А что, если?..

      — Твоя бабушка просто изверг, — сказала Катерине Дафна, когда пуффендуйцы и слизеринцы выходили из теплиц, где у пятикурсников только что закончилась травология. — Но мне нравится. Это лучше, чем унылые конспекты Амбридж.       Катерина только хмыкнула — она не по наслышке знала, как беспощадна бывает бабушка Вальпурга, если хочет кого-то чему-то научить, и как спустя какое-то время эти изнурительные занятия приносят восхитительные плоды.       — Лорд Орион ничуть не мягче, — Блейз Забини зевнул, и недовольно смахнул с мантии налипшие на нее комки земли. — Хей, Гринграсс, а ты оказывается милашка, когда перестаешь говниться.       Катерина, Драко, Теодор и Забини рассмеялись, но Ханна не спешила к ним присоединяться, недовольно нахмурясь и ободрительно сжав плечо новоиспеченной знакомой, на бледной коже которой сейчас проглядывался румянец.       — Хватит смеяться над девочкой. Лучше посмотрите что у нас там в расписании.       Дафна послала ей благодарный взгляд. С того памятного разговора в подземельях прошла неделя, а она так и не освоилась среди новых знакомых до конца, и посему, разошедшаяся таки на днях с Теодором Ханна взяла над слизеринкой своеобразное «шефство», чем здорово повеселила свою лучшую подругу, Сьюзен Боунс, давно уже прозвавшую Аббот не иначе как «Мать Тереза».       Сама Сьюзен, как и остальные члены женских спален пятого курса, к Гринграсс отнеслись положительно-равнодушно. Ну начала она с Поттер общаться и начала — их это не касалось, а соседка по комнате была уже большой девочкой, и вполне могла решать сама с кем ей стоит общаться, а с кем нет.       Что касается Рона и Гермионы, то они приняли Дафну настороженно, но приняли, доверившись чутью лучшей подруги и протекции Малфоя-младшего, неожиданно заявившего, что его сестра-поневоле достаточно показала адекватность характера, чтобы поверить ей.       Тем более, что Дафна действительно оказалась милой. Она любила толстые блокнотики с котятами на обложке, рисовала графичные, но реалистичные пейзажи и плела ловцы сновидений. В карманах ее мантии всегда можно было отыскать жвачку, шоколадку с мятной начинкой, которые безумно любила малышка Астория, и набор ручек с радужными чернилами. Периодически та, или иная ручка неожиданно протекала, и пальцы старшей из сестер Гринграсс, начинали переливаться всеми семью цветами знаменитого явления матушки-природы.       Она собирала волосы в тугой хвост, ненавидела каблуки, и безумно любила фотографировать. А еще (для Катерины это стало настоящим откровением века), она курила самые обычные маггловские сигареты, поджигая такой же маггловской зажигалкой, кислотного желтого цвета (такие продавались по самой дешевой цене в круглосуточных магазинчиках низкосортного масштаба). Сигареты были толстые, дешевые, с ядреным привкусом мяты в отвратительно-пахнущем табаке. И, как ни странно, они понравились Поттер гораздо больше, чем те, которые постоянно курил Долохов. Дафна милостливо подарила ей одну из пачек, и теперь девушки периодически ходили на перекур вместе.       Рон, Драко и Гермиона были очень недовольны тем, что она начала курить, но Драко и сам был грешен, активно пользуясь освежающими чарами, а Рон не удержался от того чтобы попробовать, и с той поры они начали бегать на перекуры уже втроем.       Гермиона тоже попробовала закурить, и пришла к выводу, что табак нехило успокаивает нервы, но решила употреблять сигареты только перед экзаменами и контрольными — дабы не впадать в панику.       Время шло. С.О.В. маячили в весьма обозримом будущем на сияющем горизонте, но Хогвартс волновало другое, гораздо более важное сейчас событие — приближался финальный матч по квиддичу, сталкивавший между собою команды Гриффиндора и Пуффендуя.       