свечения. Не ангел уже. Человек…       Рой. Стив думал о нем. Он ощущался внутри объемно и тепло. Его много. Пока. Но что-то неизбежное пронизывает сердце холодными нитями. Шон не может ошибаться. Рой льет с полотен свою боль. Он тоже бог. Творец. И так же молча может лишь взирать на крушение своего мира. И Стив тоже может лишь молча взирать на крушение его мира. Он бессилен. Уже.       Посетители перемещаются по залу медленно. Маккена заставил их думать. Один художник, одна модель, но этого слишком много, чтобы просто посмотреть и все. Слишком обнаженная правда, и она касается каждого. Люди не спешат покидать экспозицию. Музыка, фоном наполняющая зал, усиливает ощущение, и в воздухе висит непонимание. Как мог такой человек, как Рой Гейл Маккена, скандалист, пьяница и развратник мыслить так объемно и глубоко? Где, в каких глубинах он прятал то, что сейчас обнажил? Как он вообще мог сделать то, что сделал?       Зал в конце выставки перегорожен ширмами, и из-за них веет тайной. В программе дня открытия заявлена пресс-конференция и что-то еще, что должно быть, но о чем не знает никто. Даже Стив. Почти семь вечера, а хозяина до сих пор нет, и это в купе усиливает притяжение.       Стив поднялся в студию. Рой сидел в кресле, откинув на спинку голову и прикрыв глаза. — Привет, — Шон впервые не знал, с чего начать разговор. — И я тебя, — ответил Маккена, едва шевеля губами, но так и не шелохнувшись. — Я был на выставке. — Знаю. — Не знаю, что сказать… — Это хорошо. Значит, мне удалось. — Рой. — Хочешь знать правду? Это — мой предел. Лучше я не смогу. А раз так, то и… Надо сходить с дистанции, пока ты еще можешь с нее сойти. — Дик плакал, — вдруг сказал Стив, выигрывая время, чтобы подумать над ответом. — А Пол сказал, что берет выходные, и чтобы я заменил ведущего.       Маккена лишь горько усмехнулся. Зря Стив ждал, что он скажет хоть что-нибудь. Рой словно уснул, просто позабыв про ответ. — Нам пора, — как-то издалека и неуверенно начал Шон. — До начала конференции совсем мало времени. — Ее не будет. — В смысле? Ты же просил понагнать журналистов. — Я сказал, что не будет пресс-конференции, но я не сказал, что они мне не нужны. — Ты о чем, Рой? — в этот момент Стив понял, что пора начинать волноваться. Он не знал, что именно Маккена имеет ввиду, и поэтому почувствовал опасность. Последнее время он ощущал себя несущимся на веревочных качелях, у которых вот-вот лопнет канат. — Мне есть, что сказать, но впускать их в душу с грязными ногами и пусть даже в бахилах я не намерен. Езжай. Я скоро буду. Мне нужно еще подумать минут пять. — Рой, что-то мне все это не нравится. Ты в порядке? — Ничего, Стив, хотя бывало и лучше. Поезжай. — Неужели все так плохо? — Да. Только еще хуже.       В галерее полно народа. Без двух минут семь, а Маккены все нет. Стив заметно нервничает. Зря. Рой входит уверенной, хорошо поставленной походкой. Выглядит странно, да и одет под стать выражению. Он в кожаной куртке поверх черной майки и джинсах. Держится так, словно спешит по важным делам и все, что происходит здесь — лишь небольшое совещание перед серьезной деловой встречей. Маккена идет к ширмам, сам раздвигает их, приглашая гостей вовнутрь. Взору присутствующих предстает пустое пространство, в глубине которого во всю стену натянуто белое полотно, посередине которого от потолка до пола установлена строгая рамка. Маккена поднимается на небольшое возвышение, сцену высотой в пару ступеней. Он почти минует приветствие, сразу приступая к изложению сути. — Я благодарю всех, кто присутствует на открытии моей выставки. Я пригласил всех вас не случайно, ибо собираюсь сделать официальное заявление, но об этом чуть позже. Сейчас я постараюсь объяснить вам, что, собственно говоря, здесь происходит. Коллега, — Рой обратился к кому-то за спинами посетителей. — Включите, пожалуйста, кадр.       Свет чуть померк, и все увидели в просвете рамки фотографию Энди. Улыбающееся счастливое лицо, широкая открытая улыбка, чуть прищуренные глаза и застывшие в янтаре снимка искорки в зрачках. — Перед вами человек, которому я обязан этой экспозицией. Его имя Энджио Рафаэль Джалалли. Шестнадцатого апреля ему исполнилось двадцать лет. Я планировал открыть выставку именно к этому дню, но в силу определенных обстоятельств опоздал больше, чем на месяц, хотя, — Маккена сделал паузу, — больше, чем на полжизни. И идея, и название экспозиции принадлежит именно этому человеку, как и то вдохновение, которое он во мне вскрыл. Выставка называется «Падший ангел», и это в полной мере относится к нему самому. Повторюсь, именно