Только с тобой

      – У меня к вам… то есть к тебе, есть предложение, – решительно заявил я.       Кирилл смотрел на меня с явным недоумением, тем более что где-то за моей спиной мельтешила всполошённая и возмущённая секретарша, пытающаяся что-то объяснить боссу.       – Всё в порядке, Анжелика, – ровно проговорил Кирилл, поднимаясь из-за стола. – Я разберусь.       Анжелика недовольно фыркнула, и дверь за моей спиной закрылась.       – Здравствуй, Дима, – Кирилл подошёл и протянул руку, я немного неловко пожал её и ответил, чувствуя, что решительность, владеющая мной всего минуту назад, куда-то испаряется:       – Здравствуйте… то есть здравствуй, – и замолчал, не зная, с чего начать.       К счастью, Кирилл оказался человеком чутким и понимающим.       – Что-то случилось, Дима? – спросил он.       Я заметил в его глазах тревогу, по-видимому, моё нервозное состояние было слишком явным. Или же Кирилл был слишком наблюдательным. Но это было неважно, и я, запинаясь, начал рассказывать про маму, про необходимость срочной операции, про то, что эта операция платная и что…       Он перебил меня:       – Сколько?       Я поразился, с какой бесстрастностью прозвучал его вопрос, и с волнением заглянул ему в глаза. В отличие от безразличного тона, они светились заботой и сочувствием. Всё-таки он был ко мне небезразличен, сейчас меня это только радовало.       – Хотя бы пятьсот тысяч…       – Долларов? – Кирилл слегка приподнял брови. Я слегка опешил, поморгал глазами, потом воскликнул:       – Да нет же! Рублей, конечно.       – Всего пятьсот тысяч? – кажется, Кирилл изумился, но точно я не смог это определить, во-первых, из-за собственного волнения, во-вторых, из-за его сдержанности.       – Н-ну… да, – ответил я.       – Ты меня не обманываешь? – с сомнением поинтересовался Кирилл. – Тебе, в самом деле, будет достаточно этих денег? Или ты просто стесняешься назвать бóльшую сумму?       Я почувствовал, что краснею.       – Я не стесняюсь, но… у отца есть кое-какие сбережения на книжке, завтра он их снимет, – пролепетал я. – И тогда…       Кирилл вздохнул, в его взгляде явно читалась укоризна.       – Когда я сказал тебе, что готов для тебя на всё, я не имел в виду деньги, конечно. Вернее, имел в виду не только деньги, потому что они – самое малое из того, что я могу предложить тебе, – он усмехнулся. – Я, конечно, не мультимиллиардер, моё имя не значится в первой десятке списка Форбс, но я довольно обеспечен, – он заметил, что я вновь заморгал глазами, и слегка улыбнулся. – У меня очень много денег, Дима. Так понятнее?       Я кивнул.       – Д-да. Только я… н-ну…       – Названная тобой сумма, – перебил он моё невнятное блеяние, – скажем прямо, для меня не то чтобы мизерна, но не столь существенна, как для тебя и твоей семьи.       – Тем не менее…       – Дима, – Кирилл успокаивающе коснулся моего плеча, – всё в порядке. Я буду только рад помочь тебе. И твоей семье, честно. Так сколько тебе нужно на самом деле?       – Н-ну… – я облизнул пересохшие губы, взглянул на Кирилла и замер, заметив, с какой жадностью он проследил за этим моим машинальным движением языка. Сердце тревожно сжалось, ведь мне ещё предстояло самое главное: предложить расплатиться с Кириллом не деньгами с процентами, а своим телом. Единственным, что меня успокоило, была реакция мужчины, только что мне продемонстрированная. По всей видимости, моя тушка для него была не такой уж невзрачной, как я полагал. – Семьсот вообще-то. Ну, такая сумма называлась, когда впервые зашла речь об операции.       – Уверен, что этой суммы будет достаточно? – уточнил Кирилл, я только молча кивнул. Он развернулся и вышел в соседнюю комнату, не в приёмную, а в ту, что предназначалась, по всей видимости, для отдыха. Я даже вспомнил, что Маринка в прошлый раз что-то упоминала о ней. Через пару минут Кирилл вернулся, неся в руках три пачки купюр: одну – рыжих, две других – сине-зелёных.       – Держи, – сказал он, протягивая их мне. – Хорошо, что привык держать немного денег наличкой, на всякий случай. Видишь, пригодились.       Я взял деньги и, прижав их к груди, посмотрел прямо в глаза Кирилла.       – Только… – промямлил я, – не знаю, как мне…       – О возврате даже не думай, – отрезал Кирилл, сверля меня взглядом.       – Но я так не могу… – и, мысленно закрыв глаза, сделал шаг в пропасть: – Если ты хочешь… ты говорил, что хочешь меня… я…       Упасть мне, правда, не позволили. Кирилл схватил меня за плечи и с силой встряхнул.       – Прекрати! – приказал он. – Зачем ты унижаешь себя, Дима? И меня тоже?       – Но я… – я не смел взглянуть ему в глаза и замер, кусая губы.       – Так это и было то самое предложение, с которым ты шёл ко мне? – Кирилл отпустил меня и сделал шаг назад. – Хорошего же ты обо мне мнения, оказывается.       Это было не так. О нём-то я как раз был очень хорошего мнения, а вот о себе…       – Кирилл, но ведь так нельзя, – нашёл в себе силы возразить я. – Я не маленький мальчик, мне давно известно, что за всё в этом мире приходится платить. И я готов платить. Ты сейчас спасаешь мою маму этими деньгами, а я… Ты же говорил, что хочешь меня, что любишь и… мечтаешь быть со мной. Или больше нет? – задав последний вопрос, я со страхом взглянул на Кирилла. А вдруг он, и правда, больше не любит меня? Не хочет быть со мной? Я, наверное, должен был бы радоваться этому, ведь тогда Маринкина семейная жизнь будет в безопасности, но… Это чёртово «но»! Оно всегда стоит между нами и нашими желаниями, иногда легко преодолимое, а иногда неприступное, как скала. Моё сердце колотилось, как бешеное. Что я чувствовал в тот момент? Не знаю, наверное, вообще ничего. Пустоту. Абсолютную космическую пустоту в том месте, где у других людей находится душа. Почему я так реагировал? Почему где-то внутри вдруг возникло горькое разочарование? Может быть, потому что меня только что недвусмысленно отвергли? Ну, а чего ты хотел? Когда такой мужчина, как Одинец, бросает к твоим ногам своё сердце, он ждёт в ответ хотя бы признательности. А я? Я метался в сомнениях, пока Кирилл не остыл и не… не разлюбил меня. Боль. Вот что было первым, что я почувствовал, когда пустота стала отступать. Почему-то мне было невыносимо больно. Неужели я всё-таки влюбился в него? Но ведь этого просто не могло быть, правда? Или могло?       – Я не знаю, – медленно произнёс Кирилл, – что ты сейчас там навыдумывал с таким выражением лица… но я точно знаю, что не давал тебе ни малейшего повода сомневаться в моих чувствах. Да, я говорил, что люблю и что хочу тебя, что мечтаю быть с тобой, и с того момента, как все мои признания были произнесены вслух, ничего не изменилось. Но, понимаешь, Дима, как бы сильно я ни хотел… – он запнулся, бросил на меня странный взгляд, в котором, как мне показалось, сквозила неудержимая страсть, – или я всего лишь увидел то, что мне только хотелось увидеть? – и продолжил: – Как бы я ни хотел переспать с тобой, ещё больше я хочу провести с тобой свою жизнь. Только с тобой, Дима. И я ни за что не променяю удовольствие от одной ночи на целую вечность.       – Почему одной? – вспыхнул я. – Я готов, если надо…       – Не надо, – отрезал Кирилл жёстко. – Самопожертвование никогда ещё никого не доводило до добра. Только если ты почувствуешь, что готов ответить мне взаимностью…       – Я готов! – воскликнул я раньше, чем успел понять, что именно говорю.       Кирилл же только поморщился.       – Не надо лгать, Дима, – вздохнул он, отворачиваясь, – и не надо жалеть меня. Моя любовь к тебе – это лучшее, что со мной случалось, и я не хочу, чтобы ты думал, что я несчастен.       Я в растерянности смотрел ему в спину и испытывал жгучее желание шарахнуть по ней чем-нибудь тяжёлым. Я же только что практически признался ему в любви! И неважно, что сам я не был до конца уверен в том, что испытываю к нему именно любовь, главное, я сказал, что готов ответить ему взаимностью, а этот… истукан строит из себя благородного святошу! «Не надо жалеть его», видите ли! При чём тут вообще жалость, если в его присутствии у меня начинает колотиться сердце, а по спине бегут мурашки размером с кулак?       – А мне кажется… – начал я, но он развернулся и уверенным тоном перебил меня:       – Будем считать, что ты занял у меня эти деньги, Дима.       – Но как я смогу тебе их вернуть? – задал я ему резонный вопрос. – Долг платежом красен, как известно.       Кирилл хмыкнул.       – Окончишь университет, получишь диплом и придёшь ко мне на работу, – заявил он невозмутимо. – Будешь отдавать мне по пять тысяч в месяц, через двенадцать лет твой долг будет полностью погашен, даже с небольшими процентами.       – Ты издеваешься? – я ошеломлённо заморгал глазами.       – Нет, Дима, – усмехнулся он. – Всего лишь шучу.       – Это плохая шутка, – заметил я.       – Я знаю, – заверил он меня. – Вот только ничего другого мне не остаётся.       И я понял: Кирилл настолько убеждён, что я никогда не смогу полюбить его, что не допускает даже мысли, что у него, с его неподдельным благородством, с его сильным и надёжным, подлинно мужским характером, есть все шансы влюбить в себя кого угодно, а не только неопытного девятнадцатилетнего мальчишку. Это было просто глупо с его стороны.       – Послушай, – предпринял я новую попытку пробиться сквозь воздвигнутые им барьеры, – я понимаю, что ты можешь обо мне подумать, но я, на самом деле, много думал и, кажется…       – Дима, – проникновенно проговорил Кирилл, делая шаг ко мне с таким видом, с каким обычно прыгают с крыши, – если ты сейчас же не возьмешь эти деньги и не уберёшься отсюда, я могу не сдержаться.       – Не сдерживайся, – разрешил я и… шагнул к нему. Вероятно, у меня тоже было крайне отчаянное выражение лица, потому что Кирилл вместо того, чтобы схватить меня и поцеловать, – а мне именно так представлялось дальнейшее развитие событий, – осторожно меня от себя отодвинул.       – С твоей стороны, – сказал он почему-то враз охрипшим голосом, – ужасно неблагородно махать куском мяса перед носом голодной собаки. Неблагородно и неблагоразумно, – я возмущённо открыл рот, чтобы возразить, однако Кирилл покачал головой. – Потому что голодная собака может сожрать тебя вместе с куском мяса.       – Так я и не против, – улыбнулся я, чувствуя, что улыбка получилась весьма провокационной. Не то чтобы я не опасался последствий, но, в конце концов, сколько можно уже убеждать его, что я на самом деле испытываю к нему совсем не жалость? И тем более не благодарность, о которой он весьма некстати вдруг вспомнил тоже.       – Дима, я не хочу, чтобы ты сейчас поддался чувству благодарности, а потом всю жизнь сожалел об этом, – безапелляционно заявил он. – Так что просто возьми эти чёртовы деньги и иди домой. Думаю, у вас с отцом не так много времени, чтобы тратить его на никчёмные разговоры.       – Это не никчёмные разговоры! – упрямо сказал я. – Как ты не можешь понять, я вполне серьёзно…       – Дима! – твёрдым, даже жёстким тоном остановил меня Кирилл.       – Да не могу я просто так взять деньги и уйти! – потерял терпение я.       – Это безнадёжно… – Кирилл устало провёл рукой по лицу. – Ты можешь хотя бы на несколько минут представить себя на моём месте? Ты можешь вообразить ситуацию, когда твой любимый человек, о котором ты и мечтать-то не смеешь, пришёл к тебе и попросил о помощи? Попросил у тебя самое, на твой взгляд, элементарное, то, что у тебя не только в достатке, но и в избытке?       – А ты? – взвился я. – Ты можешь представить себя на моём месте? То, что ты предлагаешь, ещё хуже, чем переспать с тобой за деньги. Это просто мерзко – воспользоваться твоей любовью и взять твои деньги ни за что, просто так!       – Почему? – почти невозмутимо возразил Кирилл. – Люди спокойно принимают помощь всевозможных спонсоров. Считай меня своим спонсором, всё равно у вас нет времени, чтобы искать кого-то другого, а я вот он, под рукой.       И я сдался. Доказывать и убеждать у меня больше не было сил. Если человек не хочет слышать тебя, лучше всего замолчать и отступить. Подождать – совет на все случаи и все времена. Ну, почти на все. Я просто развернулся и, по-прежнему крепко прижимая к своей груди деньги, двинулся к выходу. Мне казалось немыслимым уйти просто так. Я шёл продавать себя, своё тело, а меня не купили, и я сам не понимал, что чувствую. Наверное, мне было бы легче, если бы Кирилл согласился переспать со мной. Тогда решение было бы принято за меня, мне оставалось бы только смириться, но этот невыносимый мужчина хотел чего-то большего, чем просто секс. Да ещё секс за деньги.       Я шёл к дверям, чувствуя спиной взгляд Кирилла. Я ждал, что он окликнет меня, что-то скажет, остановит, но он молчал, и я не выдержал. Деньги оказались в кармане куртки раньше, чем я успел сообразить. Как я вновь оказался возле него, я практически не заметил. Осознал, что делаю, я только тогда, когда Кирилл застонал. Оказалось, что я стою и, обхватив его шею руками, жадно его целую. Я не видел выражения его лица, мои глаза были закрыты, я слышал только бешеный стук своего сердца и стон, тихий стон Кирилла. Мой первый поцелуй… он был волшебным, трепетным и страстным. Крышесносным. Когда раньше я слышал это определение в отношении поцелуя, я не представлял себе, насколько точно оно выражает всё, что чувствует человек, которого с такой любовью целуют. Это, правда, сносило крышу, а по венам разливался жаркий огонь. Мой первый поцелуй разбудил во мне нечто, до той минуты дремавшее. Кирилл так крепко прижимал меня к себе, словно не верил до конца в то, что всё это происходит наяву.       А потом он вдруг отстранился и, тяжело дыша, сказал:       – Прости. Я не должен был… Не имел права.       – Не говори глупости, – переводя дыхание, отозвался я. – Я сам поцеловал тебя. Первым.       – А я ответил, хотя должен был остановить тебя, – возразил он, в его голосе явственно звучало смущение. – Это было… неправильно.       – Это было волшебно, – запротестовал я. – И давай не будем спорить.       Кирилл растерянно смотрел на меня, словно не узнавая. Да что там! Я и сам не мог себя узнать. То самое нечто, что столь внезапно во мне пробудилось, требовало продолжения столь настойчиво, что джинсы стали заметно жать… ну, в области паха, разумеется. Я не был, конечно, столь опытен в вопросах сексуальных, как Славик или тот же Кирилл, но догадывался, что это означает. И, если честно, мне показалось, что у Кирилла возникла та же проблема, потому-то он так и засмущался. Но настаивать на продолжении я не стал. Кирилл всё равно сейчас ни за что бы не поверил, что мной движут чувства, столь далёкие и от жалости, и от благодарности, что и вспоминать о них не стоит. Я всё же решил дать ему время. Ну, и себе заодно. Буркнул «спасибо» и ушёл, лелея в памяти свой первый поцелуйный опыт. Сладкий опыт. Поцелуй, на самом деле, был прекрасным. Но, пожалуй, это был один из самых дорогих поцелуев в истории человечества.

