Fatal force

      Давно прошли те времена, когда для того, чтобы оправдать или осудить человека, его нужно было подвергнуть страшным испытаниям. Всё тогда было просто: выживешь — оправдан, умрешь — виновен. Сейчас такой средневековой дикости не встретишь, никто больше на Божий суд не уповает, да и суд инквизиции уже не актуален — несовременно это, человек хочет держать всё в своих руках, под контролем. И так преуспел в этом, что и совесть свою, и душу тоже загнал в дальний угол и контролирует. Отговорка «бес попутал» уже не работает, да и в демонов давно никто не верит, но это совсем не означает, что их нет. Они прячутся за шумом цивилизации, внутри каждого из нас, и совсем не обязательно умирать, чтобы обличить их, достаточно лишь признать, что они существует и решить, слушаться их или нет.       Нужно бы переместиться на кровать, там спать удобнее. Просто спать. Мысль о кровати возбуждает и подталкивает к сомнительным подвигам, которые сейчас совершенно неуместны. Внутри всё гудит — эмоционально я полон под завязку. Удовлетворение, спокойствие, безопасность, но всё с тонким налётом грусти. Он достаёт очередную сигарету, не смотрит на меня, выкурил уже больше, чем за весь день. Я молчу и больше ни о чём не спрашиваю. Вряд ли он захочет рассказывать подробности и рыдать у меня на плече. Он далеко от меня сейчас, хотя физически по-прежнему ближе некуда, а мне вдруг становится холодно и одиноко. Ему не нужна моя жалость, даже поддержка не нужна, наверное, уже жалеет о том, что поддался порыву и рассказал. Мне хочется доказать ему, что я всё понимаю, что не злюсь и не боюсь его, не испытываю отвращения. Гриммджоу странный, противоречивый, жестокий, эгоистичный, но отчего-то запал мне в душу, может всё это воздействие крови, а может я просто разглядел в нём то, чего не видит никто другой, чего он сам не хочет видеть. Боль. Грусть. Тоску. И совсем тихо бьющееся, загнанное в самый дальний уголок — облегчение. Каждому нужен кто-то, кто услышав неприглядную правду, не сбежит, плюнув в лицо, не возьмёт на вооружение, не начнёт жалеть, а просто останется рядом. И ещё страх. Впервые, с момента нашего знакомства, это чувство забилось у него внутри. Это не страх смерти и не страх её причинить, к такому он предсказуемо равнодушен. Но тогда чего? Чего же он боится?       Сигарета давно истлела, а он так и не сделал ни одной затяжки, просто смотрит в потолок. Глаза почти прозрачные. Вынимаю окурок из его пальцев, не замечает даже, он словно завис, погрузился глубоко в себя, ему плохо сейчас; не стоило мне ни о чём спрашивать. Уже смиряюсь с тем, что мы будем спать здесь на полу, устраиваюсь удобнее, как он вдруг оживает и поднимается. — Поезжай к себе, — холодно бросает и скрывается в ванной.       Не буду говорить громких слов о том, что эта просьба разорвала мне сердце. Всё с моим сердцем нормально, как билось так и бьётся, и будет биться независимо от того рядом он или нет. Сердце всего лишь мышца, перекачивающая кровь. Вся боль у нас в голове, а в моей сейчас столько противоречивой информации, что для боли и рефлексии там просто не осталось места. Ему хочется, чтобы я ушёл — без проблем, я волей-неволей сделаю так, как он скажет, но хотелось бы волей.       Не знаю сколько прошло дней, не помню какой сегодня день, кажется, пятница. На самом деле мне не важно, все дни стали одинаково серые. Я чувствую себя отлично, меня не мучают кошмары, никаких голосов в голове и даже ничего сверхъестественного со мной не происходит. Сейрейтей оставил меня в покое; я ожидал, что от меня как минимум потребуют объяснений, но нет, никто неожиданно не появился в моей комнате с обвинениями, никто не пытался притащить меня в организацию силой, никакого наказания за моё предательство не последовало. Неужели мне просто позволили выйти из игры? Они потеряли агента, что ж найдут другого, я не смогу препятствовать их планам. За Эспаду я или за СТУПР, какая разница, я всего лишь капля в огромном океане.       