Энди подарил мне идею композиции и терпел мои капризы во время съемок. Сейчас его здесь нет, и два года я занимался тем, что пытался его найти. Я нашел, и это самое страшное, что постигло меня в жизни, а именно то, что я увидел. Когда этот мальчик появился в моей жизни, у него не было ничего, даже дня рождения, ибо его миром была улица. Прошло три года, и у него также ничего нет, кроме дня рождения. И он так же не знает до сих пор своего полного имени. Единственное, что он добавил к этому за это время — день смерти. Когда-то я подобрал его на улице, и он поселился в моей жизни. Я не понял, не заметил, когда и как он стал мне другом и партнером. Мы никогда не говорили об этом, и я не знал, что делил с ним не только дом, постель, но и жизнь. Он был юн и не искушен, и мир, которым он жил, был столь чист, что это казалось неправдой. Только теперь я понимаю, что не заметил, когда он открыл мне душу, а я вошел, не удосужившись даже снять обувь. Я не понимал, как боялся… Я даже думать не мог… что мой привычный уклад может измениться. Я не мог смириться с тем ужасом, когда понял, как глубоко он входит в мою жизнь и… я его выгнал, — Рой сделал паузу, но это были мгновения страшной тишины. Тишины, пропитанной таким отчаянием, что она почти обжигала. Это была столь мертвенная тишина, что любой шорох показался бы грохотом камнепада.       Маккена смотрел поверх голов отрешенным взглядом, взглядом человека, который уже не ищет ни спасения, ни оправдания. — Да, это правда. Я вышвырнул его, не позволив взять ничего, кроме чувства вины, которым одарил его сполна. Два года. Два нескончаемо-длинных года я жил в неведении, что с ним и как. Это было время, которое кажется мне вечностью. Я искал, а когда нашел… он сказал мне фразу, которая не отпускает меня ни на минуту. Он сказал: «Твой мир — это мир, который без меня». Два года он работал, подвергая себя унижению, чтобы оплатить то… Он оплатил каждый цент, каждый сантиметр этого моего долбанного мира. Каждый глоток воздуха этого мира. То, что я сделал с его жизнью, вы видели на стендах с той только разницей, что я не знал, что снимаю хронику его будущего. Мир, который без него — вот он! — Рой сделал всеобъемлющий жест рукой. — Перед вами! Этот мир и сейчас живой, блестящий и сытый, но не для него! В нем есть все! Бери, сколько унесешь! Он сказал, что не хочет брать из него ничего! Ничего! И вот я стою посреди него и понимаю, что и мне ничего не нужно. Весь этот мир — пустая груда развалин, которую я не вижу смысла даже пытаться собирать. То, что произойдет дальше — обдуманное и выстраданное решение, и я пригласил сюда нотариуса, чтобы сделать то, что давно собирался. Я хочу, чтобы после ни у кого не возникало сомнения, что я был не в своем уме или еще что-то. Я стою сейчас перед вами в трезвом уме и здравой памяти. Все бумаги подготовлены заранее, и мне остается лишь озвучить их и подписать в вашем присутствии. После того, как эта часть сегодняшнего мероприятия будет завершена, у меня останется к вам еще одно дело. Итак, я представляю вам моего нотариуса господина Кайла Маркеса. Прошу вас.       На сцену поднялся невысокий человек в официальном строгом костюме с дипломатом. — Я приветствую всех, здесь присутствующих, — начал он не менее официальным тоном. — Господин Маккена поручил мне составить для него ряд бумаг, которые он и намерен подписать после их представления. С чего начнем, господин Маккена? — Ну, думаю, с начала. Шерон, — Рой глазами отыскал в толпе свою бывшую жену. — Более десяти последних лет мы, все еще находясь в официальном браке, находились в неофициальном не браке. Нам с тобой давно пора было разрешить все эти проблемы, но брачный контракт, составленный таким образом, что кто-то все равно бы потерял все, не позволял нам поставить точку в наших с тобой отношениях. Мне не хочется думать, что ты была бы рада моей смерти, хотя оставлю это на твоей совести. Перед тем, как я подпишу бумаги со своим отказом в твою пользу, я хочу спросить тебя, согласна ли ты дать мне встречный развод? Иными словами, все имущество, движимое и недвижимое, которое заявлено в брачном контракте, после развода перейдет в твое единоличное пользование. Я намерен расторгнуть и брак, и брачный договор с выигрышем в твою пользу.       