Только с тобой

      После занятий мне пришлось сначала заехать на рынок за фруктами, а уже потом отправиться к маме в больницу. Она лежала, как обычно, в городской больнице, и мотаться мне пришлось из одного конца города в другой, так что я даже пожалел, что мне нигде не попался Кирилл со своей чудо-машинкой. Сегодня мне очень пригодился бы персональный извозчик.       Маме было, и правда, уже полегче, и в её глазах уже не было той обречённости, с какой она смотрела на меня ночью. Она встретила меня слабенькой, но улыбкой, и у меня хоть немного отлегло от сердца.       – Как ты? – я жизнерадостно улыбнулся и ласково поцеловал её в бледную щёку.       Она кивнула.       – Нормально. Врачи говорят, завтра уже можно будет и об общей палате подумать.       Это был хороший признак. Сейчас мама находилась в палате интенсивной терапии, куда родственники обычно не допускались, однако за последние год-полтора мы с отцом стали в кардиологии городской больницы практически своими людьми. Нас знали в лицо и по имени все врачи и медсёстры отделения, а санитарочки, которым мой отец значительно облегчал уход за тяжелобольной, просто готовы были на него молиться, и я сам слышал, как сотрудники кардиологии приводили его в пример родственникам других пациентов. Собственно, отцу, да и мне тоже, было бы безразлично такое дружелюбное отношение медиков, если бы не именно благодаря ему мы могли посещать маму даже в палате интенсивной терапии. А кто на нашем месте отказался бы повидать любимого человека, находящегося на грани жизни и смерти? Другие за подобные послабления выкладывают приличные суммы, а вот мы с отцом беззастенчиво пользовались добротой и снисходительностью медиков.       Но если теперь маму собирались переводить в общую палату, значит, ей, и в самом деле, стало легче. Хотя, с другой стороны, общая палата, где, как правило, лежит ещё пять-шесть женщин… Это было не слишком хорошо. Конечно, в тишине и покое, без постоянной болтовни и телефонных трелей, без шуршания пакетов и бряканья чашек, без ночного храпа и стонов соседок, маме было бы гораздо комфортнее выздоравливать. К сожалению, отдельная палата стоила немалых денег, и мы не могли себе позволить такую роскошь, предпочитая тратить наши скромные капиталы на оплату новых исследований и приобретение рекомендованных врачами лекарств. Хотя лично мне было чертовски обидно, что какие-то толстомордые деляги или гламурные фифы могут жировать в отдельной палате, которая и нужна-то им только для престижа, а мои родители, честные труженики, простые инженеры, отработавшие в своём проклятом КБ чуть ли не по тридцать лет, не заработали себе на спокойную обеспеченную старость и не могут позволить себе роскошь болеть в тишине. Правда, моя мама всегда уверяла меня, когда я высказывал эти свои мысли вслух, что в отдельной палате она бы сошла с ума от скуки, зато в общей она знакомится с новыми людьми, общается и заводит подруг. И на самом деле, мама была весёлым и компанейским человеком, а после выписки, как правило, у неё действительно появлялась парочка новых знакомых, с которыми она постоянно перезванивалась и делилась новостями.       – Отличная новость! – преувеличенно бодро провозгласил я.       Мой хитрый манёвр не удался. Мама, как всегда, безошибочно чувствовала моё состояние.       – Не переживай так, Дим, – сказала она довольно спокойно. – Ты же знаешь, все мы смертны. Рано или поздно…       – Я не хочу тебя терять, – перебил я её, хоть и осознавал, что она уже давно всё для себя решила и поняла. И смирилась. – Я хочу, чтобы ты жила долго-долго…       – Милый мой, – мама слабо улыбнулась моей горячности. – Какой же ты всё-таки ещё ребёнок… Я так тебя люблю… Знаешь, как я была счастлива, когда ты родился. Мне всегда говорили, что я не смогу стать матерью, и у нас с папой действительно долго не было детей. Но потом, когда мы уже и не надеялись, появился ты, как маленькое чудо, как дар небес.       