А что, если?..

      Москва встретила посланцев Темного Лорда дождем и ветром, вызвав у Антонина приступ неконтролируемого ворчания — он успел отвыкнуть от непредсказуемого климата своей исторической родины.       Григорий хмыкнул, поднял воротник пальто и приложился к фляге, в которой плескалось оборотное зелье, замаскированное под коньяк. Оба они нервничали больше, чем показывали, но сходились в одном — то, что глава Магической России согласилась с ними встретиться — большая удача.       Путь их лежал на Красную Площадь — здание, в котором заседала российская магическая власть, находилось прямехонько под Кремлем, со входами в трех разных местах — один находился в мавзолее имени Ленина, второй — где-то в Александровском саду, а третий — в укромном месте на станции метро под названием Охотный ряд.       В письме, которым Елена ответила на предложение о встрече, значился выход номер два. Где именно он находится она не указала, но в конверте оказалось также два разовых пропуска и именно благодаря им напарники смогли понять, что им нужен Итальянский Грот, около которого, если верить главе государства, их будет встречать ее доверенное лицо.       Лицом этим оказался высокий, худощавый рыжеволосый мужчина, чьи желтые, словно ястребиные, глаза, казалось, готовы были прожечь каждого из пришельцев насквозь.       — Лавреев Александр Валентинович. Елена Григорьевна приказала мне доставить вас к ней. Прошу за мной.       Вспыхнул золотой свет, и они оказались в узком коридоре, который, как оказалось несколько минут спустя, вел в большой зал с высокими окнами, выходящими прямо на территорию маггловского кремля.       Григорий не смог сдержать улыбки. Русское министерство представлялось тесным, с узкими коридорами в ужасные обои советской расцветки, вспузырившимся линолиумом и запахом нафталина, но все то время, что они шли к кабинету его матери, обстановка вокруг больше напоминала отделку в особняках русского дворянства.       Люди в строгих мантиях и маггловских деловых костюмах вовсю сновали туда-сюда, то ли разводя бурную деятельность, то ли имитируя ее присутствие.       — Ой мой-то, мой-то! Нет, Людка, ты только представь… — толстая пожилая женщина, вовсю болтавшая со своей приятельницей прямо посреди коридора, наткнулась на строгий взгляд Лавреева, ойкнула, и поспешила удалиться к себе в кабинет.       Портреты великих русских деятелей, висящие на стенах, безразлично созерцали происходящее, и только Тредиаковский и Сумароков продолжали начатые еще при жизни литературные диспуты.       Они спустились на лифте на этаж ниже, прошли по длинному коридору, стены которого были обиты темно-синим сукном, и остановились возле железной двери, больше напоминающую вход в бункер.       — Ждите, — приказал проводник, и скрылся за дверью ровно на три минуты. — Проходите.       И захлопнул за ними дверь.

