А что, если?..

      — Эй, а я тебя знаю!       Рон Уизли, направляющийся по коридору четвертого этажа в сторону условленного с Гермионой места встречи, остановился и обернулся. Эрик Фламмер сидел на одном из подоконников с видом показательной беспечности и небрежности, которую, однако, выдавали глаза — проницательные и серьезные.       — Да, — кивнул гриффиндорец, прокручивая в голове возможные мотивы для начала контакта, которого не было — с Фламмером общалась только Кэт, ну и еще Тонкс, но Тонкс была аврором, а Кэт не спешила знакомить друзей с возможным кандидатом на налаживание личной жизни. — Я тебя тоже.       Парень соскочил с подоконника и приблизился, расплывшись в добродушной улыбке. Рон нахмурился и занервничал. А ну как решил, что Поттер пытаются увести? Конечно, Уизли вполне мог за себя постоять, но сама ситуация…       — Привет, — сказал Эрик и протянул ему руку. — Кэт много говорила о всех вас, в том числе и про тебя тоже. Меня зовут Эрик Фламмер, рад знакомству.       — Зарабатываешь очки в ее глазах? — рыжий протянул руку в ответ и добродушно ухмыльнулся. Его вопрос прозвучал немного грубо, но он вкладывал туда исключительно здоровое любопытство, и Эрик, кажется, это понял.       — Мне интересно, — только и ответил он, дернув плечом. — Ведь во многом она сформировалась благодаря вашему влиянию. Лучшие друзья всегда друг на друга влияют, я точно знаю. Это абсолютно правильно и нормально. Моя сестра назвала бы это межличностным слиянием.       — Да, Гермиона бы тоже. Она у меня знаешь, такая…       Собеседники неторопливо двинулись вперед, чувствуя себя вполне довольными обществом друг друга. Рон рассказывал о Гермионе, Эрик хмыкал и периодически кривил губы в улыбке — чем дальше заходило их с Поттер общение, тем с большим удивлением он начинал находить подобные признаки у себя, потому что…       Катерина Поттер была удивительной. Героиня магической Британии, пережившая огромное количество дерьма, воспитанная в почти королевской семье, была… обычной. И в то же самое время — необычной. Просто потому, что у нее были темно-рыжие волосы и слегка мальчишеская фигура. Она была очень ответственной, но одновременно со спокойной душой забивала на правила, если считала нужным. Она забавно хмурилась, потрясающе красиво улыбалась и смеялась так искренне и заразительно, как, на его памяти, не смеялся никто.       Она беспокоилась о других учениках, о семье, друзьях, даже о профессорах, стараясь заботиться о каждом по мере надобности. И хотя впервые он обратил на нее внимание из чистого озорства, а начинал взаимоотношения исключительно как приятельские, с легкой долей флирта просто потому, что почему бы и да, очень скоро все это перетекло в совершенно другую область. Более глубокую. Серьезную. Искреннюю. Настоящую.       Понимание этого пришло в тот момент, когда она пришла за ним в библиотеку, привычная и непривычная одновременно. Это было странно и страшно одновременно. Эрик совершенно не понимал, что следует делать в таких ситуациях, а потому предпочитал продолжать дружескую линию поведения, хоть и понимал, что не сможет следовать ей вечно.       Над ними нависла огненная волна, грозящая смести все на своем пути и он никак не мог ее ликвидировать. По ночам она приходила к нему во снах, босая и в цыганском платье, а как только он протягивал к ней руки, рассыпалась тысячью розовых лепестков, алых, словно венозное кровотечение.       — Слушай, — вклинился он в монолог Рона, — а я ей нравлюсь? Кэт, не Грейнджер. Она что-нибудь говорила на этот счет?       Рон замолчал и внимательно поглядел на выжидающе застывшего собеседника.       — Что ты надежный и теплый, — парень закатил глаза, состроив показательно-брезгливую гримасу. — И что с тобой она может быть собой и ни о чем не думать, прям как с нами. И исходя из этого, я думаю: да, ты ей нравишься! Очень, — гриффиндорец расплылся в улыбке. — Что касается нашей позиции — никто не возражает, если ты сделаешь ее счастливой. Но если что… — он напустил на себя крайне суровое выражение. — То бойся. Лично морду набью, а ребята добавят. Оно тебе надо?       — Не надо, — согласился аврор, сияя как начищенный галеон. Страшно все равно было, но уже не так сильно, как раньше. Он не собирался торопить события, считая, что все должно произойти само собой, а потому линия поведения по отношению к Кэт оставалась прежней, но уже можно было позволять себе легкие вольности и намеки.       