Глава 4
14 мая 2015 г., 19:32
Я пробыл у Винежиных никак не меньше часа и, хотя мне было, в общем-то, совсем не до веселья, порядком поразвлёк гостей, рассказав целую кучу забавных историй. Что-что, а рассказчиком я был очень и очень недурным, мой хорошо подвешенный язык всегда работал как следует. Друзья-приятели не раз говорили, что во мне пропадает великий артист разговорного жанра, что мне – прямая дорога на большую сцену, что я наверняка мог бы затмить даже Петросяна. Конечно, друзья, чаще всего в шутку, сильно преувеличивали мои таланты, их слова никогда не могли ввести меня в заблуждение, я твёрдо знал, что не гожусь для сцены даже в качестве подсобного рабочего и исключительно хорош только для местного применения, так сказать, внутри тёплой или не очень тёплой компании. И нет, дело было совсем не в том, что я боялся публичных выступлений перед большими аудиториями, нет. Просто я не чувствовал в себе желания зарабатывать на жизнь, профессионально смеша людей. Чтобы стать настоящим мастером в кажущемся таким лёгким, на первый взгляд, актёрском искусстве, нужно, как минимум, призвание, дьявольское терпение и неимоверная работоспособность, которыми я ни в коей мере не обладал. Меня вполне устраивала выбранная мной профессия, в ней моя способность заболтать кого угодно до потери пульса наверняка мне ещё не раз и не два пригодится. Маркетинг – дело довольно хитрое, а умение убедить потенциального покупателя в необходимости приобретения того или иного товара – это целое искусство, ещё похлеще актёрского в каком-то смысле. Да и в любой компании хороший рассказчик ценится на вес золота. Вот и в компании, собравшейся на юбилей тёти Лизы, я имел немалый успех. Все весело смеялись над моими рассказами и байками, даже всегда спокойный и невозмутимый Кирилл пару раз улыбнулся, слушая меня, хотя я знал, что уж он-то не из тех, кто ухахатывается над любой мало-мальски смешной шуткой.
А когда все поднялись из-за стола и пустились в пляс, я потихоньку от всех улизнул. Правда, я всё же не рискнул сделать это, не предупредив тётю Лизу, обижать мне её всё-таки не хотелось, тем более в её законный юбилей. Незаметно для остальных я зазвал тётю Лизу на кухню и самым вежливым, но непререкаемым тоном объявил, что ухожу.
– Дим, ну побудь ещё хоть немножко, – расстроенно попросила тётя Лиза. – Сейчас все натанцуются, девчонки конкурсы всякие устраивать начнут, песни петь будем, потом чай пить, у нас торт просто чудо какой сегодня. Оставайся, а?
– Нет, тёть Лиз, – вздохнул я. – Настроение у меня сегодня… совсем не песенное.
– Да я уж вижу, – печально покивала головой тётя Лиза. – Что, маме совсем худо?
– Получше уже, конечно… Но разговоры у неё все только о смерти, – выдавил я. Наверное, вид у меня стал таким несчастным, что тётя Лиза сразу же всполошилась.
– Не надо, Дим, только не плачь. А то я тоже плакать начну вместе с тобой, – сказала она, подозрительно посапывая носом. – А мне нельзя сегодня. У меня сегодня макияж… не-а, не макияж, как-то по-другому называется… А, мойкап, во!.. Или нет?.. Ну, в общем, Маринка с Галинкой целый час мне лицо малевали, килограмма полтора всякой-разной дряни на морду налепили, не могу же я сейчас весь их труд насмарку пустить. Да они меня потом на холодец пустят…
– Ну что вы, – улыбнулся я через силу. Расстраивать юбиляршу никак не входило в мои планы, хотя слёзы так и норовили выскользнуть из уголков глаз и прокатиться по щекам, а в горле стоял ком, не позволяя свободно произносить слова. – Мне нельзя плакать. Я должен быть сильным.
– Это нелегко.
– Я знаю.
Тётя Лиза заглянула мне в глаза и тихо призналась:
– Люблю тебя, Димка, как родного сына. Прям, как Серёжку с Маринкой. Честно.
– Знаю.
Я, и в самом деле, знал это. За долгие годы наши семьи по-настоящему сроднились и всех детей взрослые воспринимали как своих собственных. Мои родители тоже любили Сергея и Маринку, будто родных.