Толпа несколько расступилась, и все взоры обратились в сторону госпожи Маккена. Шерон растерялась, лишилась дара речи и не могла произнести ни единого звука. Все произошло столь неожиданно, что она мгновенно растеряла все навыки опытной львицы, преобразовавшись в растерянного котенка, обмочившего лапы в собственной моче. — Я понимаю, — продолжил Рой, — что такие вещи несколько трудны для немедленного осмысления, поэтому во избежание вопросов с твоей стороны я пригласил сюда юриста, который защищает твои интересы на протяжении длительного времени. Он уже ознакомился с бумагами и в состоянии дать тебе комментарии. Думаю, тебе следует проконсультироваться с ним перед тем, как мы завершим сделку. А пока ты приходишь в себя, я хочу обратиться к господину Тому Редфорду. Том! Когда-то ты был моим другом, но некоторые обстоятельства не позволили нам сохранить эту дружбу. Думаю, уже в конце этого мероприятия ты получишь то, что по праву принадлежит тебе. Надеюсь двенадцать лет — достаточный срок, чтобы определиться, хочешь ли ты все еще соединить жизнь со своей возлюбленной. Думаю, мероприятие не заставит себя долго ждать, и у меня появится возможность прислать вам свое благословение и подарок, — Маккена попытался улыбнуться. — Я с радостью передаю тебе это наследство, не сомневаясь ни на секунду, что ты лучше распорядишься им, чем это получилось у меня. Если бы я мог, Том, то обернул бы время вспять, но, к сожалению… Прости.       Стив смотрел на Шерон, и в нем поднималось несказанное волнение. Он чувствовал, что не ошибается, просчитывая мысли Роя. Маккена ставил на кон все, и Шон не сомневался уже, он решил сыграть с жизнью в рулетку. — Теперь, — продолжил Маккена, я хочу обратиться к своему родному брату Бреду, хотя наше родство зафиксировано лишь бумажными протоколами, но тем не менее. К несчастью для нас обоих так исторически сложилось, что эта галерея, которая на протяжении многих лет являлась убежищем для моих картин, принадлежит нам в равных долях. Мы так и не смогли прийти ни к какому решению в законодательных и финансовых вопросах. И вот сегодня я наконец нашел решение. Я отказываюсь от своей доли в твою пользу. Надеюсь, это будет последней бумагой, которая хоть как-то определяет наше родство. Не знаю, почему так получилось, что пройдя одну и ту же дорогу во время рождения, мы напрочь забыли, куда она ведет.       По залу пополз шепот. Люди недоумевали. Никто не мог понять, что сейчас делает Рой, но никто не сомневался, что он знает, что делает. — На этом, — не дал им опомниться Рой, — неприятная часть заканчивается, и я перехожу к людям, которые дороги для меня. Я благодарен судьбе, что она подарила мне прекрасного человека, который на протяжении долгого времени заботился обо мне и находил в себе силы принимать и понимать меня. Я о прекрасной женщине, которую считаю членом своей семьи. Я об Ольге Кислер. Это человек, который не только делает мою жизнь сытой, чистой и уютной, но и щедро одаривает меня теплом своей души. Я так благодарен вам и судьбе, что мне выпала эта радость вас узнать. Ольга, я думаю, что сумма, назначенная вам, как пожизненное содержание, это наименьшая благодарность, которую я могу вам выразить. Мне хочется надеяться, что вы и дальше останетесь с нами, и каждый раз возвращаясь домой, я буду знать, что вы там.       Ольга хотела что-то сказать, но Рой опередил ее: — Не сейчас. Я знаю, как вы будете возмущаться, но с вашего позволения я выслушаю все это позже. Итак, я перехожу к своему другу и партнеру Шону Стивенсону. Все слова, которые я буду говорить в его адрес, по определению будут скудными и безликими. Этот человек — часть меня, и я бы сказал - лучшая. Бесполезно пытаться определить, скольким в этой жизни я обязан ему, и что бы она сейчас представляла, не встреть я его в один дождливый вечер. Стив, я всегда любил, люблю и буду любить тебя вечно. Ты, как никто другой, должен понимать, что именно я сейчас делаю. Ты, как никто другой знаешь меня, и я надеюсь, сможешь меня понять и в этот раз. Я передаю тебе все свои картины и право решать, что с ними делать, но не это главное. Я хочу просить тебя стать моим доверенным лицом со всеми генеральными полномочиями в случае любой моей неспособности в следующем очень важном деле. Речь идет об Энди. Я могу быть стопроцентно уверен, что только ты сможешь достойно представлять его интересы в случае возникновения любых проблем, связанных со вступлением в наследство. Со своей стороны, думаю, и Энди также может быть в этом уверен. Речь идет о переведении в его законное наследование по документам дарения дома, он же студия, а так же всех денежных средств, имеющихся на моих счетах. Я оформил на тебя генеральную доверенность на право подписи и распоряжения вышеперечисленным имуществом до полного вступления в права господина Энджио Рафаэля Джалалли.       