* * *

      Гораздо сложнее, чем добыть эти три перехваченные бумажной лентой пачки купюр, для меня оказалось объяснить отцу, где я их добыл. Когда я выложил деньги на стол перед ним, отец поднял на меня широко распахнутые от ужаса глаза.       – Откуда у тебя такие деньги? – с трудом выдавил он, не сводя глаз с семисот тысяч, способных спасти маму. – Т-ты… что, кого-то ограбил?       В тот момент я не понял, шутит он или вопрос был задан им совершенно серьёзно. Вроде бы, настроение у него было неподходящим для шуток, однако не мог же он на самом деле думать… А потом я вспомнил свои панические мысли, когда смотрел на плачущего отца, а ведь тогда и я на полном серьёзе думал об убийстве…       Но, когда я правдиво признался, что занял их у Кирилла, мой честный папа всполошился, кажется, ещё больше.       – И чем же ты будешь с ним расплачиваться? – стал допытываться он.       Я пытался плести ему какие-то небылицы, но мой отец никогда не был дураком.       – Дима, я хочу знать, – твёрдо заявил он, – на каких условиях Кирилл одолжил тебе такую сумму. Имей в виду, если это что-то нечестное или… вообще криминальное, деньги не принесут маме здоровье!       – Папа, – мне стало даже смешно: прожить на свете больше пятидесяти лет и сохранить такую наивность надо было ещё постараться. У моего отца, оказывается, получилось, – эти деньги принесут маме здоровье, даже если бы я украл эти деньги, убил из-за них человека или занялся проституцией, – надо ли уточнять, что последние слова дались мне с особенным трудом?       – Как ты можешь такое говорить, Дима? – неподдельно изумился отец. – Нельзя добиться чего-то хорошего, совершив дурной поступок. Нужно до последнего оставаться порядочным человеком!       Наивный, наивный папа! Но я не стал больше ни в чём убеждать его. Он был таким, каким был, мне его не переделать. Его мир делился на «порядочно» и «непорядочно», и я просто заговорил на его языке.       – Пап, ну, в конце концов, разве ты считаешь Кирилла непорядочным человеком?       Он пожал плечами. Маринкин муж был, пожалуй, единственным человеком, на которого не распространялась папина нелюбовь к «новым русским». Ему, пережившему бандитские девяностые и становление новой российской экономики, пожалуй, и на самом деле, было трудно проникнуться к бизнесменам тёплыми чувствами, он-то знал, что бóльшая их часть в те самые девяностые носилась по улицам с оружием в руках, забивала стрелки и даже убивала. В его идеалистических представлениях о мире это было «непорядочно». Но Кирилла отец уважал и считал настоящим мужчиной, правильным и честным. Впрочем, так же относилась к нему моя мама. Поэтому я не удивился, когда отец сказал:       – Кирилл – очень порядочный человек и хороший бизнесмен, но он совсем не дурак. И он не мог дать тебе деньги просто так, за красивые глазки, – я едва сдержал улыбку. Сам того не подозревая мой папа попал в самую точку. Деньги мне достались фактически именно «за глазки», как бы смешно это ни звучало. Но сказать об этом отцу я не мог. Он просто не понял бы меня. Его воспитание и жизненный опыт не вмещали такие понятия как «гей» или «однополая любовь». Я и сам-то ещё не был ни в чём уверен, а уж мой отец…       – Кирилл, конечно, не дурак, – согласился я и, не страдая от угрызений совести, соврал, осенённый пришедшей в голову идеей: – Но он, как ты и сказал, хороший бизнесмен. Он дал мне эти деньги в качестве безвозмездной спонсорской помощи. Мы заключили договор, и Кирилл получит по нему какие-то там налоговые льготы.       Запоздалая мысль о том, что нам с Кириллом, и вправду, можно было бы оформить подобный договор, избавила меня от дальнейшей необходимости что-либо доказывать отцу. Он плохо разбирался в финансовых делах, его стихией был ватман и карандаш, а потому поверил мне сразу и безоговорочно.       – Всё ясно, – отец кивнул. – Налоговые льготы – это хорошо, – и вдруг до него дошло: – Но тогда, значит, эти деньги вообще не нужно возвращать?       – Не нужно, – подтвердил я и едва ли не физически ощутил, как напряжение, владевшее отцом, стекло с него, позволив, наконец, расслабиться и облегчённо вздохнуть.       – Ты даже не представляешь, Дима… – он взглянул на лежащие перед ним деньги и поднял заблестевшие глаза на меня, – когда ты влюбишься, ты, быть может, меня и поймёшь… Я, наверное, не пережил бы, если твоя мама…       – Не думай о плохом, – поспешно произнес я. – Если верно то, что мысли материальны, нужно думать только о хорошем. И, к тому же, самое сложное ещё впереди.       – Да, ты прав, – отец снова посмотрел на деньги, словно всё ещё не веря, что вот они, здесь, и не надо ломать голову, как выйти из кажущейся безвыходной ситуации. – Просто я… я весь извёлся, не знал, что делать… а тут, как по волшебству…       Именно «по волшебству», отец был прав. И это волшебство называлось любовью.