Только с тобой

      – Тебя подвезти? – подчеркнуто вежливо осведомился Кирилл.       Я поморгал растерянно глазами, пожал неуверенно плечами и неожиданно для самого себя брякнул:       – А Маринка сказала, что вы уже уехали.       Я всегда немного терялся в присутствии мужа подруги и становился на удивление косноязычным. Это я-то, у которого слова с языка могли слетать со скоростью пулемётной очереди. Тем не менее, я чувствовал себя с этим мужчиной немного скованно и неловко, особенно в первые минуты встречи. Я и сам не понимал, почему так происходит, ведь Кирилл на самом деле всегда был очень любезен со мной и чрезвычайно обходителен. Но было что-то, что мешало мне относиться к мужу лучшей подруги так же, как к остальным. Кроме того, я никак не мог приучить себя называть вслух мужчину по имени, хотя и Маринка, и сам Кирилл уже много раз просили меня отбросить официальный тон, но у меня как-то не получалось пока, слишком уж серьёзным и солидным казался мне Маринкин муж, чтобы вот так просто взять и перейти с ним на короткую ногу. Да я и мысленно лишь недавно отбросил его отчество, словно кто-то мог услышать, что я думаю и осудить меня за подобное панибратство.       – Да вот, мотор что-то забарахлил, – отозвался Кирилл слегка напряженным тоном, – пришлось глянуть.       Забарахлил мотор у «офигенной» Ауди? Вот прямо у этой чёрной, сверкающей новизной и респектабельностью, зверушки? Я с сомнением покосился на машину и протянул глубокомысленно:       – Аааа, понятно.       – И тут смотрю, – Кирилл уставился на меня немигающим и, как мне показалось, странным взглядом, – ты бежишь. Подумал, что опаздываешь на занятия, решил подбросить. Так как?       Я вновь пожал плечами. Я уже давно заметил, что не только я на него, но и Кирилл как-то неадекватно реагирует на меня: всё время как-то загадочно косится, напряжённо и пристально смотрит, говорит вроде бы вежливо и ровно, а всё равно чувствуется в его тоне какая-то натянутость, вымученность, что ли. Просто не знаю, что и думать. И тут мой взгляд скользнул по сверкающему капоту Ауди, и меня вдруг осенило: да он ревнует! Вот точно, Кирилл ревнует Маринку ко мне. Конечно, он же знает, что мы с детства дружим, даже, наверно, знает о моей влюблённости в неё. Уверен, поди, что у меня до сих в крови эта самая любовь гуляет и спать ночами не даёт. Эх, знал бы он, что не даёт мне спать ночами, не смотрел бы так мрачно. У меня вся душа уже за маму изболелась, ночами такие кошмары снятся, что наяву уже как-то не до романтических чувств. Да и отца жалко – он держится, не показывает виду, а на самом деле переживает очень, осунулся весь, похудел, одни глаза на лице остались. Я не знал, как и чем утешить отца, поддержать. Да чего там – меня самого кто бы поддержал, я только спасибо сказал бы.       А сегодня Кирилл, скорее всего, заметил, что мы с Маринкой языками зацепились – мы-то ведь практически в самых дверях подъезда торчали, видно нас было, может, – и капот своей красавицы-машинки открыл, чтобы время потянуть, понаблюдать за супругой любимой – не изменяет ли она ему прямо на бегу. Вот глупый ревнивец, не придумал ничего лучше, как свалить свою задержку на бессловесный автомобиль. Да я, хоть и не разбираюсь нисколько в машинах, все равно ни на секунду не поверил, что у этой офигенной, как сказала Маринка, и наверняка работающей как часы Ауди «забарахлил мотор».       Я расплылся в улыбке, решив, что наконец-то нашёл причину существующей между мной и Кириллом неловкости, и сразу почувствовал себя увереннее. Нет, конечно, не настолько, чтобы вот прямо сейчас начать называть мужчину по имени и на «ты», зато я смог весело кивнуть и легко ответить:       – Если вам не трудно.       – Не трудно, – заверил меня Кирилл, и я с огорчением заметил, что тот по-прежнему как-то взвинчен. – Мне всё равно в ту же сторону, у меня деловая встреча сегодня.       Я сел на переднее сиденье и подумал, что мне непременно надо как-то убедить Кирилла, что у нас с Мариной ничего нет, что я уже давно забыл, что был когда-то влюблён в свою лучшую подругу. Тем более что теперь Марина была беременна, и в душе у меня, несколько ошарашенного поначалу этой новостью, начало подниматься какое-то даже благоговение при одной только мысли, что озорная непоседливая девчонка, с которой я рос, с которой лепил кулички в песочнице, с которой бегал после дождя по лужам, с которой даже подрался как-то из-за сломанного велосипеда, скоро сама станет матерью. Всё-таки это было подлинным чудом, к которому и за тысячелетия не смогли привыкнуть люди.       – Поздравляю, – вдохновлённый своими мыслями, сказал я, когда Кирилл уселся с другой стороны и завёл мотор. В салоне играла тихая ненавязчивая музыка, было тепло и уютно, и я почувствовал себя почти счастливым.       У меня вообще была лёгкая натура, и я почти не умел грустить и унывать, потому что с самого детства во мне жила неистребимая вера в то, что нет на свете безвыходных ситуаций и непоправимых положений, разве что смерть – окончательная жёсткая точка жизни. Но смерть всегда была для меня чем-то нереальным и далёким, вот разве что теперь приблизилась на расстояние вытянутой руки и кружила, словно выжидая. И, тем не менее, я по-детски не верил, что с моей мамой, дорогой, любимой и единственной, может случиться что-то плохое. «Всё будет хорошо», – убеждал я сам себя и продолжал верить в лучшее.       А Кирилл, тронув машину с места, слегка удивлённо взглянул на меня и поинтересовался:       – С чем?       – С тем, что скоро вы станете отцом, – пояснил я с улыбкой.       Внезапно что-то дрогнуло в лице мужчины, невозмутимая доброжелательность уступила на миг место какой-то беззащитности, он стиснул руль обеими руками, но в голосе его, как обычно, спокойном и ровном, не отразилось ничего.       – Спасибо. Марина рассказала тебе первому?       – Первому? – я удивился. – В каком смысле – первому?       Кирилл снова бросил на меня взгляд, слегка натянуто улыбнулся и пояснил:       – Просто об этом пока ещё никто не знает, даже Елизавета Михайловна. Марина не захотела сообщать такую новость по телефону и решила сделать сюрприз к юбилею, раз уж всё так совпало.       – Подарок, и в самом деле, отличный, – засмеялся я. – Тётя Лиза будет просто счастлива.       – А ты придёшь на торжество? – спросил вдруг Кирилл, и вновь что-то странное промелькнуло во взгляде его пристальных серых глаз.       «Точно ревнует, вот глупый, – решил я. – Всё-таки надо его как-то успокоить на этот счёт».       – Совсем ненадолго, – заверил я мужчину.       – Ненадолго? Почему??       И вот тут-то я мог бы зуб дать, что в голосе Кирилла мелькнуло разочарование, и это было ещё более странно, чем всё, что было до этого. Я с трудом удержался, чтобы не почесать в недоумении затылок. Нет, всё-таки странный тип этот Кирилл. И пусть у всех есть свои тараканы, у Маринкиного мужа они явно были какими-то особенно крупными.       – Мама у меня опять в больнице, – вздохнул я, – а отец, как обычно, с ней. Теперь он пропишется там до самой выписки мамы и дома будет появляться, в лучшем случае, на час-другой.       – Они у тебя очень любят друг друга? – в голосе Кирилла явственно прозвучала зависть.       «И с чего бы ему завидовать? Да Маринка просто обожает его», – подумал я недоумённо, а вслух ответил:       – Да, очень. Они же у меня вместе больше двадцати пяти лет, серебряную свадьбу в прошлом году отмечали. Знают друг о друге абсолютно всё. Представляете, им иногда даже слов не нужно, чтобы понять друг друга. Я, когда маленький был, всё время удивлялся, как мало они между собой разговаривают. Постоянно приставал к ним: «Вы что, поссорились?» – я засмеялся. – Это теперь я поумнел немножко и понял, что молчат они не потому, что сказать нечего, а потому, что сказать хотели бы больше, чем можно выразить словами. И сейчас я знаю, что молчание тоже бывает разным, у родителей оно такое… уютное, что ли. Мне с ними тепло, на самом деле. И очень спокойно.       – У тебя замечательные родители, – произнёс Кирилл задумчиво. – Повезло тебе.       – Н-ну… – я пожал плечами, невольно почувствовав грусть. – Наверное, правда, повезло. Только… сейчас мама так болеет… Я думаю, отец просто не переживёт, если она… если с ней случится самое худшее.       – У него останешься ты.       – Я уже взрослый и совершеннолетний, – ответил я.       