Вот оно и случилось. То, что должно было случиться. Стив не был удивлен, потому что уже был готов. Последние несколько дней аура Роя исторгала флюиды сегодняшнего апокалипсиса, и Шон почти не ошибался, считывая их. Рой сделал то, что сделал, потому что ничего другого сделать не мог. Единственное, чего не ждал Стив, что Маккена будет столь спокоен и хладнокровен. Это так не похоже на него, и это далеко не так, как Стив ожидал. Омерзительно стрекотали фотоаппараты, шуршали шепчущиеся голоса, но Роя это нисколько не беспокоило, хотя Шона раздражало уже не на шутку. Он пытался сосредоточенно думать, но у него не получалось. Не то, чтобы сосредоточенно, вообще никак. Он не мог сконцентрироваться, не мог найти точку отсчета, чтобы идти от нее логически. Оба полушария его мозга думали в разные стороны, растягивая все в какие-то бесконечные нити. Машина. Это все, что Рой оставил для себя, и Стив боялся пропустить это сквозь нити между полушариями. Пока Маккена подписывал документы, упорно не слыша осыпающиеся волны вопросов, Шон боролся с самим собой, но упорно проигрывал самому себе. — А теперь, — голос Маккены прервал его размышления, — у меня осталось последнее, что я хочу вам подарить. Этот мальчик, — Рой обернулся, замолчал, рассматривая бумажные глаза Энди, — сказал фразу, которая перевернула всю мою жизнь. Может быть, для вас она не значит ничего, а для меня… Мир, который без меня. Мир… который… без… меня. Всего лишь четыре слова, чтобы я стал другим человеком. Четыре обычных слова, чтобы такой мир потерял для меня смысл. Я не могу… не хочу в нем оставаться. Я оставляю его вам, а сам… сам буду пытать счастья в поисках того, где ОН есть. Я благодарю всех за внимание и прошу господина Стивенсона вступить в свои права. Я думаю, чуть позже он ответит на все ваши вопросы, а пока мой вам подарок..       С последними словами Роя ткань, создававшая видимость стены за его спиной, опустилась, оголяя огромное зеркало, заполняющее собой все пространство проема. Никто не понял, когда Маккена покинул сцену, потому что взгляды присутствующих были прикованы к объемной, почти голографической надписи в верхней части зеркала, почти достигающей по ширине обеих стен. МИР, КОТОРЫЙ БЕЗ МЕНЯ.       Стив смотрел на надпись, на отражающихся в зеркале людей, и сердце его с каждым ударом становилось все меньше и плотнее. Ему становилось все тяжелее совершать рывки, и вскоре Шон почувствовал тупую боль. Впервые в своей жизни. Мир, который без меня. Это действительно больно. В три раза больнее, потому что он сам… потому что Рой и… потому что Энди… Впервые он смотрел в мир, где нет Энди и уже нет Роя, но еще есть он сам, и он видел свое отражение. Только оно далеко, потому что Стив не чувствует его. Картинка. Констатация. Набор геометрических символов. Холодных в холодном стекле. Это мертвый суррогатный мир, потому что он не был создан. Не был соткан из живой материи. Не был пронизан муками творца. Он без звука и без запаха. Объемная визуализация на плоском стекле.       Рой остановил машину у клуба. Почти два. Пятница. Скоро начнется представление. Энди. За последний час все мысли Маккены видоизменились, заместившись одной единственной. Энди. — Нельзя, — грубо сказал охранник, преграждая Рою дорогу. — В чем дело? — Я же четко объяснил, нельзя. — Да, в чем дело-то? — Хозяин в прошлый раз выдал тебе билет в одну сторону. — Послушай, — начал Рой. — Не трону я никого. Обещаю. Я хочу только взглянуть на парня. Больше ничего. Посмотрю и уйду. — Ты не понял, что ли? Объяснить более понятно? — Да тебе-то что? Хочешь, за руку держи. Я должен его увидеть. — Не увидишь по-любому. Не танцует он. — В смысле? Что значит, не танцует? — Прополоскали твою подстилку, сохнет теперь. — Что ты несешь?! Что это значит?! Я ваш жаргон не понимаю! — Морду ему начистили. Вот что. Видать, отсосал кому-то плохо, так что отдыхает он пока. Незаменимых нет. И без него клуб не задыхается. Так что, вали и ты отсюда, пока и тебе лицо не набили.       Сознание Маккена сползло вниз по каким-то внутренним каналам, потянуло следом холодные волны. Рой не помнил, как доехал до особняка Дженнифер. Глубокая ночь. Окна в доме погашены, и лишь одинокие фонари тускло освещают дорожку к входной двери, а она на расстоянии вечности. Рой прижался лбом к холодным кованым прутьям высоких ворот. Что он пытался разглядеть, он не знал. Просто всматривался в темные глазницы погашенных окон. Маккена шарил взглядом по размытым ночью очертаниям кустов, словно мог разглядеть в них хоть что-то.       