Fatal force

      Что надо человеку для счастья? Сон, еда и вода? Нихрена. Безопасности ему хочется. Безопасности и доверия. Если есть кому доверять, то автоматически чувствуешь себя в безопасности. Веришь, что кто-то рядом решит все твои проблемы, а ты решишь его, не это ли настоящая близость — свободное от игр чистосердечное поведение человека? Но только вот так  не бывает. Нельзя однажды проснуться и понять, что рядом «тот самый человек», доверие выстраивается постепенно, а не за пару дней. Или нет? . Каждая личность — бесконечна, как космос. Постижение глубин души другого человека может увлекать и захватывать  также, как чрезвычайно увлекает исследование просторов вселенной, особенно, если он точно так же изучает тебя, и вы оба имеете возможность обсуждать ваши наблюдения, делиться ими к совместной пользе и вместе учиться чему-то.Не знаю действительно ли это так или всё это просто безумная игра, но я хочу верить, потому что… выбора нет.       Когда я вхожу в холл, консьерж отрывается от газеты и с улыбкой приветствует меня поклоном, узнал, говорит, что Джагерджак-сан меня ожидает. М-м-м, конечно ожидает. С каждым шагом сердце стучит всё громче, подрыгивая до самого горла, а пальцы покалывает от нетерпения. Лифт едет слишком медленно, переминаюсь с ноги на ногу, чем ближе к цели, тем сильнее становится моя жажда. Быстрее же!       Дверь в квартиру не заперта, захожу, сбрасывая кроссовки у входа. В комнате горит неяркий свет, играет музыка, какая-то альтернатива, кажется — ему нравятся неординарные вещи. Слышу его приглушённый голос. Через проём в стене вижу его в большом кресле у окна. Полулежит наоборот, забросив ноги на спинку, одну руку — на широкий подлокотник, умостив на ней голову с растрёпанной влажной шевелюрой. Он болтает по телефону, но как только «слышит» меня, запрокидывает голову, разглядывая вверх ногами и плотоядно улыбается, мне нравится эта улыбочка, она заводит и в то же время пускает мурашки по коже. Я замираю в паре шагов и просто смотрю на него, пока он сворачивает свой разговор. Он без футболки, первая пуговица модных низко посаженных брюк расстегнута и видна тонкая светлая дорожка волос, пикантно напоминая мне о том, что он блондин. У него такой вид сейчас… домашний, растрёпанный, открытый и это подрывает мою решимость. Направляясь сюда, я столько всего передумал, столько прокрутил в голове. Разные мысли: от «обнять его покрепче» до «размозжить его поганый череп». Но как только я его увидел, такого сильного, уверенного и, чего уж скрывать, невыносимо желанного, все мои мысли испарились неведомо куда. Он наконец заканчивает болтать, убирает телефон и сползает в кресле чуть ниже. — М-м, ягодка, проходи и дай мне съесть тебя, — облизывает губы, и взгляд у него откровенно блядский, но такой притягательный. Низкий бархатный голос звучит в моей голове не как приказ, но как предложение, от которого я не в силах отказаться. Кровь кипит, не могу больше себя сдерживать, мне необходимо прикоснутся к нему, иначе забьюсь в припадке наркотической ломки. — Ты невозможен, — усмехаюсь, подходя ближе, упираюсь руками в подлокотники кресла, нависая над ним, несколько секунд смотрю в горящие синие глаза, скольжу взглядом по шее в моих метках, по груди и животу. Кожа ещё влажная и несколько капель воды блестят в полумраке. — Невозможно сексуальный? — снова медленно проходится языком по нижней губе и дразнит меня. Похабно. — Скорее наглый, — дотягиваюсь до ямочки между его ключицами и собираю оставшуюся влагу губами, чувствуя, как напрягаются его мышцы, и как внутри у меня всё переворачивается и трепещет, радуясь такой близости. Он касается губами моей шеи, и мне не хочется подниматься, чтобы не терять это ощущение. С трудом отрываюсь от него, снова глядя в невыносимые глаза. — Что на повестке дня? Попойка или новое убийство? — я шучу и в то же время совершенно серьёзен, от этого злюсь, мне хочется ударить его, но могу только