Только с тобой

      Вот, правда, мало мне было беспокойных мыслей о маме, так ещё и Кирилл со своим признанием в любви основательно выбил почву у меня из-под ног. Может, конечно, с его точки зрения, он и поступил, как настоящий мужчина: пришёл, открылся и… слинял, но, как по мне, никакого удовлетворения сделанным им признанием я не испытал. Одни только дурные мысли и нелепые ощущения. Что вообще хорошего люди находят в подобном, непонятно, а ведь про это снимают фильмы, даже целые сериалы, этому посвящают стихи и романы, и кто-то сутками напролёт смотрит кино, зачитывается подобной литературой, мечтая оказаться на месте героя или героини, которому признаются в любви. И если даже чувство безответно, все невероятно гордятся: одни – тем, что нашли в себе смелость признаться, другие – тем, что они такие распрекрасные и могут вызывать настолько сильные чувства, третьи – тем, что за всем этим напряжённо наблюдают или с упоением читают. А я вот не гордился. Собственно, и гордиться-то было нечем, да и вообще мне было так плохо, так муторно и так неспокойно, что никакая гордость ко мне в душу уже продраться не могла. Да, мне впервые в жизни признались в любви, и пусть, пусть это сделал мужчина, но ведь должен же был я почувствовать хоть что-то позитивное, правда? Ну, хоть какую-то радость? Вместо этого после ухода Кирилла мной безраздельно овладела тоска. И злость. И, наверное, немножко, совсем чуть-чуть, – жалость.       Нет, я просто не мог не злиться на Кирилла, хоть и понимал, что это совершенно бессмысленно. Он-то, конечно, почувствовал облегчение, вывалив на меня столь ошеломляющее признание. А я? Вот что, по его мнению, должен был испытывать теперь я? Он думал, что я впаду в экстаз от испытываемого мною удовольствия? Или меня разопрёт от невероятной гордости и осознания собственной важности, пусть и для одного отдельно взятого человека? Или Кириллу было настолько тяжело молчать о своих чувствах, что он не нашёл ничего лучшего, чем просто скинуть часть этой тяжести на меня? А ведь он что-то такое говорил… что, дескать, все люди эгоисты и так далее. Забавно. Получается, влюблённые люди эгоистичны вдвойне, ведь буквально каждый стремится открыть свои чувства объекту этих самых чувств, излить душу, так сказать. А ведь если бы люди думали о благе ближнего, а не о своём, они старались бы оградить предмет своих воздыханий от всех проблем. Но увы, видимо, люди всё-таки не идеальны, хотя чего это я вдруг так ополчился на влюблённых? Им тоже нелегко приходится вообще-то, если подумать. Вон, взять Кирилла, например.       При всей своей иррациональной злости на него мне было по-настоящему жаль Маринкиного мужа. Всё-таки, наверное, весьма неприятно ощущать себя влюблённым в мальчишку, чуть ли не вдвое себя младше, да ещё «лучшего друга» собственной жены. Особенно такому успешному бизнесмену, как Одинец. Он же, наверно, привык, что стоит ему только глянуть в чью-нибудь сторону, как все сразу из юбок выпрыгивают и к нему в штаны норовят залезть. Или нет? Он же признался мне, что гей, – значит, все выпрыгивают не из юбок, а из штанов. Да чушь какая-то! Неужели он, и правда, гей? И что, прямо всю-всю свою жизнь гей? А если нет? Что, если он из-за меня стал таким? Вот блин, я сбил человека с пути истинного, что ли? Хотя я-то тут при чём? Он сам влюбился, сам и виноват. Вот если я бы в него влюбился, а он бы натуралом был, а я бы перед ним задницей крутил, а он бы на это повёлся, а я бы его прямо соблазнял так профессионально, а он бы…       Вот бред! Ну, какой же бред! С чего бы я стал вдруг в него влюбляться, а? Нет, он, конечно, очень даже симпатичный внешне. Вон, Славик и то с первого взгляда определил, что Одинец – брутальный мачо и роскошный мужчина, а уж кто-кто, Славик-то в мужчинах понимает лучше многих других. Нет, разумеется, внешность – не самое главное. Даже в женщинах – не самое главное. Взять, например, хоть Маринку. Худенькая, как тростинка, ручки-спички, ножки-соломинки, личико маленькое, одни глазюки зелёные только блестят – и чего в ней такого уж супер-супер? Ни тебе титек пятого размера, ни ног от ушей, ни попы как орех, которая так и просится на грех, – ничего такого уж особенного. И совсем не 90-60-90. Просто симпатичная девчонка и всё. А ведь я в неё влюблён был, да и Кириллу она чем-то понравилась, раз он на ней женился в итоге. А ведь его наверняка такие дамочки окружают, что ого-го! На любой жениться мог бы при желании-то. М-да. А уж про сильный пол вообще говорят, что должны, дескать, настоящие мужики быть чуть красивше обезьяны и этого вполне достаточно, чтобы сделать счастливой любую женщину. Да только и мужики все почему-то стараются попривлекательнее выглядеть, обезьянами быть никто почему-то не желает.       