***

      Звук захлопнувшейся двери показался Антонину звуком гонга, за которым обычно следовало что-то, что невозможно притормозить или отсрочить.       Елена сидела за столом возле окна, и пожиратель смерти, глядя на то, как она на долю секунды поднимает голову от бумаг государственной важности, не сразу узнал в этой строгой, постаревшей женщине с холодными глазами то смешливое блондинистое чудо в солдатской форме, которое встретил в Лондоне восемнадцать лет назад.       Стоящий рядом Руквуд заметно нервничал, судя по всему — от страха не выполнить задание господина так, чтобы он остался доволен.       — Нравятся вам мои цветы?       Девчонка смотрит на него своими синющими глазами, и заливается звонким хохотом.       — Вы не похожи на Маргариту, товарищ, да и я, признаться, совсем не Мастер. Но вообще, я люблю цветы, но другие. Я мимозу люблю.       А в Лондоне — весна, капель, город бурлит своей привычной жизнью, совершенно не замечая, что только что привычные миры двух людей за секунду перевернулись. Да что там город. Они и сами тогда этого не заметили.       Лена (Елена, факел, если переводить с греческого, Антонин очень хорошо это помнил) читала стихи Маяковского про то, что если звезды зажигают, то значит это кому-нибудь нужно, про буржуя, который ест ананасы, про ноктюрн на флейте водосточных труб, и еще какие-то, он не помнил уже, но помнил что в тот момент поэт, которого он всегда ненавидел, казался ему самым талантливым творцом на свете.       — Здравствуй, Лена, — его голос все-таки предательски дрогнул.       — Проша, найди мне пожалуйста мою печать.       Мальчик-секретарь кивнул, и зарылся в содержимое ящиков стола, пока женщина перевернула картинкой вниз стоящую на столе фотографию.       — Вам чего? — наконец-то соизволила она обратить на пришельцев свое внимание. — Побыстрее, граждане, мое время не резиновое.       Антонин растерялся. Она вела себя так, словно они с ней никогда не виделись, словно у них не было общего сына, который, поганец, пошел в нее целиком и полностью, словно ей было наплевать на его и его поступок. Он не хотел в это верить. Он ведь видел тогда — по глазам — ей не все равно, иначе она бы не подпустила его к себе так близко, неужели за восемнадцать лет разлуки в ней перегорели даже остатки? Но разве женщина не влюбляется один раз и на всю жизнь? Или ее чувства к нему не были настоящими?       — Темный Лорд…       — А, это… — она устало откинулась на спинку кресла и помассировала себе виски. — Проша, ты нашел печать?       — Да, Елена Григорьевна, — искомый предмет отлевитировался женщине прямо в руки. — А разве вы не арестуете… — он кивнул на Антонина широко раскрыв глаза, — Этого. Он же враг народа и предатель…       — Не в этот раз. Я ведь пообещала, что посланники Темного Лорда вернутся целыми и невредимыми, а у меня есть привычка сдерживать обещания. — она насмешливо посмотрела Антонину в глаза, и тот, внезапно, стушевался. Ну обещал он ей тогда, в порыве страсти, что не оставит, ну мало ли. Не ждала же она, в самом деле, что он променяет Господина на… нее. Какой абсурд. Стыдно, правда, все равно почему-то было.       — Я уже приняла решение.       — Лена…       — Елена Григорьевна, — холодно припечатала она его порыв прояснить отношения. — Проша, покажи мне ответ. Который я тебе диктовала.       — Вот, пожалуйста.       — Вот здесь — ошибка, — ее палец указал на какое-то место в письме.       — Но ведь по правилам, обращение…       — Но мы ведь обращаемся к Лорду, — на секунду мужчине показалось, что она сейчас замурлыкает. — Переправь, Проша.       — Да, Елена Григорьевна.       Пара минут — и в руки парламентеров прилетел запечатанный конверт, скрепленный государственной печатью.       — Решение окончательное, и обжалованию не подлежит, — женщина поднялась со своего места, и, взмахнув палочкой, самолично открыла дверь, за которой уже маячил их сопровождающий. — Ваше время истекло. И да, Саш, передай Ульяне, что она прошла испытательный срок. Я верю, что теперь Дурмстранг в очень хороших и надежных руках.       — Так точно, — отдал честь рыжеволосый, сияя от гордости за свою жену. — Пройдемте, граждане, не задерживайтесь. Как видите, здесь у всех очень мало времени.

