Только с тобой

      Решить подождать и дать себе время было довольно легко, однако выполнить это оказалось сложнее. Намного сложнее. Я постоянно размышлял о произошедшем, то и дело вспоминал свой разговор с Кириллом, в голове беспрестанно крутились слова Славика, совсем «не думать», как он мне посоветовал, не получалось, как ни крути. Всё-таки я был здорово выбит из колеи и никак не мог придти в себя и, как бы ни казалось это кому-то смешным, старательно избегал всяческих контактов и даже мимолётных встреч с Маринкой, её родными и – тем более! – с Кириллом. Не знаю, почему, но я чувствовал свою вину буквально перед всеми, кроме, пожалуй, мамы. Ну, и отца. В ситуации с Кириллом они были вообще ни при чём, а своими внезапно вспыхнувшими сомнениями относительно собственной сексуальной ориентации я ни с кем делиться не собирался. Во всяком случае, пока.       А потом случилось то, что отодвинуло все мои душевные терзания далеко на задний план: маму выписали из больницы. Она вернулась домой в четверг после обеда, побледневшая, похудевшая, но такая же жизнерадостная, как раньше. Жизнь, казалось бы, вошла в своё русло, но… я видел, чувствовал: что-то не так, совсем не так, как прежде. Сквозь привычные мне мамины оптимизм и оживлённость проглядывали какие-то отчаянные нотки, а отец был непривычно хмур и неразговорчив.       – Что случилось? – не выдержал я на второй день после маминого возвращения из больницы. Мы ужинали, мама вяло ковырялась в своей тарелке с овощным рагу, словно выискивая в ней сокровища Агры, отец задумчиво смотрел в сумерки за окном, пытаясь разглядеть там что-то неведомое. Я счёл момент подходящим, чтобы нанести неожиданный удар и задать прямой вопрос в надежде, что они не начнут увиливать от такого же прямого ответа.       Родители переглянулись, отец хмыкнул:       – А ты ещё хотела от него что-то скрыть, Нин.       – Мда, – покивала головой мама. – А он нас насквозь видит, оказывается.       – Так взрослый парень уже, чего там, – вздохнул отец.       – И ничего не взрослый, – сразу же заспорила мама, для которой я никогда не выйду из ясельного возраста, – мальчишка ещё совсем. Куда ему в наши проблемы влезать?       Меня даже не задело, что они говорят обо мне, как будто меня самого тут нет. Вид у родителей был такой, что мне стало по-настоящему страшно.       – Ваши проблемы, – решительно заявил я, – это мои проблемы.       – На самом деле, ничего такого особенного не случилось, – заверила меня мама. – Просто после всех этих обследований… – она вздохнула и замолчала. Отец потянулся и погладил её по руке, пытаясь приободрить. – Всё в порядке, Вить, правда, – она любяще ему улыбнулась. – В общем, Дима, – она бросила на меня быстрый взгляд, – мне требуется операция и, чем скорее, тем лучше.       Я отодвинул тарелку и отложил ложку в сторону, с ужасом глядя на маму, которая, хоть и старалась выглядеть спокойной, явно была крайне взволнована и напугана.       – К-как? У-у тебя же сердце… – промямлил я растерянно. – Что ещё за операция?.. Зачем?!       – Ну, видишь ли, – поспешил вмешаться отец, заметив, что мама опустила глаза, уставившись в свою тарелку и не желая продолжать объяснения, – маме провели ещё несколько обследований, как ты знаешь, и коронарографию в том числе. И Валентин Сергеевич сказал, что без операции на сердце не обойтись, – Валентин Сергеевич был лечащим врачом мамы, в последнее время она частенько попадала именно в его палату, специалистом он был хорошим, да и человеком неплохим, а потому пользовался большим авторитетом у моих родителей. – Ну, недавно ещё в кино показывали про эту… как её? Ну, про врачей сериал был какой-то и там про эту самую операцию ещё упоминали… – он потёр лоб. – Ну, как же её?..       Я, ошарашенный свалившимися на мою голову новостями, только пожал плечами, а мама подняла голову от тарелки и спокойно проговорила:       – Шунтирование, Вить. Она называется какое-то там шунтирование.       – Точно, – подтвердил отец.       Я молча переводил взгляд с мамы на отца и обратно. В моем бедном мозгу не укладывалось услышанное: маме нужна операция! Операция на сердце! Причём, как она сказала, чем скорее, тем лучше. Но ведь это сердце, сердце же, не зуб какой-то.       – И… что? – не замечая, что голос дрожит, поинтересовался я.       – Да не переживай ты так, – улыбнулась мама, но даже в её вроде бы беззаботной улыбке теперь мне чудилась какая-то натянутость. – Валентин Сергеевич сказал, что сейчас эти операции поставлены на поток, в них нет ничего сложного. Хирурги справляются с ними на раз-два, совсем как с аппендицитом.       Вот уж враньё, мелькнула у меня мысль. Просто самое наглое враньё и всё. Нельзя же сравнивать операцию на сердце с давно ставшим обыденным удалением аппендикса, а ведь и во время, и после этой, казалось бы, простенькой операции случаются осложнения и даже со смертельным исходом. Хотя, конечно, лечащий врач мог всего-навсего таким образом успокаивать моих родителей, наверняка жутко взволнованных известием о необходимости операции. Но ведь их волнение вполне обоснованно, разве нет? Меня затрясло.       – А-а-а… к-когда? – выпалил я. – И где оперироваться? И операция, наверно, дорогая? А без операции никак?       Отец невесело усмехнулся. Моя горячность всегда изрядно забавляла его, и он частенько, посмеиваясь, бросал мне: «Не мельтеши, Димка, угомонись».       – Без операции никак, – заверил он меня. – Эту самую коронарографию для того и делали, чтобы определить, надо операцию или можно обойтись. У твоей мамы сужение артерий сердца почти на девяносто процентов, ей понадобится, скорее всего, три или даже четыре шунта, иначе… – ровный голос отца дрогнул, и он замолчал, вновь уставившись в тёмное окно. Непрозвучавшее окончание фразы заставило моё сердце затрепыхаться в груди испуганной птицей.       – А когда? Когда будет операция? – спросил я нетерпеливо, уже готовый кинуться собирать мамины вещи.       Мама взглянула на меня с той же нежной улыбкой, с какой смотрела в больнице. Как будто прощаясь, молнией пронзило меня. Я готов был уже завыть и броситься маме на шею, но мысль о том, что я не пятилетний мальчик, а взрослый парень, меня остановила. Да и волновать маму лишний раз не хотелось. Я должен был держать себя в руках, не ради себя, ради неё.       – Не всё так просто, Дим. Валентин Сергеевич сказал, что цены на такие операции колеблются от двухсот до семисот тысяч примерно, – мои глаза сами собой изумлённо округлились, едва не вываливаясь из глазниц. За семьсот тысяч наша соседка с четвёртого этажа купила своему недавно женившемуся сыну гостинку, правда, всего на двенадцать квадратов и первый этаж, но, тем не менее, это были огромные деньги. – И у нас в городе их не делают, надо выезжать куда-то в соседние области. Правда, он ещё сказал, что сейчас есть такая вещь, как квота. Ну, то есть государство финансирует такие дорогостоящие операции, как это самое шунтирование, только вот оформление всех документов и ожидание очереди займёт какое-то время…       – …которого у нас может и не быть, – тихо и как-то обречённо вклинил отец. Я помертвел. Он был прав, я и сам видел, что маме становилось всё хуже и хуже, с каждым разом она переносила сердечные приступы всё тяжелее и тяжелее, и кто может поручиться, что в следующий раз всё обойдётся и мама не умрёт до приезда скорой или даже в больнице?       – И что будем делать? – спросил я, судорожно перебирая в голове варианты дальнейшего развития событий. – Ждать эту самую квоту? Искать деньги? А где? Брать в банке кредит? Продавать квартиру?       Родители переглянулись и почти синхронно пожали плечами.       – Пока не знаем, Дим, – с тоской в голосе ответил отец. – Мы думаем…       – В понедельник схожу в поликлинику, – вздохнула мама, – а там уж видно будет.       – А если… – начал я, но мама с неожиданной бравадой перебила меня:       – А если «если», тогда и подумаем. Все вместе. А пока убирайте со стола, я пойду прилягу, что-то устала…       – Конечно, – я мотнул головой отцу «помоги, мол, проводи», но тот и сам уже поднялся и, легонько приобняв маму за плечи, направился вместе с нею в спальню. Та не стала сопротивляться и протестовать, только пробормотала с заметной теплотой в голосе: «Ну вы, парни, меня так совсем избалуете». Я с трудом сглотнул вставший в горле ком и принялся за тарелки и чашки. Уж в чём-чём, а в уборке к своим девятнадцати годам я был настоящим докой.