плавиться от его жаркого взгляда. — Оу, — он усмехается и хитро щурится, уловив мой сарказм, — вообще-то на сегодня у меня была запланирована страстная ночь с твоим участием, но если тебе больше нравится топить трупы в Токийском заливе… — Умолкни, — легко касаюсь его губ, просто, чтобы он замолчал, потому что знаю, он не шутит ни про ночь, ни про трупы, всё это он с лёгкостью может организовать для меня. Ни то ни другое меня совершенно не привлекает, но разве я смогу отказать, я даже отойти от него не могу. Он притягивает как магнит, неужели это всё из-за крови? Не нужно было приходить. — Не хочешь переместиться на более удобную поверхность? — хриплый голос с ума сводит и чертовски злит. Во мне словно две личности принимающие кардинально разные решения. — Заманчиво, — отвечают губы, а ладони сжимаются в кулаки от негодования. Он замечает это, глубоко вдыхает мой запах и хмурится. Я чувствую, как он напрягается, не физически, блеск в глазах леденеет, он хочет меня уже не так, как секунду назад. Читает меня так же легко, как и я его, разница в том, что я не могу сопротивляться. — О, виделся со своей маленькой ледяной подружкой? И как? Она тебя просветила? — взгляд и голос откровенно издевательские.       Прежде чем я понимаю смысл сказанного, кулаки сжимаются до побелевших костяшек, а ногти до боли впиваются в ладони. Замахиваюсь, но кулак замирает в паре сантиметров от его лица. Не могу его ударить, словно между нами незримый, но очень надёжный барьер. Тело просто не слушается. — Ха-х, неплохая попытка, — насмешливый взгляд доводит до белого каления, так хочется стереть нахальную ухмылочку и разбить его идеальный нос, но не могу даже пошевелить рукой. Челюсть сводит от злости, а до разума наконец доходит смысл его слов.       Отскакиваю от него, опускаю руки и бессильно плюхаясь на пол около кресла, в который раз за сегодня не верю своим ушам. Он знает? Давно? Почему молчал? Почему не убил меня? Страх, злость и стыд смешиваются в зубодробительный коктейль. Смотрю на него, как будто впервые вижу, ошарашенно и пугливо, сердце замирает, а внутри всё холодеет. Он знает. — Чего вылупился? — зло усмехается и разворачивается в кресле, усаживаясь «по-человечески», так что я оказываюсь между его ног. Не могу разлепить пересохших дрожащих губ. Он наклоняется к моему уху и ядовито шепчет. — Ой, давай только без истерик, думал, я не знаю, что ты здесь по приказу Сейрейтея. — Давно? —  Почти в самом начале догадался, из тебя хреновый конспиратор, да и СТУПРовцы вечно сияют реяцу направо и налево. Понял, когда ты второй раз пришёл в бар, такой подготовленный, со страховкой, ха-ха, — отвечает он всё так же насмешливо, по видимому, ситуация забавляет его. Мне чертовски стыдно за обман, но вместе с этим чувствую невероятное облегчение. Больше не нужно притворяться, только вот чем это обернётся для меня? Что он сделает? Свернёт шею или сделает своим рабом, я же теперь не могу противостоять ему. Даже разозлиться как следует не могу — всё внутри протестует. Он сползает с кресла и усаживается на пол позади меня, обнимает, прижимая к своей груди. Мне одновременно мерзко и приятно, закаменевшие мышцы расслабляются от его тепла. Тело жаждет и с удовольствием принимает его объятия, а разум ещё сопротивляется. — Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я, стараясь удержать сознание в реальности. — Потому что, ягодка, — прижимается губами к шее, чуть дотрагиваясь языком. Мурашки моментально разбегаются по телу. — Не называй меня так, — голос срывается от злости или возбуждения, уже не понимаю. — А как? Ичи? — шепчет он, обводя языком мочку.       