Да, разумеется, я знал, что маме нельзя было рожать, но её желание иметь детей оказалось сильнее всех врачебных запретов. Я появился на свет, когда маме было тридцать лет. Поздний ребёнок у матери с больным сердцем, я должен был, наверное, испытывать чувство вины перед нею, ведь именно после моего рождения здоровье мамы заметно ухудшилось. Но мои родители – удивительные люди, они никогда не позволяли мне даже подумать о том, что было бы лучше, если бы я никогда не появился на свет. Напротив, я всегда знал, что я желанный и любимый ребёнок. Я не помню, чтобы они кричали на меня, били или бесконечно читали нотации, хотя, с другой стороны, родители никогда не баловали меня, не потакали всем моим капризам, как часто бывает, когда рождается единственный и долгожданный ребёнок, из которого, впрочем, в большинстве случаев вырастает чудовище. Мне, конечно, сложно судить о том, каким получился я, мало кто может судить о себе непредвзято, и я не исключение, но твёрдо знаю, что я уж точно не чудовище, а большинство моих друзей, приятелей, да и просто знакомых утверждает, что со мной вполне можно иметь дело. Не знаю уж, как это получилось у моих родителей. Кажется, они вовсе и не воспитывали меня, просто отдавали мне свою любовь безоглядно и любили друг друга. В нашем доме всегда было тепло, если вы понимаете, что я имею в виду. Наверное, именно поэтому все мои друзья так любили бывать у нас дома, хотя материально мы жили довольно скромно. Но друзья были довольны даже самым нехитрым угощением, которое моя мама непременно выставляла для них на стол. А уж я всегда умел довольствоваться малым и не требовал от родителей того, что они не могли мне дать. Мне всегда хватало их любви.       Мама долго молча смотрела на меня, потом тихо заговорила:       – Димочка, я что хотела тебе сказать… Ты только не думай, я совсем не собираюсь умирать, – поспешно заверила она, видя, что мрачнею на глазах. – Просто всякое может произойти, и я могу не успеть сказать тебе это. Дим, если со мной случится… – она запнулась, и я легонько сжал её руку в своей, – если я умру, позаботься о папе. Он не должен падать духом и думать о смерти. Дай ему понять, что ты нуждаешься в нём по-прежнему.       – Мама… – я попытался возразить ей, но ответное рукопожатие мамы было хоть и слабеньким, но вполне решительным.       – Дим, позволь мне закончить. Если я буду знать, что у вас всё будет хорошо, мне будет легче. Пойми, Дим, я не могу не думать об этом, – виновато сказала она. – И меня беспокоит, как вы будете жить без меня.       – Нам без тебя будет очень-очень плохо, – с трудом выдавил я. – Пойми это и не думай больше о смерти. Врачи ведь обещают тебя подлечить, правда?       – Правда, – мама качнула головой, а во взгляде её голубых глаз, обращённом ко мне, застыла нежность.       – Вот и не думай о плохом, – твёрдо сказал я. – Знаешь, сегодня один хороший человек сказал мне, что не только слова, но даже мысли материальны, и поэтому нужно говорить и думать только о хорошем.       – Хорошо, – мама улыбнулась, по-прежнему нежно глядя на меня, – обещаю, что не буду думать о плохом. Но и ты, милый, пообещай мне, что не оставишь папу, если произойдёт самое худшее.       – Обещаю, – я решительно кивнул. – Он всегда будет со мной, где бы и с кем бы я ни жил.       – Это может не понравиться твоей жене, – в голосе мамы проскользнул смешок, и я, поняв, что она шутит, засмеялся.       – Ну, это уже будет её проблемой. И потом, я постараюсь найти такую девушку, которая полюбит моего отца как родного.       – Марина была бы тебе хорошей женой, – вздохнула мама с лёгкой горечью. Они с тётей Лизой мечтали поженить нас с Маринкой ещё с детского сада. А может, и того раньше, и поэтому мама до сих пор не могла смириться с тем, что моя лучшая подруга не вышла за меня замуж.       – Она уже хорошая жена, но другого, – заверил я маму. – И будущая хорошая мать, к тому же.       – Правда? – мама явно обрадовалась, и я стал рассказывать ей о своей утренней встрече с Мариной.