Габриель Делакур все свободное время проводила на летном поле, тренируя свои навыки и мечтая обыграть львиный колледж почти полностью всухую. Ну, не весь колледж, конечно же. Всего одного мерзкого мальчишку, противостояние с которым у нее длилось уже несколько лет, а победитель никак не желал намечаться.       Альфард бесил ее всем. Ее бесил его смех, слегка напоминающий лай, бесило то, как он смотрит на нее — прищурившись, с высоты роста, превышающий ее собственный. И то, что он выше нее, тоже бесило. И серые глаза, в которых вечно плясали чертики, бесили. И самодовольная усмешка. И темные волосы, всегда собранные в хвост и перетянутые черной лентой — по всем правилам хороших манер для высокородных аристократов. Самовлюбленный, надменный придурок. И эта его отвратительная привычка орать на весь коридор, зная о том, как она ненавидит лишнее внимание к своей персоне:       — Хей, Делакур, куда намылилась?!       Сначала она краснела и убегала как можно дальше. Потом начала злиться и огрызаться, заработав прозвище «Колючка», а на днях ее терпение лопнуло, и она пульнула в него заклятием, от которого все ненавистное мальчишеское лицо покрылось маленькими разноцветными щупальцами. Зрелище было невероятно забавное, но к брату поспешно приближались близняшки Блэк, и француженка предпочла ретироваться.       Хогвартс бурлил от нетерпения и делал ставки. Команды то и дело устраивали дополнительные тренировки. До решающего матча оставалось всего три дня.       День матча выдался невероятно солнечным, что немного осложняло положение — лучи били игрокам прямо в глаза, заметно снижая видимость. Впрочем, на боевой дух команд это никак не повлияло — обе стороны были решительно настроены на победу.       У Катерины вообще создавалось ощущение, что во всем этом море хаоса спокойной оставалась только бабушка Ирма, сидящая на преподавательской трибуне. Она безмятежно улыбалась и слегка сощурив глаза наблюдала за игроками.       Пуффендуйка была уверена — она уже знает, чем все закончится, просто веселится, наблюдая за людским нетерпением.       — Капитаны, пожмите друг другу руки! — прокричала мадам Трюк, возвращая девушку в реальность.       Катерина поспешно ответила на рукопожатие заменившей Вуда на капитанском посту Анджелине Джонсон, и, получив разрешение от судьи, взмыла в теплое весеннее небо.       Игра выдалась непростой — обе команды были прекрасно натренированы, и Ли Джордан, выступающий последний год в роли бессменного комментатора, буквально захлебывался от восторга от того, что происходило на поле.       Счет открыла Ханна Аббот, на двадцатой минуте игры. Воодушевленные таким успехом барсуки смогли забить еще два гола, но потом инициативу целиком и полностью перехватили на себя гриффиндорцы.       Габриель изо всех сил высматривала золотой снитч, скрипя зубами и игнорируя крутящегося неподалеку Блэка («Эй, Колючка, неужели ты решила, что сможешь обыграть меня? Эй, Колючка, я с тобой вообще-то разговариваю!»). Она заметила его у левой зрительской трибуны — золотая вспышка почти у самой земли, и поспешно рванула вниз, уйдя в отвесное пике. Блэк висел у нее на хвосте, но постепенно отставал. Габриель ликовала. До снитча оставалось тридцать девять метров. Тридцать пять… тридцать…       Кто-то из загонщиков отбил бладжер, и черный мяч, стремительно пролетев необходимое расстояние, со всей силы ударил ловца Пуффендуя в затылок.       Габриель удивленно вскрикнула, ладошка проскользила по древку, в попытке удержаться, но безуспешно — она выпустила метлу и теперь падала вниз. Заколка, держащая волосы, слетела, и серебристые пряди вырвались на свободу, создавая сияющий ореол вокруг ее головы.       Именно в этот момент внутри Альфарда Блэка что-то оборвалось. На девчачьем лице не было и тени страха — только безграничное удивление. Она падала. Ненавистная Колючка, потеряв сознание, падала вниз, и ему упорно казалось, что она сейчас рассыплется на мельчайшие частицы сияющей хрустальной пыли, словно ее и не было никогда — несносной, боевой, языкатой, способной испортить весь день одним своим появлением. А он… он не мог допустить, чтобы она рассыпалась. Просто потому, что в жизни должна быть хотя бы одна ложка дегтя посреди ложек меда.       