– Знаешь, я ведь всегда хотела, чтобы вы с Маринкой поженились, – продолжала тётя Лиза со вздохом.
– Я тоже этого хотел, – отозвался я, даже немного радуясь смене темы разговора. Всё-таки говорить и думать сейчас о маме было слишком больно. О Маринке и нашей с ней несостоявшейся семейной жизни – гораздо легче.
– Видно, не очень-то и хотел, – с какой-то затаённой, глубинной обидой произнесла тётя Лиза, – раз не добивался её.
– Она Кирилла любит, – я был спокоен как никогда, но, пожалуй, впервые в жизни у меня мелькнула мысль, что она права. Может, я и в самом деле не так уж хотел, чтобы Марина стала моей женой? Может, я вообще никогда не любил её как женщину, а не как подругу или сестру? И, может, именно поэтому она никогда не воспринимала меня всерьёз, ведь женщины чувствуют подобные вещи на уровне подсознания, а не потому, что мы вместе росли? Я тут же отмахнулся от своих мыслей, пообещав себе обязательно подумать над этим на досуге. – Сердцу-то не прикажешь, сами знаете.
– Это верно, – тётя Лиза тяжело вздохнула. – Просто мы с Ниной…
– Я знаю, тёть Лиз, – перебил я её. – Просто теперь ничего уже не изменишь. Марина счастлива, у неё замечательный муж, она ждёт ребёнка. К чему говорить о том, чего никогда не будет?
– Извини. Я, действительно, зря завела весь этот разговор.
– Да, – согласился я, глядя в её виноватое лицо. – Но я не в обиде. И вы на меня не обижайтесь, ладно?
– Ой, да что ты такое говоришь, Димуль? – всплеснула руками тётя Лиза. – Да как хоть на тебя обижаться, золото моё? – она крепко обняла меня и расцеловала, обдавая лёгким запахом алкоголя. Нет, тётя Лиза не была пьяной, просто слегка навеселе, что и было, по моему мнению, главной причиной нашего с ней разговора «по душам». – Но ты так и не останешься?
– Нет, тёть Лиз, пойду, – улыбнулся я. – Хочу пораньше лечь спать. Сегодня ночью мы почти не спали, и я чувствую себя просто развалившейся калошей.
Тётя Лиза хмыкнула, сочувственно похлопала меня по плечу.
– Ладно, иди уж, горе моё. Спасибо, что зашёл, посидел немного. Жаль, что торта не попробуешь. Галинка ведь его сама пекла, представляешь?
– Представляю, – чмокнув тётю Лизу в щёку, заверил я. Галя у них была непревзойдённой кулинаркой, она отлично готовила и главное – очень любила это делать. Её кулинарные опыты всегда были удачными, и я был убеждён, что Галина наверняка знает какое-нибудь волшебное слово. – Уверен, что торт просто бесподобный.
Потом я попрощался с тётей Лизой и наконец-то отправился домой.
* * *
Дома я сразу же бросился на свой диван, накрылся с головой пледом и попытался уснуть. Сил на то, чтобы раздеться, принять душ, расстелить постель и улечься уже по-человечески, не было вообще никаких. Однако, несмотря на усталость, организм отказывался отключаться, где-то внутри глухо ворочалось беспокойство и мысли о маме никак не могли выйти у меня из головы. Я долго крутился с боку на бок, однако сон так и не шёл. Неожиданно раздался звонок в дверь, я глянул на часы и удивлённо подумал, кого это могло принести в такое позднее время. Было почти девять – не самое благоприятное время для хождения в гости. Тем более что мне сейчас нисколько не хотелось видеть кого бы то ни было. Но я всё же встал и поплёлся открывать, причём делал всё это настолько медленно, насколько мог, в надежде, что моему неведомому гостю надоест ждать, и он уйдёт. Однако гость попался терпеливый, он не трезвонил, не давил на звонок, как делали некоторые, желая, чтобы дверь распахивалась перед ними, как по волшебству: «Сим-сим, откройся!» – и вуаля! – вход в квартиру открыт. Нет, ничего подобного, и я даже успел подумать, что кто-то неведомый там, за дверью, и в самом деле, ушёл, решив, что хозяев нет дома. Однако короткий взгляд в глазок показал, что я ошибся. «Неведомый кто-то» оказался Кириллом Алексеевичем Одинцом, любимым мужем моей лучшей подруги, чей визит я никак не мог ожидать. Скорее, я поверил бы, что это припозднившийся коммивояжёр пытается допродать уникальные пылесосы всего лишь за «какие-то» 150 тысяч рублей или не в меру ретивый свидетель Иеговы решил завербовать в свои ряды пару-тройку