О боже, как сладко звучит моё имя из его уст. Закусываю губы, чтобы не расплываться и собраться в жёсткий блок против его чарующей ауры, меня откровенно ведёт от его голоса и ласковых касаний. — Расслабься, никто из Эспады не знает, только я, — шепчет он, — и, если ты сам себя не выдашь, то и не узнает, — трётся носом о мою скулу. Я не понимаю. Никто не знает? То есть я не раскрыт? Почему он никому не сказал, я совершенно не понимаю, что ему нужно. — Что тебе нужно? — разворачиваю голову, чтобы снова смотреть в его глаза. Они больше не злые, с легкой поволокой, близость пьянит и его тоже. Он берёт меня за подбородок двумя пальцами, не сводит глаз с моих губ. — Ты, — и целует. По-настоящему. А я принимаю с удовольствием, ничего не могу с собой поделать. Кровь внутри стремится слиться со своим хозяином, и мне совсем не противно. Это короткое «ты» мгновенно успокаивает меня и снимает большую часть психологических барьеров. Я не знаю из-за крови или по собственной воле, но я верю ему. Он не может врать, слишком откровенный, слишком тёплый огонь горит в его глазах.       Я раскрываюсь перед ним сверкающей бабочкой энергетики. Мне больше не нужно её сдерживать, прятать в себе — больше не нужно. Словно впервые я могу позволить себе быть. Развернуться и вспыхнуть, заиграть десятками миллиардов цветов, заискриться шлейфом переливающейся радуги. Он разворачивает меня к себе полностью и укладывает на пол, нависая сверху, в действиях нет агрессии, что очень непривычно, я теряюсь в ощущениях, не зная как себя вести, но мне нравится. Его сила, уверенность, даже наглость. Мне теперь всё от него нравится. Закрываю глаза и словно издалека слышу, как жалобно звякает пряжка моего ремня. Всё тело дрожит в сладкой судороге и не слушается. Где же мой чёртов демон, когда он так нужен?       Смотрю куда угодно, лишь бы не видеть этого дико смущающего зрелища внизу, отчетливо видного даже в полумраке комнаты. Крепко смыкаю веки, но воображение, подстегиваемое ощущениями, услужливо подкидывает живописные картины. Чувства моментально обостряются, я то начинаю подаваться ему на встречу, то замираю, не зная куда деться. Все слишком остро, с ума сводит. А он только и ждёт, когда я сдам последний бастион и открою невидимую клетку, что по какой-то неведомой причине сдерживает его, заставляя делать всё так неторопливо. Он выглядит спокойным, но я знаю цену этого спокойствия, тоже вижу его насквозь. Чувствую, как сперва замедляется, а потом пускается вскачь его дыхание. Он возбужден. И не просто возбужден: за идеально сыгранным спокойствием скрывается разъярённый зверь, который мечется и рвётся с цепи в ожидании. Я немного развожу бёдра, чтобы он устроился удобнее, и это становится своеобразным сигналом. Карабин отстёгнут, решётки клетки подняты. Теперь пантере ничто и никто не помешает насладиться своей жертвой…       Он курит, а я сижу, прислонившись к его спине рядом с «пантерой», слушаю как он дышит. Больше нет стыда, нет злости или обиды — процесс завершился — я полностью принадлежу ему. Огорчает только то, что он мне не принадлежит. Хочу ли я этого? Он оборачивается через плечо, смотрит странно, не понимая грусти в моих глазах, я же теперь должен быть абсолютно счастлив. Наверное, не так уж сильна его кровь, что я ещё могу сопротивляться. Отвожу взгляд и разглядываю его тату и прикасаться к ней. Чёрная, хищная, гибкая кошка вызывает восхищение и трепет — красивая. Почему-то вспоминается мерзкий паук на плече Ннойторы, и я решаюсь спросить — я теперь, что угодно могу спросить или сказать ему. — Паук на плече Ннойторы, это то, что я думаю? — Угу. — Страшный, наверное. — О, ты ещё не знаешь, во что превращается Улькиорра —  вот, что страшно. — Ты видел? — Однажды. Кажется, после этого агент СТУПР, ну тот, что был до тебя, чуть коньки не отбросил.       