* * *

      Я задержался в больнице немного дольше, чем рассчитывал. Не так-то просто уйти от дорогого тебе человека. Я дождался прихода отца и только тогда отправился домой, на прощание выслушав от обоих родителей кучу ценных указаний по поводу того, как мне нужно вести себя на юбилее тёти Лизы. Не то чтобы я сам не знал правил приличия, но родителям так хотелось самим присутствовать на торжестве и лично поздравить давнишнюю подругу, что они никак не могли успокоиться и всё перечисляли и перечисляли свои пожелания, пока моё терпение не иссякло:       – Ещё немного – и семья Стрельниковых в полном составе пропустит юбилей тёти Лизы.       Только тогда меня в спешном порядке вытолкали из маминой палаты, и в результате всей этой эпопеи я попал к тёте Лизе, когда торжество началось. Гости чинно сидели за столом, были произнесены первые тосты, и все уже были немного навеселе. Тётя Лиза, румяная и нарядная, сидела во главе стола и при виде меня радостно закричала:       – Ну, наконец-то, Димуль, мы тебя заждались!       Если бы торжество проводилось, как планировалось Винежиными вначале, в кафе или ресторане, и приглашено было бы гораздо больше гостей, я бы, возможно, даже смутился от неподдельной радости, звучавшей в голосе хозяйки праздника. Но по ходу подготовки к юбилею тётя Лиза всё переиграла, сказала, что не хочет кормить-поить всяких-разных дармоедов и любителей халявной выпивки, а хочет видеть за праздничным столом только самых близких ей людей. Как показалось мне, окинувшему стол беглым взглядом, таких «близких» оказалось не меньше трех десятков человек, но семья Винежиных всегда отличалась дружелюбием и хлебосольством, а потому друзей у них было много. Однако я знал почти всех присутствующих, за исключением пары-тройки человек, видимо, коллег с тёти Лизиной работы, поэтому чувствовал себя вполне в своей тарелке.       Я извинился за опоздание, поздравил тётю Лизу с юбилеем, вручил ей наши подарки и купленный по дороге домой букет хризантем – одно из последних отцовских напутствий! – и хотел было смыться, однако тётя Лиза насильно усадила меня за стол рядом с собой, потеснив сына и мужа. Те, впрочем, не сильно протестовали, а наоборот, весьма дружно её поддержали, заявив, что если я уйду, то нанесу всей их семье смертельную обиду, и они никогда со мной больше даже не заговорят. Конечно, всё это было сказано больше для красного словца, однако я не стал особо сопротивляться, боясь показаться капризным ребёнком, хотя у меня было совсем неподходящее для праздника настроение.       Напротив меня за столом оказался Кирилл, а вот место рядом с ним практически всё время пустовало, поскольку Марина, как и Галя, сноха Винежиных, то и дело металась между кухней и залом, где был накрыт стол, обслуживая гостей. Кирилл был, пожалуй, единственным мужчиной за столом, трезвым как стёклышко, и все старательно уговаривали его выпить хоть чуть-чуть, без устали повторяя, что даже Марина, в её «интересном» положении, позволила себе бокал шампанского. Кстати, оказалось, что беременность Марины уже не была ни для кого секретом. Как это часто бывает в больших и дружных компаниях, тётя Лиза, пришедшая в полнейший восторг от подаренной Маринкой новости, поделилась «по секрету» с парой подруг, те, в свою очередь, ещё с парочкой, в итоге к началу торжества все были в курсе, что дочка юбилярши ждёт ребёнка. Собственно, я и не сомневался в подобном исходе.       Кирилл сдержанно улыбался и самым вежливым образом отказывался от спиртного, ссылаясь на то, что он за рулём. При моём появлении вся компания дружно перекинулась на меня, наперебой предлагая самые разные алкогольные напитки от шампанского до виски и коньяка, благо стол от них просто ломился. Ну не может российский человек, пустившийся в хмельной кутёж, терпеть рядом с собой кого-то трезвого. Нестыковка у него в сознании происходит, полнейший когнитивный диссонанс, устранить который невозможно иначе, чем напоить трезвенника до состояния нестояния. Только тогда российский человек ощущает удовлетворение ситуацией в целом и собой в частности. Я кое-как отбился от дружелюбной компании, и то благодаря тёте Лизе, дай ей Бог здоровья.       – Ну-ка, не спаивайте мне мальчика! – прикрикнула она на гостей, и от меня отстали. Только Кирилл посмотрел на меня как-то странно, и я вдруг, непонятно с чего, вспомнил самую первую нашу встречу.       В тот день я впервые побывал у Маринки на работе. Тогда она уже почти два месяца работала секретаршей у Кирилла и очень этим гордилась.       Конечно, что и говорить, ей здорово повезло с работой, особенно учитывая то, что ей пришлось месяца три сидеть на шее у родителей после провала в медицинский. Она не захотела поступать абы куда и стала ждать следующего лета. Она, правда, сразу же попыталась устроиться куда-нибудь, но красивой и очень юной девушке без образования и опыта охотно предлагали только одну работу. Завуалированно, прикрываясь красивыми словами об «особых» обязанностях, обещая золотые горы и алмазные звёзды, однако суть от этого не менялась, а Марина никогда не была дурочкой и понимала, что должностными обязанностями от неё потребуется только раздвигать ноги перед потенциальным работодателем. Наконец, Сергей не выдержал её подавленного вида и через каких-то своих знакомых устроил сестрёнку в фирму Кирилла. И Маринка сразу же просто влюбилась в своего босса. По вечерам она взахлёб рассказывала мне, какая классная у неё работа, какие у неё отличные обязанности, какая офигенная у неё приёмная, какой изумительный у неё начальник.       Я, честно говоря, был заинтригован её рассказами и попросил разрешения заскочить к ней как-нибудь, чтобы посмотреть всё своими глазами. Марина охотно согласилась показать мне фирму, но только когда её босс будет отсутствовать.       – Он у меня ужасно строгий, – пояснила она с горделивой улыбкой, – и очень не любит, когда в рабочее время кто-то бездельничает или занимается чем-нибудь посторонним.       Я заверил подругу, что очень даже понимаю её босса, а через несколько дней, после обеда, невероятно элегантная Марина, одетая в строгую чёрную юбку чуть выше колена и кипенно-белую блузку, стуча десятисантиметровыми шпильками по мраморному полу, уже водила меня по принадлежащему Кириллу ЗАО «Вест-трейд». Офис был оборудован по последнему слову науки и техники, а над его оформлением, по всей видимости, немало потрудились талантливые дизайнеры. Собственно говоря, фирма Кирилла занималась тем, что мой отец, не мудрствуя лукаво, называл спекуляцией. Во всяком случае, утверждал он со смехом, так это называлось в их время, причём считалось ещё и уголовным преступлением. Правда, теперь спекуляция сменила имя и стала бизнесом, но суть-то от этого не изменилась. Например, тот же Кирилл занимался поставками торгового оборудования: закупал его в одном месте и продавал в другое, то есть получал доход за счёт разницы между ценами покупки и продажи. Мои родители, воспитанные в советское время на иных, нежели теперь, ценностях, привыкнуть и понять этого не могли. Я, будучи студентом второго курса факультета управления и права по специальности «Маркетинг», изучал всё это как часть своей будущей профессии и сознавал, что прогресс в любом виде не остановим, даже если тебя в нём не всё устраивает.       Дела у Кирилла, как я понял по рассказам Марины, шли очень даже неплохо, его «Вест-трейд» ворочал миллионными сделками, держался на плаву уже довольно длительное время и к настоящему моменту был одной из самых крупных и влиятельных фирм в нашем городе. Марина вываливала на меня всё это с восторгом новообращённого, обретшего, наконец, истинную веру, и я мог только улыбаться её энтузиазму и искренне радоваться за неё.       