последователей на сон грядущий. Но нет, это был Кирилл собственной персоной, и я, пока открывал дверь, успел сломать голову, что же могло ему понадобиться от меня в такой довольно поздний час. Кирилл выглядел каким-то нервозным и взволнованным, что для него было весьма и весьма необычным. За время нашего с ним знакомства я уже как-то привык к его невозмутимости и сдержанности и теперь просто стоял на пороге и растерянно пялился на него, не понимая, что, собственно, происходит. – Дима, ты так внезапно исчез, – медленно заговорил Кирилл, кусая губы и глядя на меня ещё более странным взглядом, чем обычно. – Я забеспокоился, что ты мог плохо себя почувствовать и решил… проверить, как у тебя дела. Я опешил, хлопая глазами, и смог выдавить из себя только невнятное: – Э-э-эм… По губам Кирилла скользнула понимающая усмешка. – Глупо, правда? – осведомился он неожиданно светским тоном. – Ничего другого не придумалось, уж извини. Я сглотнул, понимая, что чего-то недопонимаю, и вид у меня был, наверное, настолько дебильный, что улыбка Кирилла стала почти весёлой, хотя напряжение, возникшее между нами с момента, как я открыл дверь, только усилилось; оно так и витало в воздухе и, мне казалось, при желании его можно даже пощупать руками. – В общем, Дима, мне нужно с тобой поговорить, – тяжко вздохнул Кирилл, – и желательно не на лестнице, а внутри квартиры. Я, опомнившись, фыркнул. Конечно, подходящего для ведения светских бесед настроения у меня сегодня не было, да и вообще никакого настроения не было, но я вспомнил нашу утреннюю встречу, подозрения насчёт ревности Кирилла и своё решение во что бы то ни стало уверить мужчину, что давно не испытываю к его жене ничего, кроме дружеских или, скорее даже, братских чувств и посторонился, пропуская позднего гостя в квартиру. Как я уже упоминал, мы жили в хрущёвке, на третьем этаже, в стандартной двухкомнатной квартире, обставленной, как и подавляющее большинство квартир людей старшего возраста, так же стандартно – мебелью, которую купили, а вернее, «достали» ещё мои дедушка с бабушкой в годы разруганного всеми «застоя». Этот самый застой они до самой своей смерти поминали в разговорах чуть ли не с нежностью. Да и родители, поженившиеся в самом начале перестройки, сразу после того, как мама окончила институт, где они, собственно, и познакомились, утверждали, что застой был не так уж и плох, как доказывают современные политики. Лично мне нечего сказать на этот счёт, судить о том времени я не в состоянии, потому что родился в начале лихих девяностых и рос уже практически в другом государстве. Конечно, во времена юности моих родителей, о которых они вспоминали с естественной для их возраста ностальгией, ассортимент мебельных магазинов был не чета нынешнему изобилию, однако довольно старая уже мебель, на удивление, исправно служила до сих пор и, скорее всего, прослужит ещё много лет. Местами поцарапанная, местами потёртая, временами поскрипывающая, она хранила память обо всех людях, а порой и о животных, когда-то живших в этой квартире. На обивке дивана в зале, служившем мне ночным ложем, красовалось пятно от пролитого ещё дедом кофе, на деревянном подлокотнике кресла укоряюще выделялась царапина, оставленная любознательным мною, решившим проверить работоспособность гвоздя в качестве карандаша. Мебельная стенка из темного дерева, традиционно растянувшаяся вдоль одной стены зала, напоминала об уроненном отцом торшере: вставленное вместо разбитого стекло в книжном шкафу немного отличалось от остальных своих собратьев. Несколько кошек и пара собак, в разное время жившие в квартире, тоже оставили свои отметины на многострадальной мебели. Кирилл прошёл в зал и с явным интересом огляделся. Это я привык к окружавшей меня обстановке буквально с рождения, а вот Кирилл… Я сомневался, что он вообще хоть когда-нибудь видел подобные квартиры. По нынешним, капиталистическим, временам нашу семью трудно было отнести даже к среднему классу, думаю, как это ни прискорбно, мы принадлежали к низшему классу и жили, если и не за чертой бедности, то на самой её грани. Мама второй год не работала, получала пенсию по