Будь на ее месте кто-то другой, он пошел бы напролом, но это была Поттер, а значит и обставить все нужно было иначе. По ювелирному. Чтобы она не подумала чего-то неправильного. В глубине души шевельнулась легкая зависть к Лукасу, который, благодаря эмпатии, всегда знал как правильно.       Утешало только одно — первая девушка, которой его названный брат заинтересовался за всю свою жизнь, предпочитала временно обходить его стороной. Еще одной любовной истории он не выдержал бы. Ему уже хватило двух придурков, один из которых несся вперед сшибая все на своем пути подобно разогнавшемуся паровозному локомотиву, а вторая вставала на дыбы словно разъяренный рогатый змей, точно так же не думая о том и тех, кто её окружает.       Да, Лукас и Натали будут в разы спокойнее, но он устал. Устал от вспышек темпераментов, устал от ссор, устал от запоев сестры, от слез злости и безысходности, которые его друг периодически вытирал делая вид, что все в порядке. И хотя чем дальше, тем реже случались крупные ссоры (в последние года два он не помнил ни одной), Фламмер понимал, что его нервы так и не восстановились после того тотального пиздеца. И что ему совершенно не хочется устраивать подобный пиздец в жизни собственной, а Катерина иногда слишком уж напоминала ему Хельгу.       Возможно, сложись в какой-то момент все иначе и отношения сестры и лучшего друга развивались бы как у всех, но тогда, пять лет назад, когда Ирма Блэк впервые возникла на их жизненной периферии, предложив ему, Лукасу, Ким и Себастьяну золотые горы и жизнь, полную приключений, они согласились не раздумывая, затащив в авантюру еще и Робин.       Ирма сказала — вы поможете моей знакомой в ОАЭ, и они согласились. А потом оказалось, что их отправили на войну, что письма к сестрам и брату потерялись, а на всех них ошибочно пришла похоронка из министерства, почти сразу после отбытия, что привело к смерти руководителя Отдела Тайн — Хельга никогда не давала спуску тем, кто обижал ее близких.       Он оставлял смешливую, жизнелюбивую девчушку, а нашел магически истощенную, равнодушную ко всему молодую женщину, которая, по словам леди Блэк, немножко переборщила с демонстрацией огненного заклятья, почти уничтожив город, а еще — убила своего начальника и теперь ей некуда идти, кроме как под ее, Ирмы, патронаж. Слушать его доводы про то, что по всем признакам это не заклятье, а внезапно пробудившаяся пиромантия, и что огонь — вторая вещь после высоты, которую сестра боится до потери самоконтроля, а значит ей срочно нужна квалифицированная помощь леди Блэк не стала, отправив «дембелей» отдохнуть в Италию, тем более, что ими — теми, кто вернулся из ОАЭ, обретя дружеское расположение шейхини и ночные кошмары — заинтересовался ее сын, Альфард, готовый платить еще более щедро, а отказаться они, как выяснилось не имели права, если хотели быть рядом с близкими.       И хотя Альфард оказался классным парнем (через полтора года службы он расторг их договор с контрактником, и теперь все поручения давались и выполнялись на основе исключительно человеческой), да и остальное со временем более или менее наладилось, прежняя Хельга так никогда полностью и не вернулась, как и не вернулся прежний уровень доверия и теплоты между ними.       Лукас говорил — нужно время. Со временем все действительно становилось лучше, но вот это важное, бывшее у них с самого детства, потерялось безвозвратно. Создавалось ощущение, что сестра считает их всех предателями, хоть и не говорит этого прямо. Фрида говорила, но от Фриды можно было отмахнуться — эти слова ничего не значили, пока их не произнесла Хельга.       Так или иначе — он не мог не допустить подобного с Поттер. И не собирался допускать. Только понять не мог — вот сойдутся они, а дальше что? Как строить отношения? Как не допускать ошибок? Как не пойти по стопам сестры и лучшего друга? Множество вопросов и ни единого ответа — хоть какого-нибудь, не то, что правильного. Поговорить с Лукасом? Но ведь Лукас — не он, а Натали — не Катерина. Поговорить с Поттер? Рано. Поговорить с ее отцом? Тоже рано.       Оставалось только дать времени время и ждать дальше.       А заодно и определиться — чего именно.