Когда мы вернулись в приёмную, Марина позволила мне даже заглянуть в святая святых – кабинет босса. Я с интересом оглядел всё вокруг, восхищаясь одновременно практичностью и хорошим вкусом хозяина, и даже посидел пару минут в удобном массивном кресле Кирилла во главе овального стола, представляя себя крутым боссом. Маринка весело хохотала надо мной, потом вытолкала из кабинета, опасаясь возвращения хозяина, хотя тот намеревался провести всю вторую половину дня на каких-то важных встречах.       Выйдя в приёмную, Марина тут же уселась за свой стол и, придвинув к себе стопку бумаг, стала что-то быстро печать, а я, привольно расположившись у неё на столе и весело болтая ногами, травил байки из студенческой жизни, заставляя её хохотать и пропускать одну ошибку за другой.       Дверь в приёмную открылась так неожиданно, что мы с Маринкой даже не отреагировали поначалу: я продолжал болтать языком и ногами, Маринка – хохотать и печатать. Мужчина лет тридцати с небольшим, высокий, широкоплечий, русоволосый, со следами лёгкой небритости на лице, одетый в элегантный чёрный костюм, подчёркивающий его статную фигуру, попал в моё поле зрения случайно, и я, захлебнувшись на полуслове, вскочил. Вошедший окинул меня холодным взглядом пронизывающих серых глаз, и я понял, что это и есть грозный Маринкин босс – Кирилл Алексеевич Одинец. Явная растерянность Марины только подтвердила мою догадку.       Мужчина несколько мгновений молча смотрел на меня, словно энтомолог, изучающий особо редкий вид насекомого, потом, не проронив ни слова, прошёл мимо, в свой кабинет, обдав меня запахом дорогого парфюма.       Мы с Маринкой переглянулись, чувствуя себя нашкодившими дошколятами, которым предстоит хорошая трёпка. Я понимал, что из-за моего визита у Марины могут быть крупные неприятности и чувствовал себя виноватым. Не знаю, что думала по этому поводу Марина, поскольку мы не успели сказать друг другу ни слова – из кабинета раздался сигнал вызова, и подруга поспешила в кабинет босса. Она ещё не успела закрыть за собой дверь, как я услышал голос мужчины:       – Кто этот мальчик?       Эти слова больно резанули мой слух и моё самолюбие, хотя в глазах этого роскошного тридцатилетнего мужчины, обеспеченного и состоявшегося в жизни, я, наверное, действительно был только мальчишкой.       Впрочем, как и в глазах Марины.       А потом начался их роман, завершившийся пышной свадьбой, к абсолютному счастью Марины. Она смотрела на Кирилла глазами, полными обожания, и у меня так ни разу и не повернулся язык спросить, а любит ли он её. Тогда я сильно сомневался в его чувствах, да я и сейчас не до конца уверен, что он любит свою супругу так же, как она его. Правда, теперь я видел, что он сумел сделать её счастливой, а это – самое главное.       Даже и не знаю, что давало мне пищу для сомнений. Возможно, это была банальная ревность. Как я уже упоминал, поведение Кирилла, с точки зрения романтически настроенного обывателя, было безукоризненным. Он дарил Марине цветы и украшения, был чрезвычайно мил и обходителен с её родными, да и со мной тоже. Он бывал у Марины каждый вечер, но мне всё равно казалось, что в его холодных серых глазах нет того огня, который присущ всем влюблённым. Хотя, разумеется, поначалу я, и правда, был настроен по отношению к Кириллу весьма предвзято. Теперь, сидя напротив него за праздничным столом, я исподволь наблюдал за тем, как он переговаривается с соседями – вежливо, спокойно, доброжелательно, – и чувствовал в себе только уважение к этому сильному, уверенному в себе человеку.       Я позволил себе ненадолго задуматься ещё и над тем, как бывает изменчиво наше отношение к людям и как справедливо бывает утверждение, что нельзя доверять первому впечатлению и нужно узнать человека получше, чтобы судить о нём, а потом вновь отдался праздничному настроению и веселью, царившим за столом.