Хотя Кирилл, правда, симпатичный, чего уж там. Красивый даже, если судить непредвзято. Правда, мне его красота как-то по барабану была до нашего с ним разговора. Я же не думал, что он… что мне придётся его рассматривать как… ну, как объект сексуального интереса, вот. Так что не во внешности дело. Да я бы во внешность и не влюбился бы никогда. Оболочка и есть оболочка. Не зря же умные люди говорят, что красота – в глазах смотрящего. И это правда, я не раз такое замечал. Да вот хоть родителей моих взять – они у меня оба не с подиума сошли, не красавцы писаные, обычные люди, а как они смотрят друга на друга, кажется, за четверть века и налюбоваться-то не успели.       А вообще странная штука эта любовь, если разобраться. Вот за что люди любят друг друга? Или, наоборот, не любят? Или ненавидят? Хотя с ненавистью всё более или менее понятно, на самом деле. А вот с любовью… ничего не ясно вообще. Если бы ещё любили только хороших людей, положительных, так сказать. Так ведь некоторые умудряются так со своей любовью влипнуть, что просто диву даёшься. У нас вон соседка с первого этажа – такая симпатичная, высокая, фигуристая тётка, чуть полноватая, правда, как по мне, зато у неё коса в мою руку толщиной и ниже попы, честное слово. А муж у неё – прыщ прыщём, без слёз не взглянешь. Тощий, лысый, ноги кривые, грудь впалая, глаза какие-то мутные всё время, даже цвет не разобрать. И пьёт по-чёрному. Да ещё и не работает, только из дома всё тащит, что плохо лежит. Когда мама с тётей Лизой встречаются за «рюмкой чая», как они это называют, так обязательно этой паре косточки перемывают. Ну, женщины, что с них взять-то? Они всё вопросом задаются, чего, мол, Наташка – эту тётку Наталья зовут – с этим уродом живёт. Что она в нём нашла, в алкаше проклятом? Потом вспоминать начинают, что по молодости за Натальей этой ухаживал один парень – и красавец, и умница, и характер подходящий, – и что теперь этот парень у нас в мэрии каким-то большим начальником работает, кабинет отдельный, машина служебная, всё при нём, короче, а вот поди ж ты, выбрала этого дурака и мается теперь с ним всю жизнь. И ладно бы хоть дети у них были, можно было бы списать на то, что не хочет их без отца оставить, правда, чем такой отец, лучше уж совсем без него. Рассуждают сидят так, рассуждают, Наташку эту самую жалеют, а потом мама моя как скажет «Любовь зла» и на другое разговор переводит. И я всегда, когда их этот разговор слышал, тоже вопросом задавался, за что можно вот такого никчёмного человека полюбить.       Нет, я, конечно, слышал расхожее мнение, что любят не за что-то, а вопреки. Но это же совершенная глупость, я считаю. Вопреки чему, например, мои родители любят друг друга? Вопреки доброте мамы и преданности отца? Тогда уж вопреки разуму. Человек-то, по умолчанию, должен любить больше всех самого себя, это у него и на уровне рефлексов заложено, ан нет! Живёшь-живёшь себе спокойненько, никого не трогаешь, и вдруг – бац! Появляется кто-то, кто становится тебе дороже самого себя, любимого. Кто-то, ради кого можно пойти абсолютно на всё, даже на смерть, наверное. Нет, есть в утверждении насчёт любви «вопреки» что-то в корне неправильное. Ну, как я могу полюбить человека вопреки его лживости, жестокости, эгоизму? Допустим, полюблю, ладно, всякое в жизни бывает. Хотя за что вообще можно полюбить такого мерзкого человека? Что-то же должно меня в нём царапнуть, задеть, зацепить? И что может в подобном человеке вызвать во мне самые чистые и возвышенные чувства, о которых веками слагают поэмы и снимают кино? Да ничего!       