***

      — Привет, — говорит Мира. Ян мысленно закатывает глаза, но выдавливает улыбку — в последнее время младшая Мэй выбешивает его одним своим видом. У нее плотная фигура, слишком большие сиськи (как вымя, честное слово) и дурацкие тонкие волосы, словно покрытые ржавчиной. У нее никакой грации, слегка визгливый смех, тонкий голос и чрезмерное количество самолюбования. А еще она влюблена в него, но делает вид, что плевать, потому что гордая. Хотя какая там гордость — наверняка просто напросто набивает себе цену, потому что не представляет из себя ничего.       Это не страшно. Еще немного — и он окажется дома у самой прекрасной девушки на земле, да что на земле — во всей вселенной. Три дня пролетели как три столетия, но уже совсем скоро он будет с ней. Дома. Нужно будет купить цветы. И еще вина. И фруктов.       Сердце колотилось как сумасшедшее. Встретившийся ему на пути Бишоп посмотрел на него грустными глазами и попытался что-то сказать, но Ян только отмахнулся. Дед бы не одобрил поведения своего внука, но впервые в жизни Яна это совершенно не волновало.       — Привет, — буркает он и стремительно проносится мимо, вниз, на улицу, чтобы бежать оттуда в Хогсмид — к бывшему лучшему другу, с которым они условились встретиться на окраине деревни.       За спиной словно выросли крылья. Еще никогда в жизни немецкий аврор не ощущал себя таким живым.       Лорас уже ждал его в условленном месте. Он заметно нервничал, утратив привычную невозмутимость и был еще бледнее, чем всегда.       — Пришел все-таки.       — Она моя, — окрысился Ян, чувствуя, как обжигающая ненависть растекается по венам. — Моя, слышишь?       Тайлер расплывается в леденящей душу ухмылке и достает из кармана алую ленту. Заходит за спину (Ян пытается дернуться, но цепенеет, словно его только что сковали невербальным заклятьем), запускает руку в светлые волосы, оттягивая голову аврора назад. Больно оттягивая, словно сдерживает рвущееся наружу желание уничтожить. Яну страшно, ему впервые в жизни так страшно наедине с врагом, а в следующее мгновение на глаза опускается алая пелена и ленточный атлас холодной лаской скользит по коже.       — Закрой глаза и держись за порт-ключ, — раздается над ухом тихий голос. — Нам придется выйти за пределы Великобритании… если не боишься.       — Я не боюсь, — твердо говорит Ян и хватается за порт-ключ.       Рывок, полет, и все кончается, под ногами снова твердая почва, вот только ноги дрожат от избытка эмоций. Во рту становится сухо, его разбирает кашель. Слюна, как назло, почти не выделяется.       — Пойдем, — говорит Лорас, беря его за руку. Ян послушно переставляет ноги.       — Где мы?       — В Будапеште. Она так и не покинула города своего детства.       Итак, Венгрия. У Германии с Венгрией слегка натянутые отношения, но какая разница? Вот только…       — Почему тут так тихо?       Тишина давит, оглушает, пару раз он совершенно точно слышит тихий плач, но повязку снять ему не дают. Странное ощущение — словно парение в пустоте в полном одиночестве. Странное и страшное.       — Спальный район.       Ян почти уверен, что Лорас лжет — слишком уж довольно он это говорит, с явными нотками издевательства в голосе, слишком тихо, слишком глухо, слишком…       — Я хочу снять повязку, — истерика подступает к горлу. — Сейчас же!       — Мы уже почти пришли, — он чувствует ее, эту обманчиво ласковую улыбку. — У нее очень красивый дом. Вот увидишь. Сюда… и сюда… — его голос дрогнул. — Пришли.       А потом Ян снимает повязку и видит это.       Вокруг них раскинулось старое кладбище, запорошенное снегом. А прямо перед ним стояла черная, словно уголь, мраморная плита с золотыми буквами и белоснежная, чуть потемневшая от времени статуя.       У статуи было длинное платье, букет лилий в руках и ее лицо.       — Что это? — спрашивает он, почти беззвучным шепотом. — Что это?       — Могила. Фионы Генриховны Б., — лицо Тайлера совершенно нечитаемо, но Яну этого и не нужно. Он точно знает, что это шутка. Просто Лорас злится, что он тогда его бросил. Это месть. Это все только иллюзия. — Хочешь, я расскажу тебе сказку, Бауэр?       — Это ложь… — шепчет Ян, все еще чувствуя себя оглушенным.       — Жили-были парень и девушка. И любили они друг друга сильнее всего на свете, только вот девушка постоянно была чем-то недовольна, и в какой-то момент поняла — она так и умрет никем, если только не сможет отсрочить смерть так максимально, как только может. Девушка знала от старших сестер, что в этом может помочь вампирья кровь, если, конечно, организм согласиться ее принять и не отторгнет. Сестры и сами практиковали такую «диету», и даже вышли замуж за вампиров, так что с поставкой крови младшей проблем не возникло. Только вот организм ее не принял.       С белесого, почти бесцветного неба падали снежинки. Ян завороженно рассматривал статую, смотревшую на него с печальной улыбкой.       — …парень вызнал в чем дело, попросив ее перестать — девушка и так была хороша, родителей можно было побороть, вместе уж точно можно было, а дальнейшее принятие «лекарства» могло привести к непоправимым последствиям, — Лорас говорил глухо, и чем дальше, тем больше злости Бауэр слышал в его голосе. — Она сказала ему «Я обещаю, что брошу». И все было хорошо, разве что стало больше истерик, обвинений на пустом месте, — к злости прибавилась горечь. — А потом девушка заболела, приказала парню убить себя и умерла. А когда парень вернулся в ее комнату, после каникул, забрать кое-какие оставшиеся вещи, то нашел под кроватью целую батарею пузырьков с вампирской кровью, как пустых, так и полных. И понял, что она ему соврала. Что она предала его. Что на самом деле она никогда его не любила, а иначе не променяла бы его на… подобие бессмертия.       Ян сглотнул. Первая волна шока прошла, вернув ему хоть какое-то ощущение реальности происходящего.       — Это странно перекликается с другой сказкой — о двух мальчиках. Мальчиках, которые были лучшими друзьями, пока один не бросил второго умирать, пообещав привести помощь. И в обоих случаях меня мучает всего один вопрос. За что?       Снегопад усиливался, словно мечтал не оставить на этой земле ни одного свободного от себя пространства. Ян молчал, разглядывая лицо статуи. Чуть менее худая, чем он думал, с едва уловимым выражением скорби, притаившейся за ласковой улыбкой. И волосы короче чем в детстве. И глаза грустные.       И все равно — красивая. Просто более… обычная. Впрочем, это ведь не более, чем статуя. Видимо скульптор плохо выполнил свою работу.       — Она вспоминала про меня? Хоть иногда?       Лорас ничего не ответил. Он тоже рассматривал статую, кривя губы в усмешке. Казалось, он полностью погрузился в одному ему известную реальность, забыв и про кладбище и про него.       Ян почесал нос.       А потом девушка заболела, приказала парню убить себя и умерла, — раздался в голове пропитанный горечью голос.       Немец фыркнул. Теперь, после обретения почвы под ногами, он не верил в рассказанное ни на грош. Да, он знал, что Симона и Рамона — ее старшие сестры, были отлучены родителями от дома и лишены наследства, так как сбежали из дома и вышли замуж за вампиров, положив начало культовой группе под названием «Дикие сестрички», но остальное…       Разве могла Фиона приказать убить себя? Глупости какие. Наверное, она просто тяжело заболела. Настолько тяжело, что Лорас успел влюбиться в другую и избавился от нее, чтобы избежать разборок по выздоровлении. А потом, чтобы успокоить совесть, придумал эту историю. Но даже если она действительно пила вампирскую кровь — разве мог ее организм отторгнуть «лекарство»? Они с сестрами вышли из одного набора генов, одного чрева, они даже внешне, если он правильно помнил фотографии, были схожи. Фиона любила музыку, музыка была ее жизнью. Разве могла она считать себя никем и бояться смерти? Это же просто смешно!       Как бы там ни было — Фиона была мертва, а ее убийца стоял рядом, так никем и не наказанный. Ян мог бы (и хотел) убить его прямо здесь и сейчас, но решил, что отдать его под суд будет вернее — пусть ответит и за себя, и за свою напарницу, хочет он этого или нет. Будучи легилиментом и умея управлять людьми, всегда можно добиться правильного приговора, а здесь и стараться особо не придется.       Мира этого не одобрила бы — она все еще строила из себя высшую справедливость, но Мира была ему никем. На нее тоже можно подать рапорт — за несерьезное отношение к своей работе.       Фиона не одобрила бы этого.       