Это все пронеслось в его голове буквально за секунду, а потом он рванул за ней, совершенно не понимая, что именно делает, но точно понимая, что он сейчас слишком далеко, что он не успеет… Сердце стучало как ненормальное, но он этого не ощущал, как не видел и того, что все трибуны, в едином порыве вскочили на ноги, словно завороженные наблюдая за тем, как Габриель неизбежно неслась к земле. Пронзительный свисток судьи тоже прошел мимо него. Все, что он сейчас осознавал — звук собственного дыхания, свист ветра, и кровь, стучащую в ушах.       Древко метлы изо всех сил вибрировало, предупреждая о скоростном пределе.       Колючка падала словно в замедленной съемке.       Расстояние начало ощутимо сокращаться, подарив надежду на то, что он сможет ее догнать.       Он успел. До земли оставались считанные метры, а разбитая метла ее уже украшала собой газон стадиона, когда гриффиндорец привстал на метле, и, каким-то чудом успел схватить девушку до того, как она впечаталась в землю.       От скорости слезились глаза, метла перестала слушаться, и он понимал, что долго ему Колючку не удержать, и все, на что он сейчас рассчитывал — успеть снизить метлу до того, как она полностью выйдет из-под контроля.       Вдох. Выдох.       Волосы Колючки пахли ветром, бананами, и какими-то экзотическими цветами. Альфарду казалось, что все это длится уже целую вечность, хоть и понимал умом, что счет исчисляется секундами. Оставалось снизиться еще немного. И еще. И еще…       У него получилось. Он буквально свалился вниз, спиной, чтобы принять весь удар на себя. Он упал на жесткую зеленую траву, а Колючка упала на него сверху. От удара перехватило дыхание. На глазах выступили слезы — от боли. Голова шла кругом, спина ощутимо болела, а еще, почему-то ныли ребра.       К ним уже бежали на всех парах близняшки Блэк и приехавшая на игру сестры Флер, а так же игроки обоих команд и все, кто был на трибунах. Сквозь толпу людей прорвалась бледная и зареванная Лаванда Браун, почему-то сжимающая палочку.       — Как она? Я наложила на нее заклинание подушки, но полностью замедлить падение мне не удалось… С ней ведь все будет в порядке?       Парвати успокаивала подругу как могла, но Лаванда, по нелепой иронии судьбы оказавшейся единственной, кто смог сориентироваться в мгновение ока, окончательно потеряла контроль над собой, и теперь билась в истерике, уронив палочку на землю и даже не заметив этого.       — Габриель! — Флер расталкивала окружающих, с дико горящими глазами прорываясь к своей сестре — Габриель! Она жива? Скажите мне, жива?       — С ней все будет в порядке… — прохрипел Альфард, кое-как поднявшись на ноги. — Она без сознания…       В этот момент виновница всего этого бедлама тихо застонала и открыла глаза. Флер разрыдалась, и упала на колени, покрывая поцелуями свисающую вниз руку младшей сестры.       — Я так испугалась за тебя, о, моя сестренка… — всхлипывала она, — Я думала… думала…       — Ей нужно в Больничное Крыло, — отмерла наконец мадам Трюк. — Мистер Блэк, отдайте ее мне. Вам самому нужна помощь.       Альфард заторможенно кивнул, но Колючку отдавать не спешил. Ему казалось отпусти он ее, и она рассыплется. Или разобьется. И что тогда? Все труды насмарку?       — Блэк, поставь меня. Я сама дойду, — тихим голосом попыталась артачится Колючка, морщась от головной боли. — Не хрустальная в конце концов.       — Хрустальная, — хотелось возразить Альфарду. — Еще какая хрустальная.       Но сил разговаривать не осталось, поэтому он просто тупо смотрел на то, как мадам Трюк забирает у него его ношу, а его самого сестры (все три сестры) разворачивают и ведут в больничное крыло.       