Я впервые в жизни озвучивал эти свои мысли, облекал в слова свои страхи. Почему-то я ни с кем не мог поделиться своими переживаниями – ни с друзьями, ни с родителями, ни с Мариной, – а вот с Кириллом сумел. Было в мужчине что-то располагающее и надёжное, что ли. Ему можно было открыться, я был почему-то абсолютно уверен, что тот поймёт всё. Откуда во мне взялось это доверие к постороннему, по сути, человеку, я не знал, но оно, это самое доверие, было.       – Ты ещё учишься, – возразил Кирилл мягко. – Ты, может, и взрослый, и совершеннолетний, но не можешь пока считаться самостоятельным. Наверняка твои родители чувствуют себя ответственными за тебя и твоё будущее. И твой отец будет помнить об этом, если… если что.       – Наверное, – не слишком уверенно протянул я. – Просто отец так любит маму…       – Не переживай, – твёрдая рука Кирилла внезапно сжала моё запястье; мужчина, как мог, выражал мне свою молчаливую поддержку, видя, как я расстроен. – Всё…       – …будет хорошо, – с готовностью подхватил я. – Да, конечно, просто…       – Просто взгрустнулось? – Кирилл понимающе кивнул. – Конечно. Бывают такие моменты в жизни, когда очень грустно, когда даже самым отважным и сильным мужчинам хочется плакать, но, Дима, знаешь, кое-кто утверждает, что не только слова, но даже наши мысли материальны. Поэтому нужно говорить и думать только о хорошем, тогда и в жизни всё будет гораздо лучше, чем могло бы быть.       «Хороший он все-таки мужик, – подумал я с благодарностью. – Настоящий. Повезло Маринке».       – Спасибо вам, – я улыбнулся, коротко взглянув на четкий профиль мужчины, внимательно смотревшего на дорогу перед собой.       – Не стоит благодарности, – ответная улыбка Кирилла была на редкость открытой и добродушной. – На самом деле, если говорить честно, я завидую твоим родителям.       – Завидуете? Почему?       – У них получился прекрасный сын, – сообщил Кирилл на полном серьёзе, жутко меня смутив, что вообще было явлением редким и почти невозможным.       – Да ну… – промямлил я, опустив глаза, – скажете тоже. «Прекрасный»… Обычный я. А у вас вон у самого скоро ребёнок будет.       Кирилл вздохнул, глядя на меня с какой-то даже горечью, словно я неожиданно напомнил ему о чём-то не слишком для него приятном.       – Да я, в общем-то, в курсе, – заверил он. – Только родить ребёнка и воспитать его – вещи разные. Я не уверен, что у меня получится стать хорошим отцом.       – Ну что вы! – воскликнул я горячо. – Всё у вас получится! Да вы знаете, такой мандраж у всех молодых отцов бывает, особенно у будущих отцов. Вон, когда у Серёги жена беременная была, он тоже переживал, что да как. Всё ныл, что у него и руки корявые, и ребёнка он побоится на руки взять, вдруг уронит вообще, а, как Галя родила, сам и нянчился с ним, мыл, кормил и подгузники менял. Да он и теперь с Витьком больше времени проводит, чем Галя.       Кирилл с легкой улыбкой, словно бы даже любуясь, слушал мою пылкую речь. Конечно, он знал, что Сергей, Маринкин старший брат, был хорошим, заботливым отцом и мужем, а Витёк, который в этом году уже пошёл в первый класс, просто обожал его, но, казалось, что у самого Кирилла были какие-то причины сомневаться в своей способности стать хорошим отцом для крохотного существа, которого носила под сердцем его супруга. И причины эти были такими вескими, что свинцовым грузом давили на сердце, не давая мужчине ни секунды покоя.       – Так что не волнуйтесь, – постарался успокоить его я. – Вы будете классным отцом!       – Ну, раз ты так говоришь, – Кирилл с ироничной усмешкой покачал головой, – пожалуй, не буду больше волноваться. А ты… поможешь мне? – неожиданно поинтересовался он, тормозя прямо напротив университета, и бросил на меня такой пристальный и даже, я бы сказал, лукавый взгляд, что у меня на несколько мгновений пропал дар речи. Ощущение, что я попал в какую-то хитроумную ловушку, было очевидным и неотвратимым, словно смена дня и ночи. Только бы ещё понять, что это за ловушка…       – Конечно, – бодро отозвался я и торопливо выбрался из машины, чтобы не показаться Кириллу, весело глядевшему на меня совсем уж полным дебилом. – Спасибо, что подвезли.       Кирилл усмехнулся, вмиг посерьёзнев, молча кивнул и рванул с места, оставив меня растерянно смотреть ему вслед и задаваться вопросом «А что это сейчас было?»