Бауэр закрыл руками лицо. Наверное, у него еще не прошел шок, а может быть он слишком устал. Он знал только одно — он ненавидел Лораса Тайлера, от всего сердца желая уничтожить его.       — Я даже успел забыть, как она выглядит.       Ян вздрогнул. Голос бывшего товарища прозвучал слишком неожиданно.       — Я ведь, знаешь… так и не смог смотреть те фотографии. И письма… Как забросил после похорон, так они и лежали. А сейчас смотрю на нее — и думаю — что это было? Что в ней было такого, что большая часть парней Дурмстранга была готова перегрызть друг другу глотки из-за нее? Может быть и к лучшему…       Ян кинулся на него прежде, чем успел осознать это. Пару ударов противник пропустил из-за внезапности ситуации, а потом ударил в ответ. Город зажигал фонари, с потемневшего неба валил снег, а на кладбище, возле безмолвной мраморной статуи, бывшие друзья сцепились в схватке не на жизнь, а насмерть.       Чем дальше дрались, тем сильнее в душе горело черное, ласковое пламя, одурманивающее разум, тем окончательнее оставляла обоих хоть какая-то человечность, словно дикие звери в человеческих телах. Палочки были давно и безнадежно забыты, из нанесенных ран сочилась кровь, разбавляя яркими красными пятнами ослепительную белизну, окрасившуюся в глубокий акварельный синий вослед за небом.       Статуя печально улыбалась, глядя на это, и скользившие возле щек снежинки отдаленно напоминали слезы. Лорас собрался с силами, скинул с себя душащего его немца и приложил соперника головой о могильную ограду. Струйка алой крови потекла по бледному лбу.       Бауэр не шевелился, но британец уже успел про него забыть.       — Ты должно быть очень довольна, правда? — он вытер рукавом кровь из рассеченного лба и поспешно сглотнул подступивший к горлу комок. Эмоции душили его еще сильнее, чем Ян и мир как будто находился далеко за колышущимся стеклом. — Довольна?! Ты… ты такая же, как и он!       Ответом ему была тишина. Случайный бродяга, примостившийся пообедать неподалеку, поспешно поднялся и побежал к выходу — подальше от непонятной движухи на давно заброшенной могиле.       — Я ненавижу тебя, слышишь?! — словно и не было заживляющей корки, притупившей, а потом и вовсе убравшей все то, что сводило его с ума. Да и раны, как оказалось, не затянулись, превратив то светлое, что между ними было (а было ли?) в один большой нарыв, стоило целительному слою забвения резко сдернуться усилиями Яна Бауэра, а заодно и сдернуть ту корку, что покрывала все, что касалось самого Яна. Все это гноилось, кровоточило, а еще — невыносимо болело, вызывая острое желание завыть во весь голос, но частичка гордости (или рассудка, черт его разберет) до сих пор осталась внутри него, а потому пришлось ограничиться криками. — Ненавижу! Предательница!       Взрывное заклятье просвистело в воздухе и ударилось прямо в центр статуи. Мгновение она еще смотрела на него, а потом взорвалась, засыпав осколками несколько соседних могил и подняв в воздух мутное облако мраморной пыли.       Пыль летела ему в глаза, нос, рот, заставив надрывно кашлять — напополам с нахлынувшим смехом с легкой ноткой безумия. Еще одно взрывное заклятие уничтожило надгробный камень и теперь на снегу тут и там чернели холодные мраморные угольки.       Лорас развернулся и широким шагом направился в сторону выхода, но на половине дороги остановился, развернулся и медленно потер виски пальцами. Он чувствовал странное спокойствие и легкость, но все-таки, что-то было не так. Чего-то не хватало. Или кого-то…       Ян нашелся там же, где он его оставил — его слегка засыпало останками захоронения, но это было некритично. Он уже начинал шевелиться и стоило потереть ему лицо окровавленным снегом — пришел в себя окончательно.       — Что тут… — он перевел взгляд на обеспокоенное лицо бывшего товарища и удивленно моргнул. — Почему…       — У меня нет привычки бросать людей. Пошли, тебе нужно обработать раны.       Ян принял сидячее положение. Он как будто находился в глубочайшей прострации. Это было бы даже смешно, если бы не повод, приведший к этому.       — Ее нет, — сообщил он голосом потерявшегося ребенка. Взгляд его растерянно скользил по тому месту, где совсем недавно стояла могила его первой любви. — Совсем нет.       А потом, внезапно, охватил себя руками, сжавшись в комок.       И разревелся.