Скучаю по Рукии, мне не забыть её печальных глаз. В нашу последнюю встречу они были полны сожаления, только жалела она не о моём поступке, она жалела меня. Злилась и молчаливо обвиняла себя за то, что не смогла уберечь, за то, что я сделал неправильный выбор. Глупая. Сейчас я думаю, что даже если бы знал правду с самого начала, то не поступил бы иначе. Я всегда поступаю так, как подсказывает сердце и совесть, потому что знаю — стоит всего лишь раз нарушить это правило и окажешься в глубоком болоте. Ложь затягивает быстро, одна тянет за собой другую и третью, и вот ты сам уже не знаешь, где правда. Я больше не злюсь на Сейрейтей, у них есть задачи и цели, а о средствах их достижения я не хочу спорить, в конце концов, не бывает войны без жертв и ради спасения миллионов можно пожертвовать тысячей. Кто знает?.. Оставлю эту математику Шихоин.       Он молчит — ни звонка, ни весточки. Он уже получил всё, что ему нужно и теперь не вспомнит обо мне, пока я не понадоблюсь. А сам я не приду. Может, не смею — он не зовёт. А может, у меня ещё осталась жалкая крупица гордости, не отравленная его кровью. Сколько прошло дней с нашей последней встречи? Три? Четыре? Я сбился со счёта уже после первого. Все дни слились воедино — день, ночь — не различаю их. Время просто течёт и течёт, ни на секунду не замедляя хода, а мне кажется, что оно давно остановилось, или может остановился я, завис где-то на границе реальности и никак не могу выбраться. Мне не больно и не грустно, и даже не страшно, мне никак. На занятиях в университете большую часть времени просто смотрю в блеклое небо за окном, бездумно ожидая окончания очередной лекции. На перерывах сижу, в ожидании следующей пары, на подоконнике в коридоре и смотрю на унылый двор с грязными лужами, потом иду домой и делаю то же самое. Жду. Дождь, кажется, никогда не кончится.       Приближается день икс — выступление министра Ямамото и главная битва между «светом» и «тьмой», вот только воины с обеих сторон одинаковые — ни рогов, ни нимбов, лишь звериные клыки. Я не принадлежу ни к одним из них  — изгнан и забыт — обычный человек. Не об этом ли я мечтал, избавиться от сверхъестественной чепухи и снова стать нормальным? Тогда почему же меня это не радует? Почему каждый день я вспоминаю потускневшие синие глаза, почти прозрачные от грусти, тщательно скрываемой внутри, которую я так неосторожно вытащил наружу. Мы увидимся скоро, неизбежно, но что я увижу в этих глазах: блестящий азарт или холодное равнодушие — не знаю.       Утро. Серое, как всегда. Я почти не спал, тоже привычное дело в последнее время.       Кейго высовывает голову из-под подушки и, приоткрыв один глаз, сонно смотрит на меня. — Ты куда? — хриплым со сна голосом спрашивает он. — На занятия, куда же ещё? — отвечаю, засовывая тетради в сумку. — Ты чего? — друг зевает и переворачивается на другой бок. — Сегодня нет занятий, суббота же. — Я прекращаю деятельность и пытаюсь сообразить какой сегодня день недели. И правда, суббота. — Совсем ты… — бормочет Кейго, — не переживай, помиритесь… — и снова засыпает.       