Утро кто-то отменил. Просто выгрыз его, заменив бесконечностью ночи. Кто-то изобрел изощренный способ остановки времени. Оно не шло. Не ползло. Нет, оно вообще не шевелилось. Залегло где-то и не отыскать теперь. Зато Маккена успел проделать миллиард бессмысленных движений. Он изнервничался, обкурился и стер мозг о черепную коробку, но все это ничуть не ускорило процесса. Наконец утро с трудом притащило свою отяжелевшую дождем тушу, развалилось и принялось давить. Тонны ожиревшего серого веса навалились, прижали и зависли. Оно напоминало огромную бабу, случайно придавившую обширным задом несчастного котенка. Дождь не спешил выливаться, просеивая сквозь мелкое сито водяную пыль. Семь. Восемь. Девять. Все. Дальше ждать невозможно. Нет, возможно. Наверное. Кто-нибудь бы и смог, но Рой точно не относил себя к этой категории. Он вылез из машины и принялся теребить кнопку звонка. Наконец на дорожке появилась фигура мужчины. Он показался Маккене полностью лишенным лица, одетым в костюм без фасона и с зонтом… Зонта Рой точно не заметил. — Молодой человек, — начал он голосом, лишенным звука и тембра. — Простите, — перебил Маккена, едва не захлебнувшись от волнения. — Тысяча извинений, но дело не терпит отлагательств. Могу я видеть госпожу Дженнифер? — Миссис Эдда не принимает в такое время. Оставьте визитку или приходите в… — Я прошу госпожу Эдда об исключении! — еще раз перебил Рой. — К тому же, я все равно не уйду до тех пор, пока она не примет меня. Моя фамилия Маккена. Рой Маккена. — Ждите. Я передам миссис Эдда о том, что вы настаиваете.       Человек без лица потащил себя обратно. Именно потащил. Он делал это так, словно всю жизнь тренировался не делать по-другому. Наверное, всякий раз проходя по этой дорожке, он ставил ноги на одни и те же точки. Брезгливо, словно надеялся не вляпаться во что-то. Маккена ждал. Капли собирались по волосам, опрокидываясь за ворот куртки, но Рой продолжал ждать. Прошли еще одна или две вечности перед тем, как человек вновь показался на дорожке. Он тащил себя обратно, не промахиваясь и точно ставя ноги на те же точки, миллион тех же точек. — Госпожа Эдда примет вас в гостиной, — сообщил он, тратя века на то, чтобы открыть дверь.       Проклятая мумия! Раскрытый парашют на взлете! Мысль разозлила Маккену, но он отринул ее, устремляясь к дому. — Не скажу, что рада видеть вас, — с порога начала Дженни. — К тому же, вы навязчивы и плохо воспитаны. — Простите, — Рой поклонился, — я бы не смел беспокоить вас, если бы не узнал в клубе, что с Энди случилось несчастье. Его избили… — Как видите, вы не оригинальны в этом ремесле. Это так, но не думаю, что к вам это может иметь какое-либо отношение. — Выслушайте меня! Прошу вас, — взмолился Рой. — Я понимаю, что не имею права касаться его жизни, но… поверьте, этот человек слишком дорог для меня. — Дорог, говорите?! Именно поэтому каждый раз вы приносите ему столько страданий?! Почему вы не оставите его в покое?! Почему вы настаиваете?! Он ведь отказал вам в прошлый раз. Разве этого недостаточно, чтобы понять?! — Скажите, что с ним? Может быть, хоть на это еще я имею право? Я хочу увидеть его! Это ведь не так много… — Нет. И я скажу вам больше. После этого разговора вы уедете, а я обещаю, что он не узнает о вашем визите. Это для него. — Дженнифер, прошу вас! — Я не позволю вам встретиться с ним. Во всяком случае, будьте уверены, я приложу к этому все возможные усилия. Но вы, как я понимаю, не терпите пополнить копилку своих заслуг? Что ж, извольте. Это я могу вам сказать. После вашего отъезда Энди пришел ко мне в таком состоянии… На нем не было лица. Он не находил себе места, не мог успокоиться. Он проклинал себя, ненавидел свою жизнь! Вам удалось всколыхнуть в нем весь ужас этих двух лет! Все то, что, казалось, он уже пережил, вернулось вновь! Только сразу, и перевернуло все с ног на голову! Он не мог есть, не мог спать… Он мучился. Опять мучился! Вы хоть на мгновение можете представить себе, каково это быть бессильным, когда дорогой тебе человек так страдает?! Вы хоть на минуту можете себе представить, что такое страдание? За что, Рой?! За что вы так ненавидите его?! Что он вам сделал?! Назовите хотя бы одну причину, по которой он заслужил от вас столько бедствий! — Я люблю его! — О-о-о, да! Это веская причина! Простите, я забыла! Конечно же, любите! И именно по этой причине с Энди до сих пор происходит все это! Утром он сказал, что поедет к этому подлецу Даву, что никогда больше не позволит никому… Видимо, у вас со Смитом похожая манера любить! Да, утром Энди поехал в клуб, а вечером… Не кажется вам странным это совпадение? Дав такой же эгоистичный тип, как и