* * *

      – Убейте меня на месте!       Я, продолжавший пялиться вслед уже скрывшейся из виду машине Кирилла, вздрогнул и обернулся. Мой однокурсник и лучший друг Славик Минаев ехидно ухмылялся и выразительно играл бровями, глядя на меня.       – Нашего Димочку подвозит до универа такой брутальный мачо, а на улице – ни снега, ни града.       – Зато вон опять всё затянуло, сейчас польёт, – отозвался я. И правда, разъяснившееся было с утра небо вновь покрылось тучами, грозившими вот-вот разразиться проливным дождём. – Идём, а то промокнем насквозь.       – Вы мне зубы-то не заговаривайте, сэр Стрельникофф, – отмахнулся Славик, изображая чопорный английский прононс. – Колись давай, Димка, это что, твой бойфренд?       – Голодной куме всё одно на уме, – огрызнулся я беззлобно. Славик расхохотался, по-дружески обнимая меня за плечи.       – А вот интересно, что ещё я должен думать, когда утром ты, дорогуша, вылезаешь из такой пафосной тачки и битых полчаса с грустью во взоре машешь ручкой вслед самому роскошному мужчине, которого я когда-либо в своей жизни видел?       – А мне вот интересно, дорогуша, – старательно копируя деланно манерные интонации Славика, проговорил я, – когда ты мужчину-то разглядеть успел?       – Дорогуша! – радостно протарахтел Славик. – Уж мужчину-то я завсегда разглядеть успею!       Я рассмеялся. Общение с другом всегда поднимало мне настроение; жизнелюбие Славика было чрезвычайно заразительно. Казалось, на свете нет ничего, что могло бы привести того в уныние и депрессию. Плохое расположение духа у кого бы то ни было Славик воспринимал как личный вызов и принимался тут же бороться с меланхолией и подавленностью. Надо ли упоминать, что обычно побеждал Славик?       – Ну, разумеется, – сказал я, – чтобы ты да не разглядел мужчину со всех сторон, да такого просто не может быть, потому что не может быть по определению.       – Разумеется, – пропел Славик, опасливо поглядывая на всё больше хмурящееся небо, затем подхватил меня под руку, словно заправский кавалер, и потащил к универу. – Как тогда я смогу нести по жизни гордое звание гея?       Да, Славик имел нетрадиционную ориентацию, хотя как раз это меня волновало меньше всего. По большому счёту, мне было абсолютно безразлично, кто, как и с кем спит, лишь бы это не было насилием. Славик ещё на вступительных экзаменах практически сразу, намётанным глазом, распознал во мне толерантного человека и, наверное, поэтому потянулся ко мне. Правда, для начала Славик попытался меня соблазнить. Ради эксперимента, наверное. Я довольно легко устоял, но наглость Славика мне даже понравилась, хотя точки над i я счёл нужным расставить сразу:       – Если я когда и пересплю с мужчиной, – я суеверно сплюнул три раза через левое плечо, – то можешь быть уверен, этим мужчиной будешь не ты.       Не то чтобы я допускал вероятность своих отношений с представителем своего пола, – до встречи со Славиком я даже не задумывался, что мужчина может любить мужчину не только как друга, но и как сексуального партнёра, – но ведь наша жизнь настолько непредсказуемая штука, что зарекаться от чего бы то ни было просто рискованно.       – Я не в твоём вкусе? – жизнерадостно осведомился тот.       – Вот именно, – подтвердил я.       – Очень жаль, – печально вздохнул Славик, хотя в его зелёных глазах плясали чертенята. – А вот ты как раз очень даже в моём вкусе.       И мы как-то сразу сдружились. Парочка из нас вышла ещё та. Мы оба обладали лёгким неконфликтным характером, неистребимым оптимизмом, весёлым нравом. А Славик, помимо этого, отличался умением видеть обыденную серую жизнь в розовых красках, хотя уж кто-кто, а он не понаслышке знал, что такое боль, разочарование, унижение. Агрессивные гомофобы встречались на его пути с ужасающей частотой, его романы то и дело заканчивались громкими или не очень разрывами, но Славик залечивал синяки и душевные раны и продолжал жить. В универе никто, кроме меня и ещё нескольких человек, не знал, что Славик – гей, а по внешнему виду тот ничем не отличался от обычных девятнадцатилетних парней обычной ориентации. Совершать каминг-аут Славик не собирался, утверждая, что и без него в этом мире полно открытых геев, которым нравится размахивать радужными флагами, а он пока «посидит в шкафу» – пока не встретит кого-то особенного, ради кого можно пойти на любые безумства.       