А что, если?..

      На дереве каркала ворона. Каркала долго, насмешливо и до невозможности нагло.       Вообще-то, эта птица была единственным живым существом, которое Лорас встретил за то время, до леса и по лесу, который в народе получил название Волчий — из-за оборотневой деревни.       День выдался неимоверно холодным, а к вечеру налетел ледяной ветер, принесший с собой самую настоящую снежную бурю. Между стволов она не могла разыграться в полную силу, но ноги все равно вязли в сугробах — дорогу он потерял практически сразу же после того, как отошел в лесные глубины.       Рука скользнула в карман и не нащупала отрезанного у Хельги локона.       — Помогите мне…       То, что кажется криком отчаянья, на самом деле — чуть слышный шепот. Мир вокруг кажется далеким и нереальным, боль в подвернутой ноге — ласковым поглаживанием, а снег — теплым, как одеяло.       Паника накатывает холодными волнами, постепенно накрывая с головой. В голову бьет осознание того, что он снова — один. В снегу. И никто не будет его искать еще очень долгое время. Лорас поспешно хватается за ближайшее дерево, пытаясь выровнять дыхание и унять рвущуюся изнутри истерику.       Кора холодная, промерзшая, но уже начинает казаться какой-то… пластилиновой. Ворона спустилась на несколько веток ниже и каркнула практически ему в лицо.       Над головой виднеется далекое сизое небо, постепенно сменяющееся черно-синим индиго. Счет времени он потерял еще черт знает сколько минут назад. Примерно на трехсотой воображаемой овце, прыгающей через забор. Наверное, они просто никак не могут добиться от Яна точных координат. Оно и неудивительно — они и не собирались заходить так далеко, просто увидели снежную лошадь и решили попробовать ее догнать — если это случится, то будет тебе великое счастье. А потом спешили попасть домой раньше, чем придет его дед — Бауэры покидали Британию и старый аврор строжайше запретил внуку покидать теплый дом своих друзей. Ян всегда его слушался, а в этот раз не устоял перед искушением. И, конечно же, ни один из них за временем не уследил.       Локон нашелся в другом кармане, вызвав облегченный смех пополам со слезами. Слезы стекали по щекам и моментально кристаллизировались, превращаясь в льдинки, но это было неважно. Теперь осталось только найти деревню.       Вьюга завывала между стволов потусторонними песнями. Ворона каркнула еще раз, словно торопя сдаться, лечь и умереть, обеспечив ее свежим мясом на очень и очень долгое время. Снежная пыль забивалась везде, куда могла проскользнуть. Белая. Вся земля была белая. Как похоронный саван.       Фиону тоже хоронили в белом саване. Повсюду лежал снег, обивка гроба была из белейшего, отливающего синевой атласа, и повсюду лежали белые лилии, от запаха которых у него кружилась голова.       Фиона не любила лилии. Она любила белые розы и яблоневый цвет. А еще сейчас она была бледная-бледная, такая же белая, как и все вокруг, только букет алых роз, вложенный ей в руки, алел, словно огромная, горячая лужа крови.       Фиона ненавидела алый цвет. И алые розы ненавидела. Всякие розы ненавидела, кроме белых. А вот Хельга алые розы любила, и вообще розы любила, даже выращивать пробовала, но только времени на цветы не было и все начинания ее неизменно погибали от недостатка внимания и ухода.       Единственное, что любили обе — красную помаду. Фиона — яркую, как артериальное кровотечение. Хельга же предпочитала кровь венозную, и эта венозная кровь чертовски шла ей, будь это помада, платье, да что угодно.       Если бы его попросили нарисовать свой собственный герб, он выбрал бы штурвал подлодки, опутанный алыми и белыми розами. А у подножия росли бы синие розы, которые так нравились его сестренкам.       И все это — на любимом черно-желтом фоне. Настоящий цветовой психодел.       Ветер швырнул ему в лицо кучу снега. Белого, но отливающего синим, как тот атлас в обивке гроба. Уж не она ли это к нему пришла? А если и да, то для чего? Мстить за разрушенную могилу? Или просто решила что теперь, после его визита на кладбище — можно?       