Я так понимаю, он заметил мою отрешенность в последние дни. Он думает, я поссорился с моей богатой подружкой. Ну, в каком-то смысле, так и есть, только Гриммджоу мне не подружка и вообще не девушка, и мы не ссорились, он просто не желает меня видеть, и я не знаю почему. И ведь не пойдешь же к нему с претензиями, что я влюблённая школьница что ли? То, что между нами, не имеет никакого отношения к любви, это всё инстинкты и злополучная кровная связь. Чем теснее контакт, тем лучше я себя чувствую, тем больше хочу получить ещё, не объяснить этого — мистическое притяжение, одержимость. Она пугает и возбуждает одновременно. Я порабощён им добровольно и безоглядно. Когда он рядом, всё просто и правильно, легко — верить ему, наслаждаться его обществом, колкими шутками и задорным смехом, а когда далеко — включаются мозги, и я его ненавижу. Вот так доверяю и ненавижу, разрываюсь между этими чувствами. А он… ему просто нужна страховка, чтобы, если удастся сбежать от Айзена, не прихлопнул СТУПР. Правда не знаю, чем я смогу ему помочь, Сейрейтею на меня плевать. С чего вдруг им меня слушать. Да и что я им скажу? Гриммджоу хороший, он за нас. Так он не за нас — он за себя, да и не поверят мне, я же теперь одержимый. Я сам даже не уверен за кого я. Не за Айзена, но и не то чтобы за Сейрейтей. Я за справедливость, блин! Вот только где она?       Так, раз сегодня суббота и на занятия идти не надо, то что мне делать? Раньше я всё свободное время проводил в Сейрейтее, тренируясь или, болтаясь с Ренджи и Рукией по городу, они стали мне настоящими друзьями. Или с Гриммджоу. Теперь меня нигде не ждут. Как я проводил время до встречи с ними? Мне кажется, что вся моя прошлая жизнь была давным-давно или не существовала вовсе — дом, отец, школа, друзья — приятный сон, не более. Жизнь стала полной и насыщенной только месяц назад, а теперь снова сон, уже не такой приятный и не кошмар — серость. Скука.       Чем бы заняться? Подтяну учёбу что ли. Беру конспекты, предмет не важен лишь бы занять мозги. Через пару часов просыпается Кейго, смотрит на меня с выражением «тоска превращает нормальных парней в задротов», ну и ладно я не обиделся.       Ещё только полдень… Телефон тренькает, оповещая о входящем сообщении. Незнакомый номер. Открываю. «Сегодня ночью в «Las Noches». Перечитываю несколько раз. Гриммджоу? Улыбаюсь как идиот, ничего не могу поделать, всё внутри радуется долгожданной весточке, но потом снова включается мозг. Как-то странно. Незнакомый номер. Слишком коротко для него, а как же «ягодка»? Наплевать, я уже знаю, что пойду, делать нечего и я просто умираю от скуки.       Время не то что замедлилось, оно вообще остановилось. Я готов мерить комнату шагами, нарезая круги по одной траектории как душевнобольной. Никакие конспекты больше не укладываются в голове, перечитывая одну и ту же строчку по пять раз, всё равно не понимаю смысла, словно текст написан на другом языке.       Промаявшись целый день, чувствую, как к вечеру начинается нервный тик от нетерпения. Всё, больше не могу! Восемь это уже ночь? Ну плюс, пока доберусь до Синдзюку. Одеваюсь как можно небрежнее, не хочу, чтобы он думал, что я для него наряжаюсь, я всё ещё злюсь на него, хотя знаю, вся моя злость исчезнет, как только его увижу, хочу я того или нет.       В Кабуки-тё ночь никогда не бывает тёмной, от обилия неона, горящих витрин и всевозможной разноцветной рекламы здесь всегда светло и ярко. В первый раз мне казалось, что я попал в другое измерение, сейчас пёстрая суета вокруг не цепляет глаз, не удивляет и не раздражает — привык, а может просто ничего не замечаю вокруг на пути к своей цели.       Охранник на входе даже клубную карту не требует, помнит меня и с кем я приходил сюда, а может предупреждён, как консьерж в доме Гриммджоу.       В баре всё, как всегда — ярко, шумно и весело. Уже с порога меня замечает Лоли и машет рукой, подзывая к стойке. — Давно тебя не было, — ехидно улыбается она и даже не пытается скрывать свою реяцу, да и вообще никто здесь. То ли я стал лучше «видеть», то ли сегодня здесь собрались сплошные вампиры, хотя и обычные люди присутствуют. Я хмуро киваю и уже собираюсь спросить где Гриммджоу, но она меня опережает. — Он в VIP-зоне, красавчик, — указывает пальчиком на проход слева за стойкой.       