Игроки и зрители молча расступались перед ними. Каждое движение отдавалось жгучей болью в ребрах. Ли Джордан говорил с места комментатора о том, что Альфард Блэк не поймал снитч, но зато поймал ловца Пуффендуя, а это, без сомнения, улов гораздо более ценный чем золотой мячик, но гриффиндорцу не было до него никакого дела — на плечи резко свалилась чудовищная усталость, и теперь он держался на ногах только благодаря сестрам.       Когда они добрались до госпиталя, Габриель уже лежала на белых простынях, а над ней вовсю размахивала волшебной палочкой мадам Помфри. Флер сидела на соседней койке, то и дело заламывая руки. Всегда уверенная в себе, в яркой мантии лимонного цвета, сейчас она выглядела какой-то беззащитной и потерянной.       Закончив с Колючкой (она отделалась сотрясением мозга и теперь ей предстояло провести в госпитале как минимум неделю), целительница занялась Альфардом, выяснив, что у него сломано ребро, а так же сильный легочный ушиб.       — Ложитесь, Блэк, и мантию стаскивайте! Костерост ваш друг на ближайшие несколько часов. А ты чего ревешь? — оборотилась она в сторону снова начавшей всхлипывать Флер, которую обнимала капитан пуффендуйской команды. — Пришли тут и сырость разводят…       Флер рыдала навзрыд, сотрясаясь всем телом, и клятвенно заверяя, что запретит сестре садиться на метлу до конца жизни, но мадам Помфри дала ей Умиротворяющий бальзам, и она успокоилась, безучастно наблюдая за тем, как целительница поит бальзамом Лаванду Браун.       В помещение вплыла елейно улыбающаяся Амбридж, сжимающая свиток пергамента в своей короткопалой, толстой ручонке.       — Я думаю, что такой травмоопасный спорт следует запретить, — пропела она, совершенно не обращая внимания на то, что на нее устремилось около десятка пар горящих ненавистью глаз. — Корнелиус со мной полностью согласился. Всем ученикам сдать свои метлы в течение нескольких часов. Нарушители подлежат исключению…       — Убирайтесь прочь…       Все, кто стоял вокруг старшей дочери Делакуров поспешно попятились — ее лицо начало приобретать черты хищной птицы.       — Мне кажется, милочка, я вас неправильно поняла, — бодрым, писклявым голосом заявила заместитель министра, упиваясь сложившейся ситуацией.       — Я сказала, УБИРАЙТЕСЬ ПРОЧЬ! — Флер вскочила на ноги и запустила в ненавистный сгусток розового огненным шаром.       Ситуация начала становиться критичной — Амбридж визжала что-то на повышенных тонах, Флер то и дело швырялась в нее фаерболами, гоняясь за жабой по всей школе, но остановилась, встретив на своем пути безмятежно спокойную Ирму Блэк.       Ирма курила сигару, невозмутимо стряхивая пепел на усыпленную каким-то заклинанием заместительницу министра. И было в ее лице что-то такое, отчего внешность вейлы моментально вернулась к человеческой.       — Вы здорово напугали ставленницу Фаджа, леди Флер, — весело заметила Ирма, делая очередную затяжку. — Кажется, дипломатическим отношениям Британии и Франции придет конец.       — Моя сестра едва не погибла, а она приперлась со своими бумажками. Срать я хотела на эту вашу дипломатию, — Флер обхватила себя руками, переводя дыхание.       — Как грубо. Леди так не выражаются.       — Срать я на это хотела, — повторила француженка, и добавила. — Дайте мне закурить. Пожалуйста. Мне очень нужно. Можно я сверну ей шею, пока она спит?       — Нельзя. Но вам никто не помешает подкараулить ее за пределами школы, — Ирма заговорщицки подмигнула.       Флер жадно раскуривала сигару, морщась и кашляя от непривычно крепкого табака.       — Скоро все закончится, — леди Блэк заклинанием подняла генерального инспектора в воздух. — Вот увидите, леди Флер.       Флер только махнула рукой. Габриель была жива. Ее здоровью ничего не угрожало.       На все остальное француженке сейчас было до безобразия все равно.