* * *

      – Ты сегодня какой-то смурной, – проорал Вадик, плюхаясь на ядовито-оранжевый кожаный диван рядом со мной.       В ночном клубе «Маргаритка» гремела музыка, на танцполе в кажущемся хаотичным ритме двигались потные разгорячённые тела, толпы народа беспрестанно курсировали между барной стойкой и столиками. Наша компания, собравшись в полном составе к семи вечера у входа в клуб, без каких-либо проблем миновала охрану и, пока народу было немного, успела занять один из самых удобных и больших столов с прекрасным обзором всего зала. То, что при этом мы и сами сидели на виду у всех, никого из нас особо не смущало. Напротив, за те полтора часа, что мы уже провели в клубе, на нас наткнулась целая куча наших знакомых и приятелей, каждый из которых посчитал своим долгом поприветствовать нас и посидеть хоть пару минут за нашим столом, делясь своими новостями и интересуясь нашими.       Единственное, что лично меня всегда в клубах раздражало, – это громкая музыка. Я вроде как и понимал, что люди как раз и приходят в такие места, чтобы послушать этот грохот и оторваться под него же на танцполе, но, с другой стороны, при таком шуме невозможно было нормально разговаривать. Однако когда я начинал выражать своё недовольство по этому поводу, мои друзья неизменно начинали ржать надо мной, называя неженкой и маменькиным сынком. На «сынка» я, кстати, никогда не обижался, поскольку им и был всю жизнь. А на что ещё нужны сыновья, если не быть маменькиными? А вот за «неженку» кое-кто огребал от меня неплохие такие подзатыльники и потом весь вечер жаловался на устроенное мною локальное сотрясение мозгов. Не знаю уж, бывает ли сотрясение локальным, в медицине я не силён, только Вадик, которому прилетало чаще других, всегда утверждал, что у меня тяжёлая рука. Молчаливой поддержкой по поводу слишком громкой музыки я пользовался только у Сани, хотя тот и не выражал своего мнения вслух, зная наверняка, что его тут же назовут занудой, а он подзатыльники друзьям давать так не научился. И зря, кстати, отличная вещь – подзатыльник в нужный момент.       – Да всё нормально! – гаркнул я в ответ, чувствуя, что к полуночи точно охрипну при таком стиле разговора.       – Я же вижу, что нет, – разгорячённый танцами Вадик решил отдохнуть и попутно влезть мне в душу. – Ты даже не танцуешь, вон. А там такие тёлочки, ням-ням.       – Не хочу никаких тёлочек, – честно признался я.       – Чего-чего? – плюхаясь с другой стороны от меня, заинтересовадлся Лёха.       – Да Димка у нас тёлок не хочет, прикинь, – оповестил друга Вадик.       – Чё это? – вытаращился на меня Лёха. – В голубые заделался, что ли? – и тут же, не дожидаясь моего ответа, сообщил: – О, кстати, о голубых! Я щас здесь одного пидараса встретил. Вот точно говорю вам: пидор чистейшей голубой масти!       Вадик скривился, а Саня, поправив на носу очки, с апломбом заявил:       – Ну, ты и придурок, Аверьянов!       – Чё эт сразу «придурок»? – полез в бутылку Лёха, а я про себя облегчённо вздохнул: хотя бы на какое-то время от меня отстали. К тому же, за нашим столом стихийно возник очень интересный и весьма актуальный в данный момент для меня разговор. – Я бы этих… хуесосов на месте бы убивал, без суда и следствия.       Вот так да! Лёха-то Аверьянов у нас, оказывается, гомофоб, да ещё вон какой агрессивный! Честно говоря, это было для меня довольно неприятным открытием. Да и Вадик морщится весьма выразительно.       – Кого убивать? – осведомились вернувшиеся с танцпола близнецы едва ли не хором. – Помочь, может?       – Да понимаете, пацаны, – обиженно забубнил Лёха, – я щас здесь пидора натурального встретил, а Саня говорит…       Что говорит Саня, никто уже не расслышал из-за громового хохота близнецов.       – Ну ты приду-у-у-у-рок, – простонал Колька, держась за живот. – Сам-то понял, чё сказал щас?       