***

      Как только дверь за Пожирателями закрылась, Елена обессилено рухнула обратно в кресло, отослав Прохора — недавнего выпускника Колдовстворца, очень талантливого и подающего надежды мальчика на поиски Олега Долохова.       Она знала, что он уже ушел из министерства — его сестра, вышедшая недавно замуж за главу Коммисариата Уголовного Контроля, Александра Лавреева, ждала ребенка, и так как ему предстояла долгая командировка в Чечню, где вовсю кипели какие-то местные, но весьма кровопролитные разборки, Елена рассудила, что будет довольно справедливо, если он сможет увидеться с ней напоследок. В конце концов, он был хорошим работником. Жаль только, что он был не согласен с тем, что к власти пришла она, а не Троицкий — еще один кандидат на пост главы государства, чьи амбиции так и остались неудовлетворенными. У командира их отряда уже был приказ, скрепленный Непреложным Обетом — если Олег Долохов не погибнет до конца военной кампании, тот должен будет сам пустить ему пулю в голову.       Оставшись одна, женщина снова поднялась на ноги и подошла к окну, за которым наконец-то перестал хлестать дождь и теперь робко светило солнце.       Отец как-то сказал ей — в борьбе за место под солнцем либо побеждают, либо погибают. Середины не бывает. Она вот победила. С огромным, титаническим трудом, но стала тем, кем стала. Сам Панаев, считавший, что место женщины возле плиты, отдал ей в руки огромное государство, за которое она несла ответственность. Только вот теперь, после последней ссоры с сыном, бросившим ей в лицо предъяву о том, что у него нет матери, было как-то отвратительно пусто.       Нет, она была согласна — местами она действительно перегибала палку, но ведь это все ради его же блага… впрочем, какая теперь разница, если он у Блэков?       Елена нахмурилась, и вернулась за стол, как раз вовремя, чтобы успеть вернуть фотографию, на которой были изображены она, отец и семилетний Гришка, в стоячее положение.       — Он уже ушел, Елена Григорьевна, — ввалился в кабинет Прошка.       — Хорошо, — она достала из ящика стола письмо от Волдеморта, и еще раз пробежала его глазами.       Интересно, он серьезно думал, что она поверит в его лесть? Чокнутые капиталисты. А ведь ее шпионы в Министерстве Магии были уверены, что Блэки готовят переворот. Как, впрочем, и Фадж, просивший на всякий случай разрешение использовать ее страну как политическое убежище.       — И так всегда… сначала Россия зло, а как дерьмо разгребать — Россиюшка помоги, — в душе поднималось негодование, пополам с удовлетворением. Антонин внутри нее действительно перегорел — видимо тогда, когда раз за разом кричала на него в его, нет, ее сыне, так похожего на него внешне. А когда встретилась с ним глазами вживую — ничего не ощутила. Только запоздалое веселье над своей глупостью.       — Капиталисты, — с умным видом заметил Прошка.       — Капиталисты, Проша, капиталисты… — на лицо наползла улыбка. Она кажется придумала, как ей помириться со своим сыном. — Бери, Проша, чистый лист, и пиши. Раз уж Россия не может остаться в стороне, то, по крайней мере, она сама выберет себе сторону и правила игры.       — И что я должен написать? — лицо паренька горело энтузиазмом.       — Регулусу Арктурусу Блэку…

***

      Когда Темный Лорд распечатал конверт, в кабинете воцарилась полная тишина.       Пожиратели боялись даже дышать, глядя на то, как их Повелитель раз за разом перечитывает ответ русских, удивленно хлопая глазами. Да еще и с таким видом, словно ему как следует дали под дых.       — Я даю вам ровно три секунды, чтобы покинуть мой кабинет, — наконец прошипел он тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Всем вам. ПОШЛИ ПРОЧЬ!       Все разом бросились к двери, создав затор, пока, наконец, Беллатрикс не протиснулась наружу первой, и не бросилась наутек так, что потеряла свои туфли, на довольно-таки высоких каблуках.       Остальные последовали ее примеру, только Руквуд зачем-то задержался, подобрав обувь мадам Лестрейндж. Антонин покрутил пальцем у виска, но ничего не сказал, поспешно втолкнув напарника в его комнату, и захлопнув за ними дверь.       — Надо выпить, — резюмировал он, тяжело дыша.       — Надо, — Руквуд взмахнул палочкой. — Проклятые капиталисты. То есть, я хотел сказать…       Антонин внезапно ощутил, как мир вокруг него летит в пропасть. Он не то, чтобы был в этом уверен, но…       В это время, Темный Лорд в ярости пытался уничтожить ответ этой мерзкой магглы, но та, судя по всему, решила что имеет право издеваться над ним, как если бы они были ровней, и посему весь ее ответ (занявший всего одну строчку), превратился в огненные буквы, воспарившие над полом как только Финдфайдр коснулся их, и теперь на весь кабинет красовалось гордое:       Пошел на хуй, лысая обезьяна.       — Только что Россия подписала себе смертный приговор, — прошипел Темный Лорд, и с видом оскорбленной гордости удалился, обиженно хлопнув дверью.