***

      Перси относился к Флер как к неизбежному, но пустому предмету интерьера, хоть и признавал в глубине души — из нее был хороший учитель французского, да и поговорить с ней было о чем, хоть она и была по его мнению смазливой, легкомысленной девчонкой.       Перси знал такой тип женщин еще по школе — они не блистали умом, но были любимицами всех учителей без исключения, а в подростковом возрасте у них неожиданно появлялись ноги от ушей, сиськи и задницы, а вместе с ними — и непомерное самомнение.       Флер Делакур была именно такой — она часами могла пропадать в одном единственном магазине, обожала читать модные журналы, маггловские и магические, красила губы розовым блеском, который, почему-то, пах фруктовой жвачкой, и была высочайшего мнения о своей персоне.       Правда, при всем этом она умудрялась шарить в сложных экономических расчетах и иметь кругозор, не ограниченный глупыми статейками из гламурного чтива, которое она то и дело таскала с собой.       Ее считали неимоверной красавицей, но Перси не видел в ее внешности ничего необычного и захватывающего. Разве что ноги были неплохие, да зад выглядел упругим. Ну еще волосы, сияющие на солнце словно белое золото. И глаза, синие, как озера. Но в остальном — обычная девчонка, старающаяся выглядеть лучше, чем она есть.       Сама Флер была о нем примерно такого же мнения, называя его напыщенным, самовлюбленным болваном, не видящим ничего, кроме собственных амбиций.       Перси это бесило — кто она такая, чтобы его судить?       Флер в ответ высказывала похожие претензии — какого права он равняет ее с низшими представителями женского пола, не узнав ее как следует?       Перси обвинял ее в излишней гордыне.       Флер шипела, что он, кажется, возомнил себя богом.       Перси в ярости бил кулаком по столу, потеряв всякую надежду поставить эту чертову выскочку на место.       Флер отвешивала ему пощечину и наставляла на него палочку, а потом неделями не разговаривала с ним, создавая в доме атмосферу холодной войны.       Перси презрительно фыркал, и уходил в библиотеку, зарываясь в книги про великих политических деятелей прошлого.       Флер называла его грубым, неотесанным мужланом.       Перси указывал ей на то, что она пустоголовая ни на что не годная выскочка.       Флер прожигала его полным ненависти взглядом, и переносилась в Хогсмид, чтобы пожаловаться на него Тонкс, попутно вытирая жгучие злые слезы.       Перси швырял ей вслед первое, что попадалось под руку, и мерил шагами весь особняк и его окрестности, полыхая от злости.       В конце мая Флер отправилась в школу, чтобы поддержать сестру в игре против ее извечного соперника, чем вызвала у секретаря министра Франции облегченный вздох — хотя бы несколько часов в этом доме пройдут нормально.       В последнее время ее стало слишком много. Так много, что он начинал задыхаться каждый раз, когда их пути пересекались. А еще и уроки французского, где она нагло смотрела на него своими синими глазищами, то и дело разнося в пух и прах его произношение, и это бесило, это неимоверно бесило, потому что он старался изо всех сил, а результата не было никакого.       Чертова Делакур. Чертова, мать его, вейла. Пустоголовая, смазливая ошибка природы, которая…       Поток негативных мыслей резко оборвался, когда вечером он обнаружил ее в гостиной. Она сидела на полу возле камина, грея руки у огня, поджав под себя ноги.       На лице ее царили остатки бледности, а в целом она создавала ощущение… потерянности. Разбитости. Даже волосы, полыхающие всеми оттенками серебристого пламени, казалось, слегка потускнели.       — Все хорошо?       Флер подняла голову и удивленно посмотрела на него.       — Габриель упала с метлы, — голос ее был уставший и непривычно тихий. — Она едва не погибла. Альфард Блэк спас ее, но я как подумаю о том, что могло случиться…       Тишина начала становиться неловкой. Перси молчал, потому что ему было нечего ей ответить кроме наевших оскомину банальностей. В глаза почему-то бросилось то, что у нее изящная шея и красивые руки. И что лак на ногтях не розовый, а очень даже черный. И серьги-черепушки в ушах. И сама она, какая-то… хрупкая. И (это поразило его больше всего) беззащитная.       Он сглотнул и тряхнул головой.       — Ты не сидела бы на полу, — наконец-то нашелся хоть какой-то подходящий ответ. — Простудишься.       Флер посмотрела еще более удивленно чем прежде, но спорить не стала.       — Помоги мне встать, пожалуйста.       Перси невозмутимо кивнул, и протянул ей руку. Ладонь у нее оказалась узкая и ледяная, меньше его собственной. А еще она неожиданно оказалась ниже его самого. Странно, что он раньше этого не замечал. Он осознал, что все еще держит ее за руку и поспешно разжал пальцы.       — Спасибо, — почти прошептала девушка, но Перси уже покинул помещение, чувствуя раздражение непонятно из-за чего.       Ладонь полыхала, смазывая всю окружающую реальность.       Мир вокруг рушился, только грохот этот не слышал никто кроме него.       Перси залетел в комнату как ошпаренный, и, с силой захлопнув дверь, сполз по ней на пол, обхватив голову руками.       С ним творилась странная, совершенно непонятная херота.       Он летел ко всем чертям.