Кстати, братья Линёвы были, конечно, близнецами и многие их путали, особенно те, кто не знал их близко. Но, проучившись с ними в одном классе одиннадцать лет, мы научились их легко различать. Колька был чуть повыше и поплотнее, с более тёмным, чем у брата оттенком волос, а самое главное – у него на левой щеке, прямо под глазом, была родинка. У Мишки родинки не было, и он, смеясь, рассказывал нам, как в глубоком-глубоком детстве, желая быть похожим на Кольку, как две капли воды, даже рисовал её себе чёрным фломастером. Правда, она почему-то всегда получалась гораздо больше, чем у брата, но это уже мелочи, ведь главное – она была!       – А чего я сказал? – изумился Лёха, которого уже второй раз за последние пять минут назвали придурком.       – Натуральный пидор! – пояснил Мишка, давясь от смеха.       – Ну?.. И?.. – не врубался Лёха, глядя на друзей, как на ненормальных. – В чём засада-то?       – Ой, я не могу, – закатывался Колька. – Да как хоть пидор может быть натуральным?!       Лёха почесал затылок, начиная медленно въезжать. Вадик хихикал, прикрывшись кружкой пива, Саня смотрел на Аверьянова с сожалением, а я… Я пытался представить, что было бы, если бы вдруг я решил рассказать друзьям о Кирилле и своих терзаниях по этому поводу. По всему выходило, что явно ничего хорошего.       – Да ладно вам, – буркнул Лёха. – Сами придурки. Я просто ненавижу этих жополазов.       – Так я и говорю – придурок, – успокоившись и отдуваясь, сообщил Колька. – Чего они тебе плохого сделали-то?       – Н-ну, – Лёха пожал плечами, – просто это же ненормально – спать мужику с мужиком.       – Так не с тобой же спать собираются, – фыркнул Мишка. – Тебе-то какая разница, кто и с кем спит?       – А чего это ты пирарюг этих защищаешь? – обозлился Лёха. – Сам, поди, такой?       Мишка закатил глаза и махнул рукой. Саня ехидно прищурился и тоном учёного Кролика из «Винни Пуха» поведал:       – Учёные считают, что гомофобия является верным признаком наличия латентной гомосексуальности, столь активное неприятие гомосексуализма происходит из-за вытеснения «ненормальных» сексуальных желаний в период полового созревания. Такое вытеснение обычно случается в семьях с авторитарным «стилем управления», – выдал Саня на одном дыхании и даже ни разу не запнулся, а мы внимали ему с открытыми ртами. – Аверьянов, твои родители – авторитарные люди?       – Да пошёл ты! – обиделся Лёха.       – Кончайте, пацаны, бузить! – распорядился Вадик. – Мы сюда чё, ругаться, что ли, пришли?       – Да просто мы не думали, что у Лёхи такие расистские замашки, – сказал Колька.       – Не расистские, а гомофобские, – поправил Саня.       – Да один хер, – отмахнулся Колька.       – А ты-то чего раздухарился? – хмуро поинтересовался Лёха. – Чё взъелся-то на меня?       – А ты чего на голубых взъелся? – парировал Колька. – У нас в группе пацан один есть, тоже, как ты говоришь, жополаз. Только вот нам с Мишкой от этого ни холодно, ни жарко, он к нам свои яйца не подкатывает, в жопу не лезет, а вот конспекты всегда даст списать. Хороший парень, простой и весёлый, вон, как Димка, – все, не сговариваясь, уставились на меня, а Колька заковыристо выматерился и взвыл: – Да я не в том смысле!..       Мишка с сочувствием посмотрел на брата, покрутил пальцем у виска и успокоил всех:       – Он тоже придурок. Он имел в виду, что парень тот, как Димка наш, – вечный праздник, всегда в хорошем настроении и вроде никаких забот у него нет.       – Кстати, Дима наш сегодня совсем не праздник, – вспомнил обо мне и Вадик. – Совсем кислый и тёлок никаких не хочет. Вот Лёха и пошутил: что, мол, голубой ты, что ли?       Парни расхохотались.       – Ну, ты и придурок, Аверьянов, – констатировал Мишка. – Димка, поди, всё по Маринке своей сохнет, успокоиться никак не может, а ты…       О моей любви к Маринке знали все, всё-таки учились-то мы в одном классе, и моя безответная любовь была у всех на виду.       – Да ладно, – явно чувствуя себя неловко, сказал Лёха. – Я ж ничё такого, просто к слову пришлось, вот и пошутил так. Димка же не в обиде, нет? – я отрицательно помотал головой. Ну а что? На придурков же не обижаются. – Да ещё я пидора этого встретил, ну и…       – А ты с чего взял, что он пидор-то? – язвительно поинтересовался Саня. – Спал с ним, что ли?       Лёха даже подпрыгнул на диване.       – Ты чё?! Сдурел?! Да я бы… Да он… он просто в соседнем подъезде живёт, вот я и видел его, когда он своих… ну-у-у… парней своих провожал, а пару раз ещё и целовался с ними, – с запинками выдал Лёха.       – Вот здорово, – восхитился Саня. – А у меня сестрёнка яойщица, ей бы хоть раз на такое живьём глянуть – умерла бы от счастья.       – Кто-кто твоя сестрёнка? – уточнил Вадик. – Её разве не Дашкой зовут?       – Да Дашкой, Дашкой, – вмешался снова развеселившийся Мишка. – А яйощицами девчонок называют, которые яоем увлекаются. А яой, – опережая новый вопрос Вадика, пояснил Мишка, – это такое японское название гомосексуализма.       – Э-э-э… – озадаченно протянул Вадик, встретился взглядом с таким же ошарашенным Лёхой и нервно осведомился у Сани: – Так это чё, девки-лесбиянки, что ли?.. Дак твоя Дашка – лесбиянка?! – ужаснулся он.       – Вот дремучий народ, – с осуждением покачал головой Саня. – Ничего не знают. Лесбийская любовь у японцев юри называется.       – Юрий? – опешил Лёха. Я подозревал, что он не расслышал Саню из-за громкой музыки и шума, стоявшего в клубе, но наблюдать за попытками друзей просветить гомофоба Лёху насчёт гомосексуальной культуры японцев было забавно. Хотя я сам реагировал почти так же, когда Славик однажды решил просветить на этот счёт меня. – Какой ещё Юрий?..       – Вот темнота, – пробормотал Саня. – В общем, Дашка у меня никакая не лесбиянка, ей мальчики нравятся. А особенно ей нравится, когда эти мальчики друг с другом… ну вы поняли.       – Фу-у-у, – синхронно скривились Вадик и Лёха, остальные заржали.       – И чё, ей такое нравится? – недоверчиво спросил Аверьянов. – Чтобы два пидора пялили друг друга? Правда, что ли, нравится?       – Ещё как, – заверил Саня.       – Ну, у тебя сеструха и извращенка, – объявил Вадик безапеляционно.       – А таких много, прикинь, – невинно заметил Колька. – У нас в группе половина, по меньшей мере, яойщиц.       – А ещё половина – слэшеры, – со смехом добавил Мишка. Лёха очумело посмотрел на близнецов и, вскочив с дивана, объявил:       – Я не хочу знать, кто это. Я иду танцевать и снимать тёлок, – и он чуть ли не бегом отправился на танцпол. Брошенного ему вслед Саней «Только спрашивай сначала, не слэшеры ли они!» Лёха уже не слышал, а парни опять залились весёлым хохотом. Интересная и познавательная лекция была на корню загублена невежественным Аверьяновым.       Той ночью я вернулся домой далеко за полночь, чувствуя себя и отдохнувшим, и уставшим одновременно. Время, проведённое с друзьями, пошло мне на пользу, я развеялся и отвлёкся от гнетущих мыслей, изрядно повеселился, хотя почти всё время молчал, что было совсем на меня не похоже, но друзья, решившие, что я страдаю по Маринке, в душу не лезли, за что я им был бесконечно благодарен. Но вот мысль о том, что рассказывать о своей дружбе с геем и о любви ко мне мужчины друзьям явно не стоит, легла мне на душу ещё одной пудовой гирей, как будто до этого мало мне было тяжести. Они не поймут, думал я, принимая душ, и мне становилось горько и обидно. Почему? Почему так? Чем геи провинились перед другими людьми? Что в них вызывает такую ненависть у «настоящих мужиков»? Взять хоть Славика, хоть Кирилла – на сто, да на двести процентов уверен, ни один из моих друзей ни за какие коврижки не отличил бы их от натуралов. Тогда почему?!       Потом, укладываясь в заботливо расстеленную мамой постель, я вспомнил о неизвестном мне Лёхином соседе. Наверняка и тот не носит женские туфли и не пользуется косметикой, чтобы с первого взгляда решить про него: «Пидор!» Хотя, конечно, бывает по-разному. Но я отчего-то был абсолютно уверен, что, если бы Лёха не застукал того целующимся с другим парнем, он не понял бы, что тот – гей. Ха, он, видите ли, провожал парней. Да мало ли, кто и кого провожает? Тот же Лёха, например, сколько раз меня до остановки троллейбусной провожал, когда я к нему заходил в гости, – и не счесть. И что? Он тоже теперь гей?       И, уже засыпая, почти начиная видеть какой-то сон, на самом краю ускользающего сознания, я поймал промелькнувшую падающей с неба звездой мысль: «А мать-то у Лёхи, и правда, того… авторитарная…»