инвалидности, зарплата отца была хоть и стабильной, но небольшой, моя же стипендия была слишком мизерной прибавкой к семейному бюджету, чтобы вообще упоминать о ней как об источнике дохода. Благо, что я хотя бы попал на бюджет – это само по себе уже было большим достижением. О том, чтобы я нашёл, как многие другие студенты, подработку, отец запретил мне даже думать раньше третьего курса, утверждая, что первые годы учёбы – самые сложные и, если отнестись к ним наплевательски, потом это обязательно аукнется. Я не спорил с отцом, зная, что если он что-то вобьёт себе в голову, это не так-то просто будет оттуда выковырять, но при этом уже начал терзать свой ноут на предмет поиска подходящей подработки и даже оставил на нескольких сайтах своё скромное резюме. Я не слишком торопился, всё-таки финансовое положение семьи пока было не таким уж критическим, и у меня было время спокойно подобрать что-нибудь более-менее подходящее, что удобно совмещалось бы с графиком моей учёбы. Так что наша квартира должна была показаться Кириллу весьма убогой. Особенно, если учесть, как выглядела его квартира. Я был у них с Мариной пару раз и, надо признаться, был весьма впечатлён прежде всего размерами их жилища. Да и обстановка в квартире была вполне соответствующей. Современная мебель, удобная, лаконичная, без лишних узоров и резных украшений, простые и плавные линии которой создавали атмосферу какой-то даже воздушности, лёгкости и простора. Стены были отделаны в спокойной цветовой гамме и выдержаны в одном стиле. В квартире Кирилла не было ничего броского и яркого, она словно бы отражала его собственный характер – спокойный и уравновешенный. От Марины, жизнерадостной, эмоциональной и взрывной, в квартире не было пока ничего, но они прожили вместе не так уж и долго, чтобы их жилище пропиталось духом молодой супруги и обрело черточки, присущие её характеру. Впрочем, Марина и сама не спешила что-то менять; как мне кажется, она просто всё ещё не могла привыкнуть к своему теперешнему дому, ведь и у Винежиных была такая же двушка в хрущёвке, как и у нас. Правда, обставлена она была немного посовременней, но только потому, что дядя Саша, Маринкин отец, был первоклассным механиком, а автомастерская, в которой он работал уже несколько лет, была в нашем городе весьма популярной и успешной, и зарплата у дяди Саши была заметно выше, чем у моего отца. Помню, тётя Лиза и моя мама всё время беззлобно над этим посмеивались, говоря, что образование в нашей жизни не стоит ничего и что физический труд ценится выше интеллектуального. Тем не менее, это не мешало им обеим мечтать о высшем образовании для своих детей. Самое забавное, что, например, Сергей, получивший таки высшее техническое образование по настоянию родителей, работал в той же автомастерской, что и отец, простым автомехаником и о какой-либо карьере даже и не мечтал, поскольку его и так всё устраивало: у них с Галей была отдельная квартира, Сергей раскатывал на серебристо-серой Тойоте, Витёк учился в престижной гимназии. Кирилл продолжал оглядываться вокруг, но, как бы я ни пытался, я не заметил у него на лице ни презрения, ни жалости, ни иного уничижительного выражения, могущего задеть меня, – одно только искреннее любопытство. Словно ему, и в самом деле, было интересно, как мы живём. Впрочем, может, так оно и было. Возможно, у него даже возникло ощущение, что он попал в музей. Я, помню, тоже, раскрыв рот, осматривал всё вокруг, впервые попав в квартиру к супругам Одинец. Ладно хоть, Маринка была тогда дома одна, и я был избавлен от необходимости держать лицо в присутствии её крутого супруга, иначе потом я бы долго не смог глядеть ему в глаза: мне было бы просто стыдно из-за своего почти щенячьего восторга. Мне никогда до этого не приходилось бывать в таких огромных и по-настоящему роскошных квартирах. Нет, слово «квартира» невыразительное какое-то в данном случае. Апартаменты. Хоромы. Царские палаты. Нет, ну, может, и не царские, это уж я загнул, конечно, но всё равно, это было незабываемое зрелище. При этом Кирилл долгое время жил один, и я только диву давался: ну для чего холостяку