***

      Есть вещи, о которых стоит узнать от своих родных, чем от чужих, а еще лучше — не знать вообще.       Знание о том, что она — крестраж, то есть частица души Темного Лорда, Катерина относила именно к таким вещам, но была благодарна, что бабушка Ирма сказала ей и сказала сейчас — все лучше, чем узнать случайно и перед битвой, которая — девушка в этом не сомневалась — непременно случится.       На вопрос, почему не сказали другие, бабушка с улыбкой ответила, что только она любит ее достаточно, чтобы иметь смелость не ограждать от правды. Кроме отца, который предпочитает вообще ничего не знать про эту историю.       Наверное, будь она помоложе, Катерина закатила бы истерику, как тогда, на четвертом курсе, став чемпионкой, но сейчас она предпочла просто пойти к Пенелопе — отойти от услышанного, осознать, принять и получить взгляд со стороны.       Змей, как обычно, принял ее радушно, выслушал внимательно, а на пересказанные слова о большей степени любви только тихонько фыркнул, заявив, что тут пахнет белым пальто и перетягиванием одеяла на свою сторону и вполне возможно, что Ирма Блэк просто сыграла на опережение с остальными, по ей одной понятным причинам.       Катерина не увидела в этом логики, но решила, что остальные просто собирались сделать это попозже — семья ни разу не давала ей повода поверить в то, что ее не любят (та крупная ссора с Вегой была не в счет).       — Ты стала куда более рассудительной, — заметил змей.       — Наверное… — девушка пропустила прядь волос сквозь пальцы. — Я многое переосмыслила за этот год. А крестраж… на самом деле, это многое объясняет. Все эти периодические боли во шраме, а может быть даже и змеиный язык, хотя возможность говорить с тобой это наоборот плюс. Вот только способ освобождения мне не нравится. Мне страшно. Жизнь она, в общем-то, хорошая штука. И столько всего не сделано. И столько планов. Неужели это все должно оборваться, если я не смогу пойти назад?       — Очевидно да. Мне будет грустно, если ты не вернешься.       — Получается, я с большой долей вероятности доживаю последние месяцы. Странное ощущение. Мне казалось — вокруг столько рамок, а на самом деле, — глаза увлажнились, пришлось вытирать их, чтобы не удариться в истерику. — Когда ты понимаешь, что живешь на волосок от смерти, все представляется совсем иначе. Все как будто расставляется по полочкам, как будто складывается паззл на тысячу кусков, или витраж, неважно.       С потолка капала вода. В комнате царил полумрак, и голова гигантской статуи терялась в нем. Катерина не сомневалась — слезы придут, но потом, когда никто не будет этого видеть. Не сейчас. Сейчас она хотела сделать совсем другое, а потому попрощалась с василиском и поспешно поднялась наверх.       После получасовых поисков Эрик отыскался возле библиотеки — он о чем-то говорил со своей сестрой, весь вид которой просто кричал о том, что ей срочно надо в больничное крыло, прямо сейчас, хоть она и старалась делать вид, что все в порядке.       Катерина нахмурилась. То, что она собиралась сделать виделось ей совершеннейшим безумием, но ведь если жить осталось совсем немного, то выбора просто не остается, не правда ли? Лучше сделать и жалеть, чем жалеть, но не сделать. А еще лучше — сделать и не жалеть. В конце концов, она ничего не теряет. А может быть даже приобретает.       За окном накрапывал нежданный, но явившийся мелкий дождь. Тени от факелов и людей плясали на ушедших в тень стенах. Откуда-то сверху донеслось уханье совы.       Хельга повернулась и скрылась в ближайшем к библиотеке коридоре. Ее брат обеспокоенно смотрел ей вслед, но отвлекся, стоило Поттер к нему приблизиться.       — Она уверена, что с Лорасом случилось что-то плохое, — поделился он закатив глаза. — Только потому, что ей нехорошо, а этот придурок как назло где-то затерялся. Она говорит, что это связь, но я уверен, что у нее просто скакануло давление. Кстати, ты сама то как? Ты очень странно выглядишь.       Вместо ответа Катерина поднялась на цыпочки и, зажмурившись, воззвав одновременно ко всем известным ей богам с просьбой уберечь от самого большого фиаско в своей жизни, робко поцеловала товарища прямо в губы. …Случайно завернувшая к библиотеке Ким удивленно почесала голову и пошла искать Себастьяна, чтобы отдать честно проспоренные галеоны.