На самом деле, я знал, что в школе у него были большие проблемы из-за его ориентации, на него велась настоящая охота, а во дворе их дома травили не только самого Славика, но и его мать, которая сумела, хотя и с трудом, принять ориентацию сына. Отец же, узнав, что Славик – гей, тут же ушёл из семьи, обвинив жену в том, что это она воспитала сына «таким уродом». Всё это оказалось настолько тяжёлым для них, что мать Славика решилась на переезд в другой город, даже не дожидаясь конца последнего учебного года сына. Экзамены Славик сдавал уже в новой школе, в новом городе, а потом оказался в нашем универе. И хотя прямо Славик не говорил, но чувствовалось, что прежние свои ошибки он учёл и распространяться о своей нестандартной ориентации не собирался. Но мы живём не в замкнутом пространстве, а люди всегда что-то видят, что-то слышат, что-то знают, что-то говорят. Так что полностью проблем Славику избежать не удалось, но пока он обходился малой кровью, а что ждало его дальше, было известно лишь небесам. Мне было ясно только одно: легко Славику не будет, но я поддержу его в любом случае.       – И всё-таки колись, Дим, кто был сей мэн? – не отставал от меня друг, просто лучась улыбкой.       – Сей мэн был муж моей дорогой и единственной подруги, – признался я. – Просто ему было по пути, и он предложил подвезти меня.       – Так он женат? – взбегая на крыльцо универа, опечалился Славик. – А я бы не отказался с ним того…       – Зато он отказался бы того, – возразил я, распахивая тяжёлые университетские двери перед другом, – у него такая обалденная жена, которой ты и в подмётки не годишься.       – Самое распространённое заблуждение, – с притворной скорбью поведал Славик, входя в ставшее нам уже родным здание Альма-матер. – Так говорят только закоснелые консерваторы-натуралы. А известно ли тебе, дорогуша, что ни одна женщина не сравнится с мужчиной по части удовлетворения сексуального желания другого мужчины?       – Да-да, дорогуша, – отозвался я скептически, скидывая ветровку и заталкивая её в пакет. Гардероб в универе почему-то стабильно начинал работу в октябре, по-видимому администрация считала, что в сентябре верхняя одежда неуместна. Поэтому студенты вынуждены были таскать ее с собой, периодически забывая то в одной аудитории, то в другой. – Именно так и говорят все гомосексуалы… Ладно, кончай трепаться. Пошли быстрее, а то опоздаем, и Виноградова сделает из нас шашлык.       Славик, раздевшийся ещё быстрее меня, снисходительно похлопал меня по плечу:       – Ладно-ладно, пошли, мальчик. Ты всё равно ничего не понимаешь в любви.       – А ты прямо эксперт в любви, – не удержался и съязвил я.       – Да уж, – с явным превосходством в голосе согласился Славик, – по сравнению с тобой – точно эксперт.       Конечно, я понимал, что друг прав. В моей жизни не было иной любви, кроме любви к родителям и Маринке. Но любовь к родителям в данном конкретном случае не котировалась, а любовь к Маринке… Мы ведь с ней даже не поцеловались ни разу, не считая, конечно, братско-сестринского чмоканья в щёчку. В свои девятнадцать я был не просто девственником, а вообще настоящим нецелованным мальчиком, хотя при желании давно мог найти себе симпатичную девчонку, тем более что многие заглядывались на меня, уж не без этого, но дело было в том, что я не хотел размениваться по мелочам. Я ждал свою настоящую любовь, одну-единственную на всю жизнь. Мне казалось, что сердце само узнает, кто ему нужен. Узнает и замрёт на миг, как описывалось в книгах и пелось в песнях. И я ждал. В конце концов, мне было всего девятнадцать, время пока работало на меня. Вот только иногда так хотелось, чтобы рядом был кто-то. Кто-то любимый, родной, желанный, с кем было бы так же уютно молчать, как моим родителям друг с другом.       – Ну, и чего ты замер? – Славик несильно пихнул меня в плечо. – Кто-то минуту назад меня Виноградовой пугал. А она вон, впереди нас шпарит. И не скажешь, что старушке под восемьдесят.       – Какие восемьдесят? Ты чего? – я изумлённо вытаращился на Славика. – Да ей шестьдесят от силы!       – Я не совсем понял, – гнусавым голосом осведомился Славик, подражая одному из наших преподавателей, противному и занудному Виталию Борисовичу, и поправил на носу воображаемые очки. – Мы будем обсуждать возраст вышеупомянутой дамы или всё же попытаемся не опоздать на статистику?       – Ой, бежим, – спохватился я и резво рванул в аудиторию.       – Ну, бежим так бежим, – проронил Славик, устремляясь вслед за мной.       На статистику мы, к счастью, не опоздали, правда, при этом чуть не сбили с ног «старушку» Виноградову, но это были уже мелочи, не стоящие нашего внимания.