Вспоминаю, как ужасно выглядел Арамаки и бредил что-то про жутких вампиров. Боюсь даже представить этого демона, не хотел бы встретиться с ним лицом к лицу. Вообще ни с кем из Эспады. Сейчас я думаю, что мне очень повезло, что тогда в «Las Noches» мне попался именно Гриммджоу. — Как вы его вычислили? — Он был идиотом, — ответ абсолютно равнодушный, холодный. Чужая жизнь или смерть не трогают его. А мои? — А я? — Ты? — тушит сигарету и разворачивается ко мне, устраиваясь удобнее, мы так и лежим на полу, только стащили с дивана плед и подушки. — Ты жадный маленький вампирчик, — в глазах появляются смешинки, а через секунду горячий язык проходится по моей шее и скуле. Ему нравится меня облизывать, подозреваю, что этим он компенсирует свою жажду моей крови. Я знаю, он хочет. — И ты не идиот, — добавляет уже абсолютно серьёзно. Эти слова бальзамом разливаются по телу, что бы они не значили, и настроение моё мгновенно улучшается. И раз уж он так разоткровенничался, пожалуй, пора задать все интересующие меня вопросы. — А откуда Сейрейтей и полиция узнали, где мы?       Он ложится на спину, убирая руки под голову и лукаво улыбается, пожимая плечами. Я привстаю, опираясь ладонями о его грудь, смотрю в горящие весельем глаза, и они отвечают мне. Да не может быть! — Ты? Ты саботируешь собственную компанию? — он снова пожимает плечами, но ответ ясен. Вот кто послал сообщение, точно рассчитав время, чтобы мне не пришлось стрелять. Вот же чёрт! — А если бы они не успели? Ты бы дал мне выстрелить?       Он просто кивает. А какого ответа я собственно ждал? Конечно, он бы и глазом не моргнул, даже если бы самому пришлось заставить меня. Чертовски неприятное чувство. — Ты чудовище! — толкаю его в грудь и отворачиваюсь. — Ну всё же обошлось, — поднимается следом и снова утягивает меня на пол, подминая под себя, — всё прошло так, как я запланировал, — проговаривает мне в губы и облизывает нижнюю, сползая на подбородок. Без нежности и трепета. Хозяйский жест. — Обошлось?! — протестую я, пытаясь выбраться из-под него. — Человек умер! — Не парься, он был нехороший человек, — равнодушно отвечает и легко меня удерживает. — Да какая разница! Кто дал тебе право решать?! — Успокойся, Куросаки! — прижимает к полу мои руки, впивается взглядом и в его глазах вместо недавнего озорного веселья снова блестит острый лёд. — Что ты от меня хочешь? Этот мальчишка умер бы в любом случае, ты не хотел убивать — я помог! Или мне нужно было застрелить Ннойтору? Поверь, это не так-то просто.       В чём-то он прав конечно — помог, но это не значит, что я тут в благодарностях сейчас же рассыплюсь. — А зачем? — успокоившись немного продолжаю допрос. — Что «зачем»?! — он раздражается всё больше, но я не собираюсь отступать. — Зачем помог? — Ну… — закатывает глаза, словно мои вопросы его утомляют, — ты бы всё равно не выстрелил, кишка тонка, соответственно вызвал бы подозрения у Ннойторы, а если бы он понял, что ты имеешь отношение к СТУПР, то был бы уже мёртв, а может быть и я тоже. Благодаря неразберихе с полицией тебе не пришлось стрелять, благодаря Зоммари нас не поймали, и теперь Эспада на пару дней оставит нас с тобой в покое, пока будет вычислять крысу. — А ты не думаешь, что они тебя начнут подозревать? — А они давно меня подозревают, но пока придраться не к чему. Я работаю чисто.       Да уж, стоит только вспомнить его ледяной, убийственно спокойный взгляд, когда он вкладывал пистолет мне в руку, или когда чужие мозги разлетались по земле. — Я так и не понял зачем тебе всё это? — А-а! Сколько вопросов! — пристально смотрит в мои глаза, ищет в них что-то. Верность? Он всё ещё не уверен может ли мне доверять? После всего, что было? Да теперь даже если захочу, не смогу его обмануть. Сам же знает, кровь всё ему расскажет. — Я хочу выйти из игры, понимаешь? — наконец решается продолжить. — Мне до смерти надоел Айзен с его планами по порабощению мира, и его блядский тоталитарный режим. Но уйти я смогу, пожалуй, только вперёд ногами, а это в мои планы, как ты понимаешь, не входит. — Ты хочешь кинуть своего покровителя? — Тц, я тебя умоляю, Айзену плевать на всех и каждого, кроме себя. Он собрал Эспаду, окружая себя нужными людьми, найдя у каждого из нас слабое место, и воспользовался этим. Это не он создал нас, это мы создали его — мы его власть, его руки и глаза во всех сферах деятельности и, как только мы перестанем быть ему нужны, он самолично прикончит всех нас, а я не хочу сидеть и тупо ждать неизбежной кончины!       