вы, Маккена! Да, вечером, какие-то люди поджидали его, и это не случайно. Это счастье, что мимо проезжал полицейский патруль, и дело происходило недалеко от этого дома! Ну, не попадает снаряд дважды в одну воронку! Не верю я в случайность! И вы, и Дав — потребители! Вам нет дела до того, что в теле, столь сладком для вас, где-то есть душа, и эта душа, как ни странно, способна чувствовать! Вы не думаете, что делаете, а после бегаете и рассказываете про какую-то там любовь! Какая тут любовь, когда вы не имеете о ней никакого представления?! Как это просто наказать бездомного мальчишку за свои неудачи, так ведь, Маккена?! Как удобно найти виновного, а самому превратиться в жертву! Так ведь?! Ну, что вы молчите? — Что бы я ни сказал, вы ведь не станете слушать? Пусть в ваших глазах я останусь самым последним негодяем на свете, я не буду спорить, но я хочу просто знать, что с ним. Это ведь не так много? Не откажите мне в этом, прошу вас, — Рой сказал это настолько искренне, что в душе Дженни зародилось зерно сомнений. — Энди повезло. Эти трое могли бы убить его, не подоспей полиция вовремя. Все могло бы обойтись ссадинами, но… у него произошло отслоение сетчатки на фоне запущенной старой травмы. Мы сделали операцию, и он сейчас в больнице. Вероятность того, что зрение стопроцентно восстановится, практически равна нулю. Слишком много времени упущено. Безвозвратного времени. Он не говорил, хотя врач утверждает, что он не мог не замечать. Половинная потеря зрения — это слишком много, чтобы ничего не делать, хотя я могу понять почему. Он попросту экономил на себе. Для него куда важнее было оплатить операцию Тиу, чтобы она могла вновь ходить, а после вернуть долг вам, потому что то, что вы говорили перед… это просто убивало его. Он говорил, хотел заработать на операцию для себя, но тут случились вы, и все пошло кувырком. Он сказал, что ничего не хочет, и ему плевать на это самое зрение. «Хоть бы уже никогда не видеть этот мир». Это его слова. Он так и сказал. И знаете, что самое страшное, он действительно так думает, и в этом немало именно ваших усилий. — Боги, — выдохнул Маккена, стиснув голову ладонями. – Нет. — Вы несете ему только горе. Вам стоит уже принять это. Вы говорите, что любите его. Если так, откажитесь от него. Он не вернулся с вами, так позвольте ему самому выбрать свою судьбу. — Дженнифер говорила тихо, и в голосе ее сквозило сочувствие. — Он ведь достоин этого. Так ведь? — Вы обращались в полицию? — спросил Маккена, понимая, что ему нечего ответить. — Вам ли спрашивать? Но он прав, каждый из вас сам накажет себя. С вами это уже началось, не правда ли? Энди очень сильный человек. И светлый. У него хватило мужества прийти к Смиту и отказаться от всего, а ведь условия их договора вам известны, но он выбрал себя, потеряв и работу, и жилье и, в конечном счете, здоровье. Разве для вас этого мало, чтобы продолжать настаивать? Не знаю, насколько это нужно ему, но здесь есть люди, которые искренне любят его и принимают любого. Мы не выдвигаем условий, не заключаем договоров, не назначаем цены. Мы его просто любим. Поверьте, это действительно так. У нас есть, чем поделиться с ним, потому что каждому из нас он отдал все, что мог. И мне, и Мартину с Тиу, и Дель, и Джил, и даже Каплям Дождя. Каждому из нас есть, за что благодарить его. Обещайте подумать над моими словами, а я обещаю, что не скажу Энди, что вы приезжали. Дженни поднялась. — Не смею вас больше задерживать и надеюсь, вы примете верное решение. — Позвольте, я хотя бы оставлю вам денег. — Мальчик отказался от них, неужели вы думаете, я соглашусь?       Рой сел в машину и… просидел несколько часов. Он ничего не чувствовал, ни о чем не думал, словно опрокинулся в бесконечную пустоту. Наверное, это так или… Он просто уже не мог ничего чувствовать, не мог ни о чем думать. Он смотрел, как плачет дождь, стекая изломанными дорожками по лобовому стеклу. Тихо. Ни звуков, ни запахов. Только прозрачные слезы по прозрачному стеклу.       