Я помню, как пройти в VIP-зону, огибаю стойку и быстро поднимаюсь по коротким ступеням. Музыка плавно сменяется на более мелодичную, в этом зале почти не слышно голосов или пьяного смеха, освещение совсем тусклое — приходится щуриться, чтобы разглядеть хоть что-то, пока глаза не привыкнут. Из полумрака ко мне подлетают две танцовщицы, словно ночные мотыльки в своих полупрозрачных нарядах. Тянут меня к ближайшему дивану, усаживают, устраиваются рядом, гладят по плечам и груди, смеются и что-то неразборчиво шепчут, задевая влажными губами мои уши, шею и щёки. Их общество мне неприятно. Их наряды слишком откровенные, движения распутные, на лицах порочные улыбки, кажется, они обе под кайфом или сильно пьяны. «Добровольные» доноры не иначе, стоит мне захотеть и они подставят свои шёлковые шейки или запястья. Не хочу.       Пытаюсь «найти» Гриммджоу, но здесь так «фонит», что я себя не «слышу», потоки реяцу переплелись и спутались в клубок — разобрать ничего невозможно. Оглядываюсь по сторонам, стараясь не обращать внимания и отстраниться от навязчивых объятий, замечаю, что почти за каждым столиком, отделённым яркими балдахинами, такие же девушки развлекают других гостей и, в отличие от меня — скромника, все с удовольствием пользуются предложенными услугами. — Ого, какие люди! — грубый, резкий голос раздаётся позади, я выворачиваю шею, выбираясь из объятий обезумевших от похоти девиц. Облокотившись на мягкую спинку дивана, стоит Ннойтора. Вот уж кого не ожидал увидеть и уж тем более не горю желанием общаться. Его реяцу окатывает ледяной волной. От одного его присутствия внутри всё холодеет и содрогается от омерзения. Когда он двигается, паук на его плече словно оживает и перебирает мохнатыми лапами по коже, сейчас сорвется и прыгнет мне в лицо. — Маленький неудачник, развлекаешься? — усмехается он, — А где же твой голубой дружок? — быстро обводит глазами зал. — Или не такой уж он и голубой, как я погляжу, — и указывает пальцем куда-то вглубь зала. Вглядываюсь в полутьму в том направлении и как только вижу… Вся моя странная одержимость Гриммджоу моментально разгорается, словно кто-то плеснул бензина в тлеющие угли.       Одна из девиц зацеловывает его шею, другая сидит верхом у него на коленях и выгибается, облизывая губы, когда он проводит ладонью вдоль её позвоночника и прихватывает ягодицу.       Бесит! Бесит до сжатых кулаков и бессильной ярости, может, у меня такая натура собственническая, а может, всё это кровь, но его поведение вызывает острое желание подойти, оттащить за волосы распутных девиц и… Что? Разбить ему его модельную физиономию? Не-е-т! Я сейчас хочу на их место, хочу владеть им, ревностно охраняя своё сокровище от чужих посягательств. Смаргиваю, отгоняя наваждение. Я не имею на это права и знаю — стоит поддаться порыву, и тогда начнётся мой персональный ад. Ревность затмит все остальные чувства, выворачивая душу наизнанку. Уже выворачивает. — О-оу, ты кажется расстроился? — продолжает издеваться Ннойтора, шепотом вливая свой яд мне в уши. — Ну не буду мешать тебе убиваться. Развлекайся! — он злорадно ржёт и исчезает также неожиданно как и появился.       Я горю, иду босиком по раскалённым углям, когда на мгновение наши с Гриммджоу глаза встречаются. Из пьяных с поволокой глаз на меня смотрит пустота. Точнее, он смотрит на меня как на пустое место, с пренебрежением, а это для меня хуже, чем прямая агрессия. Как же я хочу избавиться от своей зависимости. Просто любой ценой! Лишь бы не терпеть эти мерзкие взгляды и не слышать больше его обманчивый голос. «Ичи…» — бархатом разливается в голове, и я с силой сжимаю кулаки. Мысли и воспоминания словно издеваются, насмехаясь не хуже Ннойторы. Я горю, распадаясь на части, кровь внутри кипит, беснуется, то хохочет, то тихо плачет и шепчет, всхлипывая, то кричит его голосом. Невыносимо. Что мне сделать, чтобы он заткнулся?! Девицы гладят меня всё откровеннее, ёрзая на моих коленях, опрокидывая на подушки. Их кожа сладко пахнет кровью, искрится энергией. «Пей, пей…» Жажда поднимает голову и кричит так, что темнеет в глазах.       «Выпусти меня. Выпусти!»       Обнимаю гибкое тело, прижавшееся ко мне, облизываю гладкую кожу на шее и уже готов укусить, как вдруг получаю нехилый удар реяцу в грудь, мысли немного проясняются, а голова гудит как колокол. — …го! Ичиго! — Пылая в огне стремительно надвигающегося безумия едва  замечаю, что кто-то трясёт меня за плечи, обхватывает лицо руками. — Приди в себя, Ичиго! — знакомый голос. — Посмотри на меня! — собрав остатки расползающегося сознания, затопленного дикой жаждой, фокусирую взгляд и вижу перед собой «восточную красавицу» полуголую, с лицом наполовину скрытым шелковым платком, но с очень знакомыми глазами. Несколько секунд уходит на узнавание. Рукия? Она усаживается ко мне на колени и обнимает, покачиваясь в такт музыке, заставляет обнять себя, со стороны мы ничем не выделяемся. — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю, всё ещё не веря, что это действительно она. — Что ты здесь делаешь?! — с нажимом шепчет она мне в ухо. — Тебе нельзя быть близко к Джагерджаку! Ты не умеешь контролировать жажду. — Я… знаю, — я растерян, не понимаю, что происходит, и даже не помню толком, как попал сюда, всё словно в бреду. — Почему ты в таком виде? — Прикрытие. Я здесь не одна, смотри, вот там Ренджи, — указывает взглядом на коротко стриженного брюнета за дальним столиком, обжимающегося аж с тремя девчонками, и лишь с трудом я признаю в нём Абараи. — И внизу тоже есть наши. — А я никого не почувствовал, здесь такая смесь реяцу, что людей от вампиров отличить сложно. — А что происходит? — Ты же знаешь о запрете на распространение вампирской крови? — Я киваю. — Можем накрыть целый канал, нашлись свидетели. Бар принадлежит «ЕspadaGroup» и если удастся доказать их причастность к наркотрафику… — Я понял, — Зараза! Как меня угораздило оказаться здесь в день облавы. Кто, чёрт возьми, прислал мне это сообщение? — Тебе нужно уйти, — шепчет Рукия, продолжая очень правдоподобно изображать стриптизёршу, даже голосом. — Скоро здесь будет жарко. — Я должен предупредить Гриммджоу, — слова вылетают изо рта раньше, чем я сам успеваю понять их смысл. — Нет, Ичиго, не должен! — отрезает Рукия. — Это не ты, это кровь! Сопротивляйся! Пойдём, я выведу тебя отсюда, — Рукия слезает с моих колен, громко хохочет и обнимает прижимаясь теснее, — обними меня, не привлекай внимания, — шепчет она и тянет к лестнице.       Делаю, как она говорит, стараюсь улыбаться и двигаюсь вперёд, но ноги словно ватные, взгляд снова возвращается к столику Гриммджоу. Я должен его предупредить. — Сопротивляйся, Ичиго, это не твои мысли. Сейчас мы выйдем и тебе сразу станет легче, — подбадривает Рукия.       Я едва соображаю, все силы уходят на то, чтобы сопротивляться жажде. Плетусь еле-еле, всё внутри меня протестует, а тело отказывается двигаться в противоположном от Гриммджоу направлении. Рукия практически тащит меня на себе. Мы поч­ти добираемся до пер­вого этажа, но около лестницы стоит Ннойтора, гад слов­но сле­дит за мной, ещё се­кун­да и за­метит. Не придумав ничего лучше, Рукия толкает меня вперёд — вниз на ещё один пролёт, потому что если пойдём назад с жаждой мне точно не совладать.       В тусклом свете подвального помещения видна дверь. Не раздумывая Ру­кия открывает её, и мы ока­зыва­ем­ся в зале со столом, где не так давно я познакомился с Эспадой, но сейчас здесь пусто, никого нет. — Где это мы? — оглядывается Рукия. — Мне нужно вернуться, — почти брежу оседая на пол, кожа горит, а голову разрывает на части. — Ичиго, не отключайся, — Рукия хлопает меня по щекам, — смотри на меня! Ты сильнее! Там ещё дверь, — указывает на противоположную сторону комнаты, — давай, поднимайся.       