Вот это у него накипело. Я молча киваю и очень надеюсь, что он перестанет так адски сильно сжимать мои запястья, а то больно уже. — И зачем же тебе я? — Молчит. Отводит взгляд. Но я уже и сам догадался. — Тебе нужна помощь СТУПР? Страховка. На случай если дело не выгорит, ты отдашь меня Сейрейтею, чтобы они тебя защитили, так? — ехидничаю, но так приятно осознавать, что Его Величество не всесильно и нуждается в помощи, да ещё и вражеской стороны, не могу сдержать гаденькой улыбочки. Он отпускает мои руки и тянется за новой сигаретой, а я продолжаю издеваться, — и не боишься, что Сейрейтей тебя… — Не-а, — вдруг перебивает он и довольно скалится, — наши жизни теперь связаны, а ты им важен как редкий вид.       Мать его! Сам он редкий вид… последнего мерзавца! Пользуется мной и затеял всё это только ради себя, а я-то считал себя предателем, причём уже обеих сторон — неудавшийся шпион, вашу мать. И кто тут главный интриган, а?! Расти мне ещё и расти. — Ты-ы!.. — Чудовище, я помню, — отмахивается он и выпускает мне в лицо тонкую струйку серого дыма.       Я замолкаю, задумавшись над его поступками. Неужели нельзя было просто попросить помощи, обязательно нужно было сделать… вот это всё! Попросил бы я помощи, будь на его месте. Сомневаюсь, особенно теперь, когда понял, что никому нельзя доверять. Отнимаю у него сигарету и тоже затягиваюсь. Гадость. Возвращаю назад, и он курит из моих рук, потом отбирает и тушит в пепельнице, стоящей тут же на полу. — Что означает твоя шестёрка? — не унимаюсь я вот просто из вредности.       Бросает на меня ещё один хмурый взгляд, устало вздыхает, но отвечает. — Это клеймо. Принадлежность к Эспаде. Метка тёмного. У Айзена фетиш такой, помечать всех по порядку, — усмехается как-то горько. — Я шестой в его списке чёртовых призёров преисподней. — Голос усталый и глухой, понимаю, не самая приятная тема, кажется я снова расковырял старую рану. Он тянется за очередной сигаретой, перехватываю его руку, хочу успокоить, что бесит его ещё сильнее. Легко высвобождается и снова натянув ехидную улыбочку деловито спрашивает, — ну, что ещё ты хочешь знать, надоедливый засранец?       Он прячется. За ужимками, за насмешливыми интонациями и едкими фразами. Что же прячет? Ну не верю я, что там, где должно биться его сердце ничего нет. Редко и всего на пару секунд, но иногда я вижу, в его холодных глазах проскальзывают и боль, и грусть, и сожаление. Бесконечное одиночество, которое он тщательно прячет даже от самого себя. Почему? — Почему ты стал таким?..       Каким? Тёмным, мудаком, плющим на всех, кроме себя… Не договариваю, но он и так понимает. — Не всем повезло попасть к доброй тёте Шихоин, которая объяснила бы почему голову разрывает на части от хлынувших будто разом со всех сторон эмоций, которых раньше никогда не было. Почему руки трясутся от неконтролируемого гнева и хочется на стенки бросаться от неуёмной жажды. Демоны тёмных рождаются не в белой комнате, а из крови и грязи, — поднимает руку и рассматривает свою ладонь, а голос садится до шёпота, — и эту мерзость уже ничем не смыть.       Несмотря на всю его браваду и показную невозмутимость, я всё равно чувствую, как ему тяжело говорить об этом, больно и страшно. Мне тоже страшно и я тоже перехожу на шёпот, чтобы даже безмолвные стены не могли нас слышать. — Что ты сделал?       Что вообще можно сделать такого, чтобы потерять уважение к человеческой жизни?       Он долго молчит, продолжая разглядывать свою руку, то ли хочет, то ли боится разглядеть на ней ту самую «грязь и кровь», и когда я думаю, что больше уже ничего не услышу, вдруг отвечает, а я чувствую, как всё внутри него сжимается, хотя голос его холодный и ровный, словно не открывает мне страшную тайну, а сообщает незначительный факт. — Я убил свою мать.