Вот в Кирилла я, наверное, мог бы влюбиться, учитывая, какой он: спокойный, интеллигентный, надёжный… И что, всё? Неужели это всё, что я о нём могу сказать? В принципе, это, на самом деле, было всё, что я о нём знал наверняка, по личному опыту. Марина, правда, ещё утверждала, что Кирилл благородный, обаятельный, доброжелательный и вообще исключительно замечательный, просто ангел с крылышками, и, вполне возможно, так оно всё и есть, но, по большому счёту, я совсем не знал, какой он, Кирилл Алексеевич Одинец. Не знал, что он ест по утрам на завтрак, что смотрит по телевизору, что читает, какую музыку слушает. Не знал, одежда какого цвета ему нравится, какой отдых он предпочитает, много ли у него друзей. Но ведь нельзя же любить человека и ничего о нём не знать, правда? Или можно? Кирилл-то ведь утверждал, что любит меня, но разве он знает, какой я настоящий? Правда, он ещё сказал, что влюбился в меня с первого взгляда, так это вообще очень чуднáя вещь, на мой взгляд. С первого взгляда можно оценить, пожалуй, только наружность человека, а как быть с остальным? Как понять, кто перед тобой: добряк, эгоист, жлоб, мудрец, лентяй? Мыслить стереотипами? Толстый – значит, добрый? В очках – значит, умный? Мощная фигура, квадратная челюсть – значит, сильный и храбрый? И как тут не вспомнить трусливого льва из сказки Лаймена Баума? Или трёх злобных толстяков Юрия Олеши? Ведь не всё такое, каким кажется на первый взгляд. И как тогда понять, что скрывается за смазливой мордашкой или безобразной рожей? Ведь сказочная красавица вполне может оказаться той ещё мегерой, а страшилище – добрейшим и благороднейшим человеком. А ты уже влюбился. И что потом? Как отдуваться? Нет, всё-таки ужасно путанное это дело – любовь.       Из-за всего произошедшего я так и не смог нормально заснуть, спал какими-то урывками, да и сны снились сумбурные и нелепые, и утром я едва смог оторвать голову от подушки. Хорошо, в универе у нас была пятидневная учебная неделя и по субботам мы не учились, поэтому я смог хотя бы поваляться в постели подольше. Правда, это мне нисколько не помогло, и я чувствовал себя совершенно разбитым и опустошённым. Не помог даже крепкий сладкий кофе, выпитый мной ещё до душа. Не помогли и лёгкая разминка, и контрастный душ, и плотный завтрак. На душе было тоскливо и ужасно хотелось забраться к маме под бочок, вдохнуть её тёплый, знакомый с детства запах и, наверное, даже тихонько поплакать, уткнувшись ей в коленки. «Как девчонка», – решительно осудил я себя и занялся привычным субботним делом: уборкой. Однако и это не отвлекло меня от размышлений. Настроение надёжно застряло на минусовой отметке, в голове царил хаос.       После обеда, когда я уже убирал своих помощников по уборке – швабру, ведро и пылесос – в кладовку, позвонил Вадик Смирнов, мой бывший одноклассник и один из хороших друзей.       – Совсем ты забурел, Димон, – объявил он мне безапелляционно вместо приветствия. – Нос задрал, друзей забыл.       – Что за наезды, Вадик? – изумился я.       – Кому Вадик, а кому и Вадим Анатольевич, – заржал друг. – Я, между прочим, на повышение пошёл, проставиться вот хочу, отметить это дело.       – Хорошее дело, – одобрил я, отгоняя мысль, что гулянка в Смирновском стиле – не то мероприятие, которое мне сейчас жизненно необходимо. Шалопай Вадик был ещё тот, учиться не хотел, а сразу после школы устроился на механический завод учеником токаря. Не то чтобы он очень уж горел желанием работать, но его отец, тыщу лет пахавший в том же цеху, поставил ультиматум: либо на завод, либо, как он выразился, к херам, на улицу, мол, лоботрясы мне на шее не нужны. В армию Вадика не взяли, поскольку имелась у него такая неприятная вещь, как судимость – попал по дурости, с приятелями за компанию, а вот получил по-серьёзному, как обычно это и бывает. Хорошо хоть, отделался условным сроком, а мог бы и на нары попасть. Дело было связано с угоном машины, которую развесёлая пьяная компашка «взяла покататься» и в которой потом обнаружили наркотики. Как Вадика и Ко не загребли вместе с хозяином той угнанной тачки, севшим прочно и надолго, просто чудо. Правда, тогда отец Вадика, которого на работе ценили на вес золота, поднял всё руководство завода со всеми их связями-знакомствами, чтобы только добиться для сына условного наказания, вот и остальные обормоты вместе с ним пролетели, повезло.       После всей этой истории Вадик притих, с гоп-компанией завязал и, кажется, довольно хорошо работал. Хотя именно последний факт удивления не вызывал, потому что его отец следил за Вадиком, как коршун за цыплёнком. Однако повеселиться Вадик по-прежнему любил, а веселье он понимал весьма специфически: пьянка, девочки, клубы. Меня подобное времяпрепровождение привлекало мало, но иногда и я позволял себе оторваться в своей компании. Правда, давно уже не расслаблялся подобным образом, так что Вадик в какой-то степени был прав, обвиняя меня в том, что я забыл друзей.       – Ещё бы! – согласился Вадик весело. – Я ж теперь токарь третьего разряда, практически супер-профессионал.       – Ну, супер-профессионалом ты будешь, когда батю своего догонишь хотя бы или вообще обгонишь, – заметил я скептически.       – Батю обгонишь, как же! – расхохотался Вадик. – У него ж, прикинь, восьмой разряд, выше просто не бывает. Ну, ладно, это всё лирика, когда в клубешник завалимся?       – А когда ты собирался? – осторожно поинтересовался я, поскольку с Вадика сталось бы ответить «Вот прям ща», и заранее представил себе, как мне придётся отбиваться от такого любезного приглашения.       – Да я бы прям ща, – подтвердил мои опасения Вадик, но тут же продолжил, вызывая у меня облегчённый вздох: – Да Колька с Мишкой не могут на этих выходных никак вырваться, их родаки припрягли картошку у бабки в деревне копать, так они ещё вчера после обеда учалили. А без них как-то не то, да?       – Конечно, не то, – не кривя душой, согласился я. Близнецы-братья Колька и Мишка Линёвы тоже были нашими одноклассниками и классными парнями. Колька виртуозно играл на гитаре, а Мишка отлично пел. Последние три года в школе близнецы были звёздами сцены и обзавелись тучей поклонниц. По-моему, даже Маринка была одно время влюблена в кого-то из них. Так что без них было, и правда, не то. Кроме них, в нашу дружную компанию входили Саня Торощин, наш зануда и ботаник, но эрудит и ходячая энциклопедия, способный дать ответ на любой вопрос в течение тридцати секунд, и Лёха Аверьянов, волейбольный бог нашей школы и просто красавчик, способный свести с ума любую девушку за те же тридцать секунд. После школы мы нечасто собирались все вместе, но когда возникал достойный повод, типа теперешнего «повышения» Вадика, то старались отвязаться от всех прочих дел ради встречи с друзьями.       – Тогда имей в виду, в следующую субботу – общий сбор, специально заранее всех обзваниваю. Семь нуль-нуль, естесссно, вечера, клуб «Маргаритка», форма одежды свободно-развлекательная, явка обязательна, ферштейн?       – Я-я, хер генерал, буду как штык, – засмеялся я. – Договорились.       Довольный Вадик распрощался, напоследок ласково посоветовав не заучиться до полного размягчения мозгов, и отключился, а я ещё несколько минут сидел с глуповатой ухмылкой на лице и ни о чём не думал.       Разговор с Вадиком меня немало поразвлёк, во время него я почти не вспоминал о навалившейся на меня напасти, но по-настоящему развеяться и отвлечься от дум я смог только во время поездки к маме в больницу, тем более что её перевели-таки в общую палату, и она просто воспряла духом. Правда, и чувствовала она себя немного получше. Во всяком случае, тушёную картошку с мясом, заботливо мной приготовленную и доставленную в больницу почти не остывшей, мама поела с аппетитом, после чего совершенно меня захвалила и засмущала. Отец только молча хмыкал и смеющимися глазами посматривал на меня, видимо, всё-таки сомневаясь в моих кулинарных способностях. А я был рад, что хоть так могу отвлечься от своих мрачных мыслей.       Вся суббота прошла у меня, как в тумане. Мысли лезли и лезли в голову, как шальные, грозя разорвать черепную коробку изнутри, чем бы я ни занимался. Хорошо хоть вечером вернулся домой отец – по понятным причинам ночевать в женской палате ему было как-то неловко. Конечно, будь маме хоть чуточку хуже, он перекантовался бы на кушетке в коридоре, такое уже не раз случалось, и ему было не привыкать отказываться от удобств ради любимой женщины. Но мама чувствовала себя, на самом деле, неплохо, и отец ночевал дома, скрасив моё одиночество и не позволив мне окончательно свихнуться от всех моих дум и переживаний.       Однако, проснувшись утром в пустой квартире, поскольку отец опять умчался к маме, даже не позавтракав, я понял, что мне срочно нужно с кем-то посоветоваться. С Маринкой я не мог по вполне понятным причинам, с родителями говорить о подобном… ну, немыслимо же. Друзья… честно говоря, я не знал, как они отнесутся к подобным откровениям, а проверять их толерантность и истинное отношение к себе вот именно сейчас почему-то не хотелось. Оставался Славик – единственный, кто мог меня если и не поддержать, то понять уж точно. И я не без оснований надеялся, что он не откажется потратить часа два своего драгоценного воскресного времени, чтобы прогуляться со мной по набережной и побеседовать «по душам».