С трудом встаю на ноги. В глазах темно. Пока пытаюсь хоть что-нибудь сообразить, дверь, че­рез ко­торую мы сю­да по­пали сно­ва рас­па­хива­ет­ся. Нной­то­ра, За­эль и… Гримм­джоу. В комнате словно становится светлее и легче дышать, хотя концентрация реяцу резко возрастает. Здесь не фонит как в баре и теперь всем прекрасно «видно» Рукию и притворяться дальше, что она простая стриптизёрша нет никакого смысла. — Как я и говорил, — злорадствует Джилга, видимо всё же заметил нас. — Плевать, — следует безразличный ответ, но в глазах его я вижу сожаление, чувствую в крови.       Ой, лучше бы он злился, этот показательно пустой взгляд душу из меня вынимает. Господи, я снова чувствую себя предателем! Невыносимо! Голос крови заходится с новой силой, протестует и требует отойти от Рукии, встать на другую сторону, молить его о прощении на коленях, что угодно лишь бы он забрал назад своё «плевать».       В ко­ридо­ре слы­шат­ся чёт­кие то­роп­ли­вые ша­ги, вот-вот сю­да вор­вутся агенты и по­лиция… ес­ли най­дут ис­чезнув­шую дверь, о ко­торой толь­ко что по­забо­тил­ся Гранц, прос­то при­кос­нувшись к руч­ке. — Нам пора уходить, — подаёт он голос, — потом разберётесь со своей драмой.       Рукия не собирается их пропускать, не мешкает. Я вижу, как её всегда тёплые и полные решимости глаза стекленеют, пушистые ресницы медленно опускаются и покрываются серебристым инеем, становятся перламутровыми, словно жемчуг. Тонкая ледяная дорожка тянется из-под её ног, бетонный пол моментально застывает, покрываясь ровной тонкой коркой прозрачного льда, а воздух вокруг становится морозным, и каждый вдох колко щекочет легкие. Колонна белого света вспыхивает сотнями маленьких разноцветных огоньков, скрывая от чужих глаз свою хозяйку, рассыпается алмазной пылью, замораживая всё вокруг.       Одна против трёх тёмных, — исход такого поединка однозначен. И не в её пользу. Но что если…       Вдыхаю поглубже, проталкивая назад колючий ком подступивший к горлу, смотрю прямо и твёрдо, уверенный в своём решении. Переступая невидимую черту, делаю шаг ближе к Гриммджоу. Он едва заметно улыбается и кладёт руку мне на плечо, притягивая ближе, наклоняется к моему уху, согревая уже замерзшую кожу тёплым дыханием, шепчет так, чтобы слышал только я: «Она поймёт». За спиной пренебрежительно фыркает Ннойтора. Не оборачиваясь, знаю, как искажается злобой его лицо всякий раз, когда он видит, как Гриммджоу касается меня. Коротко выдыхаю, выпуская изо рта облачко пара, прикрываю глаза, киваю, соглашаясь.       Прости, Рукия…       Моя реяцу разрастается, окутывая всё вокруг тёмным облаком. Лёд скрипит, идёт тонкими извилистыми трещинами, как лопнувшее зеркало. Иллюзия словно пазл распадается на осколки. Рукии больно, она прижимает ладони к вискам и открывает рот в беззвучном крике, сопротивляясь изо всех сил, я  вижу как из её глаз текут слёзы, впрочем, не успевая появиться, они замерзают и россыпью крошечных бриллиантов катятся по щекам. Всё совсем не так, как на тренировках, моя энергия совсем другая — густая и вязкая как смола, она стремительная и сильная, особенно сейчас, когда рука Гриммджоу лежит на моём плече; кровь кипит и радуется хозяину, а разум умирает, с каждой секундой осознавая, что я делаю. Успокаиваю себя тем, что как только мы покинем комнату, Ренджи ворвётся сюда и поможет Рукии, с ней всё будет в порядке, физическая боль пройдёт, но вот душевная…       Белоснежная картинка разбивается вдребезги, а её хозяйка остаётся лежать на полу без сознания. Я с каменным лицом, но с замирающим сердцем прохожу мимо с отчаянием и болью надеясь, что Гриммджоу окажется прав.