Маккена вернулся в «Вестерн Салун». Он буйствовал на входе, пока Дав не согласился его принять. Зачем он настаивает, Рой не знал, он просто хотел взглянуть Смиту в глаза. — Маккена, — начал хозяин клуба, — ты становишься большой проблемой и нескончаемой головной болью… — Что ты сделал с ним?! — А что я сделал с ним? С кем? — Не притворяйся дураком! Ты прекрасно понимаешь, о ком я. — Об Энди, о ком же еще! Так вот. Ничего я с ним не делал. Другой вопрос, что он со мной сделал после стольких лет? И знаешь что? Это странным образом совпадает с твоим прошлым появлением… — Кто его избил? — Стоп! Это ты меня спрашиваешь? Маккена, ты нормальный вообще? Кто его избил в этот раз, мне неизвестно, а вот что произошло с ним в прошлый, и ты, и я отлично оба знаем. Мы повздорили с ним, я не отрицаю, и скажу тебе больше — мне жаль, что с ним произошло такое несчастье, но не имею к этому никакого отношения. Он — неблагодарный маленький хрен… — Не смей, Смит! Я не позволю… — Да что же это такое-то?! Что за гормоны у этого скунса, что все сходят с ума?! Черт возьми, не понимаю! Нет, ну что за интерес у этих красножопых дикарей, я еще худо-бедно могу представить. Еще бы! Они пасли его, пудрили ему мозг, чтобы он оплатил операцию для их калеки. Ладно, могу понять. Эта полувековая тетка, забрызгавшая весь клуб слюной, тоже элементарна для понимания, но ты?! Маккена, не понимаю! С твоим положением и известностью ты можешь себе позволить гораздо больше… — А ты? — Я? У меня с ним договор, ты в курсе. А к тому, же я трахаю все, что шевелится в моем клубе. Он — не исключение. Он, видимо, не совсем хорошо осознавал, куда попал. Сюда нельзя прийти с улицы и получить работу… — Поэтому ты взял с него все, что мог?! — Не хами мне, Маккена! Я — не ты! Я вбухал в него столько, что за эти деньги даже бегемот на шесте удержался бы. Кстати, танцевал-то он неважно. Трахался хорошо, не спорю, но танцевал весьма посредственно. Ты — деловой человек, и должен знать, что когда тебя кидает деловой партнер, это не есть отлично. Я вышвырнул его из клуба, после того, как он заявился и начал качать здесь свои права. Не люблю неблагодарных людей. И в этом мы похожи, не находишь, Маккена? Насколько я понимаю, ты ведь тоже от него избавился. Видимо, он предпочитает танцевать на улице индейские пляски, воткнув в задницу перья и с консервной банкой наперевес. Конечно, я расстроен, не спорю, но ему уже не так долго оставалось. Не знаю, что он там принимал в последнее время, виагру или индейские навозные шарики, но без них он уже и ехал-то еле-еле. Он — законченный наркоман, обкурившийся глюкогенной травой. Знал бы ты, какая от нее вонь! Хочу спросить тебя, Маккена. Не понимаю, ты ведь известный человек. Что ты вцепился в этого парня? Ты же можешь позволить себе кучу таких, как он… — Это не должно тебя касаться! — А меня и не касается. Так, к слову. Не расстраивайся так, Маккена. Он — отработанный материал, разве что скоро только лежать и сможет. Хотя… Смотря, как ты любишь. Ты ведь сверху, насколько я мог видеть… — В отличие от тебя! Смит проглотил слова Роя, хотя они и прошли шершавым комом. — Он — латанная-перелатанная проститутка, накачанная тоннами наркоты и литрами спермы. К тому же, если ты не знал, он — любитель узконаправленных тусовок. Лез в них сам. На его месте я бы соскочил уже после первого раза, а он нет. Развлекался пару раз в месяц. Я покажу тебе одну вещь, чтобы ты убедился. Ведь лучше увидеть, не так ли? Так что не идеализируй его. Поверь тому, кто знает лучше. — Какая же ты — мразь… — Не большая, чем ты. С той только разницей, что ты наворотил дел, а я их расхлебывал.       Дав вытащил из ящика кассету и вставил в видеомагнитофон. — Приятного просмотра, — сально сказал он, швырнув Рою пульт. — Не буду мешать. Пойду выпью чего-нибудь. Тебе принести? — Обойдусь. — Зря. Тебе не помешает. Ну, как знаешь.       Рой нажал на пульт и… Если сказать, что он умер, это было бы не трагичнее, чем погладить пуховым пером по обожженной коже. Он хотел бы умереть, чтобы не видеть. Говорят, что существуют семь кругов ада. Рой прошел восемь и с каждой минутой вступал на новый, более глубокий. То, что он видел… Он чувствовал, как холодеет кожа на голове, и каждый волос медленно пропитывается этим холодом от основания к концу. Закрытая вечеринка анонимного клуба. Трое мужчин в масках и… Энди. Он позволил им, потому что аппаратура и Стив… А еще он сам… А еще Тиа… Он позволил им. Зря Стив объяснял ему про выбор после первого ЭТОГО. Энди позволил им, потому что Рой не дал этого самого выбора. Брелок во рту, судороги тела, дрожь сжатых век… В голове Маккены все мешается, и он не в силах нажать на кнопку. Это не падение ангела. Крушение. Он пробил плоскость жизни, сразу рухнув с небес на последний круг ада.       Рой вдруг отчетливо вспомнил, как Энди сказал ему в больнице: «но не волнуйся, я помню. Ты ведь говорил. Аппаратура и Стив… Твой ангел нечаянно рухнул с оглушительным грохотом. Знаешь, это иногда случается с ними». Он сказал: «нечаянно рухнул», но это не так. Не так, Энди! Мир, который без… Он оставил его Рою. Мир, который… Тот, что дал ему Рой.       