такое просторное жильё? Это ж убираться замучишься просто. Правда, когда я озвучил свою последнюю мысль Маринке, она только расхохоталась. Оказывается, у Кирилла была приходящая прислуга, которая готовила и убиралась, так что Маринка могла не переживать о своём охренительном маникюре. И нет, охренительным он был не потому, что за него регулярно платились бешеные бабки, хотя и это тоже, а потому, что я уже просто охреневал от него: Маринка совала мне свой маникюр в нос при всяком удобном случае, чего я старался избегать по мере возможности, поскольку пару раз она уже промахнулась, оцарапав мне мой замечательный во всех отношениях нос и при этом обвинив меня же в том, что я испортил ей её замечательный ноготок. Ага, «ноготок»… Коготь, которому мог позавидовать и саблезубый тигр, пожалуй. – Это ты? – вырвал меня из глубокой задумчивости голос моего позднего гостя. Я растерянно глянул в его сторону. Кирилл стоял у одного из шкафов и разглядывал две фотографии, засунутые мамой за стекло. На них был, разумеется, я – в возрасте, когда пешком под стол ещё даже не ходят, а ползают. По моему мнению, эти фотки следовало если и не уничтожить безжалостно, то запрятать поглубже в какой-нибудь старый-старый фотоальбом как компрометирующие такого взрослого, самостоятельного, да вообще практически заматеревшего меня. Но маму они жутко умиляли, и она выставила их на самое видное место. «Какой ангелочек!» – смахивая слезу умиления, твердила она, на что отец только ехидно ухмылялся, а я закатывал глаза к потолку. Шкодного вида кучерявый голыш с улыбкой во всё лицо на одной фотографии и заливающийся горькими слезами на другой, по моему мнению, нисколько не был похож на ангелочков, какими они изображаются на слащавых картинках: белокурыми пухленькими красавчиками с огромными голубыми глазками. А я… Ну, не был я никогда упитанным, мама рассказывала, что накормить меня можно было только обманом. Да и волосы у меня были тёмными, особенно в детстве. Это сейчас они немного посветлели и выпрямились, а то я был бы похож на чернявого барашка. – Да, – неохотно сознался я. Кирилл неожиданно рассмеялся и внимательно осмотрел меня, словно пытаясь найти сходство или различие с изображённым на фотографиях малышом. – Что? – смутился я. – Не похож? Кирилл покачал головой. – Нет, почему? Похож, только… – Не совсем, да? – улыбнулся я. – Не совсем, – согласился Кирилл, пристально глядя на меня, и на несколько мгновений в комнате повисла неловкая пауза. – Хотите чай или кофе? – внезапно вспомнив об обязанностях гостеприимного хозяина, светски осведомился я. Кирилл покачал головой. – Не беспокойся, Дима. Мне ничего не нужно, я зашёл просто… – …поговорить, – кивнул я. – Да. – Так вы располагайтесь поудобнее, – я указал по-прежнему сверлившему меня взглядом Кириллу на кресло, и он, словно очнувшись, перевёл взгляд на предложенный мной предмет мебели, а потом медленно, словно нехотя, выдавил: – С-спасибо. То, что Кирилл волнуется, видно было даже невооружённым взглядом. Он явно не знал, как приступить к разговору, наверное, довольно неприятному, раз его так коробит. Видимо, сейчас, наедине со мной, он в полной мере ощущал свою уязвимость и какую-то неловкость из-за чувства ревности, которое он испытывал ко мне. Он присел, но не вальяжно раскинувшись в кресле, а на самом его краю, словно бы для того, чтобы в любой момент сорваться с него, сцепил руки в замок и только тогда вновь взглянул мне в лицо. – Тебе тоже лучше присесть, Дима, – произнёс он почти спокойным тоном, – потому что то, что я хочу тебе сказать, может шокировать тебя. Я улыбнулся и слегка пожал плечами, но без возражений уселся напротив него. По всей видимости, мужчина уже успел настолько накрутить себя, что его же собственная ревность казалась ему чем-то чудовищным и, наверное, нелепым. Он так долго молчал, сверля меня напряжённым взглядом, и всё никак не мог начать разговор, что я уже практически решился взять инициативу в свои руки, но прозвучавшие вдруг в полнейшей тишине слова заставили меня глупо разинуть рот и ошеломлённо захлопать глазами. – Я люблю тебя, Дима, – сказал Кирилл тихо.