Маккена остановил машину. Он понял, что не может больше ехать. Да и некуда. Дождь все еще продолжался, и за окном густела серость вечера. Рой открыл бардачок, достал бутылку бурбона. Старый добрый друг «Джим Бим». Сорок градусов чистейшего алкоголя в каждой капле. Литр капель в бутылке. Выпить, чтобы не понять, пропустить тот момент, когда будет уже поздно. Первый глоток. Рой чувствовал, как он стек по пищеводу и упал в желудок. Крепкий. Маккену повело. Осень его жизни посыпалась обрывками воспоминаний. Сухие отжившие листья. Они стелились беспорядочно и бесконечно. Их много, почти достигают колена, ягодиц, поясницы…       - Рой, я люблю тебя…       - Ты ведь больше всего боишься, что пострадает твоя свобода! ..       - Он подарил тебе тебя самого…       - Теперь я хочу спросить тебя, Рой. Какого черта ты сделал?! ..       - Я затрахаю тебя до смерти. Только позже…       - Останься собой. Просто будь Роем…       - Там валит снег, а у тебя кроссовки лопнули…       - Ты свободный художник! Ты не можешь… не должен вляпаться в отношения…       - Не знаешь, куда сложить набор деталей твоей развалившейся игрушки? ..       - На хрена тебе английский трон?! Совершенно не функциональная вещь…       - Ну, это совсем немного слишком сложно…       - Детка, я не люблю дешевых вещей. Ты же знаешь…       - В подарок одному сломанному мальчику…       - Понравится тебе или нет, но ты человек, которого я люблю и от которого приму все! ..       - Захочешь, чтоб умер, что ж, и это не проблема! ..       - Ты — творец. Он теперь твой. Создать не сложно, но он умирает…       - Зачем я тебе? ..       - Я тебя подобрал… я тебя содержу… я тебя одеваю… кормлю… трахаю… Все верно…       - Диагноз ясен. Мальчик отделил себя от мира…       - Я в отношениях! И в отношениях с тобой, Энди Джаллали! ..       - А что ангелы по ночам тоже падают? Они до утра подождать не могут? ..       - Ты бу-у-удешь меня хотеть. Я заставлю тебя…       - Кофе отменяется! Сейчас я убью тебя! ..       - Моя аппаратура! Вся моя жизнь! Работа! Ты разбил это! Все, что я так любил! ..       - Я оплачу, Рой! Я заработаю! Все до цента! ..       - Говоришь, хотел превзойти?! Хочешь правду?! Посмеемся вместе! Он превзошел тебя! ..       - Здесь должны были быть шары. Здесь. И здесь. И здесь…       - Моя жизнь, видно, подорожала, раз ей можно оплатить две столь бесценные вещи…       - Он — проститутка, и заработал все эти деньги, продавая себя! ..       - Чувства, эмоции и тому подобное условиями этого договора не предусмотрены…       - Я принял все, что ты дал. Я сделал все, как ты хотел. И я чист перед тобой…       - Ты прав. Я не нажил ни живота, ни мебели…       - У меня почти ничего нет, но я даже рад этому, потому что невозможно отнять то, чего нет…       - Я оплатил счета…       - Знаешь, как-то так получилось, что мне приходится заботиться о себе самому…       - Когда-то именно у тебя были все права на мою жизнь, но, как я понял, ты передал мне их по наследству…       - Пусть все останется, как есть…       - Он мучился. Опять мучился…       - Мальчик отказался от них, неужели вы думаете, я соглашусь? ..       - Видимо, он предпочитает танцевать на улице индейские пляски, воткнув в задницу перья и с консервной банкой наперевес…       Рой достал из портмоне фотографию Энди и поставил на рулевую панель. «Джим Бим» притупил чувства и спрятал куда-то мысли. Маккена чувствовал себя странно. Голова битком набита ватой, а в душе завывания ветра. Рой не пил почти полгода, и теперь бурбон, перелитый из бутылки в пустой желудок, полноправно властвовал в теле. Маккене было даже хорошо, ибо он смог забыть о боли. Какое-то время он вглядывался в лицо парня, но вскоре изображение поплыло, и лишь черные бусины зрачков виделись еще четко. Маккена достал ручку, что-то написал на обратной стороне снимка и сунул его во внутренний карман.       Ну, вот и все. Пожалуй, ему больше нечего добавить к этому.       «Рой»! — Энди вскочил, испугавшись собственного крика. Он сидел, пытаясь спросонок понять, где он, и что это было. Наконец опознав свое положение в пространстве, парень откинулся назад на подушку. Ничего удивительного. Кошмары в последнее время мучают часто, просто он не заметил, как уснул. Лампочки в электронных часах на стене тревожно отсчитывают секунды. Цифры эстафетой меняют друг друга. Девять одиннадцать. Девять двенадцать. Тринадцать. Сердце мечется в тесной клетке. Оно, видно, тоже испугалось крика. Ничего, успокоится, уляжется и задремлет. Энди закрыл глаза. Голова все еще болит, и в этой боли плавают мысли о Рое. * Мир, который без меня.