Белая роза его жизни снова впивала в тело свои шипы, высасывая жизненные силы. Возможно, не стоило переться в этот блядский лес сразу же после кладбища, но он решил, что будет лучше разобраться со всем разом, пока Ян пускал в себя один стакан огневиски за другим, на радость старика Аберфорта.       Облегчение, снизошедшее на него какое-то время назад, безвозвратно исчезло. Все исчезло, кроме беснующейся зимы и лезущих в голову воспоминаний, которые он с радостью обменял бы на что-то другое. А еще Хельга.       Потому что она была тем единственным в этом мире, ради чего стоило продолжать бороться, а не сдаться вот прям сейчас, потому что все осточертело настолько, насколько вообще было способно осточертеть.       Она была самое дорогое, что у него было. Он не имел права ее бросить, не в последнюю очередь потому, что при мысли, что она найдет себе другого (или другую, чем черт не шутит) в душе поднималось устойчивое и навязчивое желание убивать.       Она не имела права принадлежать другому. Она была его собственностью настолько, насколько он был ее собственностью, и, если подумать, они оба были невероятно эгоистичны, когда дело касалось друг друга.       Точно такой же сценарий, по которому каким-то незаметным образом построились его отношения с Фионой. То ли он выбирал один и тот же типаж характера, то ли еще какая-то неведомая херня, но, если подумать, от классической любви то, что кипело между ним и сестрой Эрика было так же далеко, как сам Эрик — от становления колдомедиком.       Ворона опять подала голос и охамела настолько, что села прямо на голову, захлопав крыльями. Мужчина попытался было прогнать наглую птицу, но тут же замер, потому что на глаза ему попался дуб. Толстый, старый, покрытый мхом, и висящий на нем оберег мерно качался под напором стихии.       Спустя бесконечность блужданий в лесных чащобах, он наконец-то нашел нужное ему место. Правда, оставалось только заклятие Фиделиус, но местные наверняка почуяли его, и теперь, скорее всего, наблюдают, ждут его дальнейших поступков.       — Ладно, — человечки и звезды все так же прокручивались на ветках. — Я был неправ. Я признаю это. Я прошу у вас прощения.       Магия загустевала вокруг, отдаваясь покалыванием на самых кончиках пальцев. Ворона каркнула последний раз и замолкла, только вьюга завывала по прежнему. Деревня не появлялась. Отчасти он даже ожидал такого исхода, поэтому не сильно расстроился. Волки — звери гордые, но попытаться все равно стоило. Не вышло. Что ж, сейчас он немного посидит, а потом пойдет и сделает все самостоятельно. Не больно то и нуждался.       — Ты только не бойся, — говорит Ян прежде, чем уйти. — Я позову на помощь. Тебя достанут из этой ямы, обещаю. Ты же мой друг.       Ян так и не вернулся. Как потом случайно выяснилось — даже не сообщил о случившемся. Встретил людей, но сказал, что Лорас уже ушел домой, а он, Ян, только идет туда, потому что дед вот-вот вернется.       Сказал на бегу, не останавливаясь. И ему поверили — не было причин не верить. Они ведь не знали… и гости на похоронах тоже ничего не знали. Похороненное в глубинах памяти рвалось наружу, поднимая из могил с таким трудом упокоенное прошлое и от прошлого этого было так горько и обидно, что хотелось разреветься в голос, подобно ребенку упавшему и больно оцарапавшему локоть, или коленку — какая разница.       Только вот прошлое прошло. Нужно было брать себя в руки и идти дальше, а конкретно сейчас — идти и моделировать реальность, чтобы перетянуть третий удар с нее на себя.       Мужчина сердито шмыгнул носом, развернулся, чтобы уйти…       — Ох и невнимательный же ты.       Ягори стояла прислонившись к дубу и скрестив руки на груди сверлила насмешливым взглядом.       — Вроде к энергиям чувствителен, а как дело доходит до знаков — так слепнешь мигом. Сам посуди — ну какая ворона будет за тобой три часа по лесу летать, да еще в погоду такую?       — Это были вы, да? — радости не было никакой. Ничего не было — щелкнуло что-то внутри и перегорело, только завывал ветер в занесенной снегом степи. Пусть глумится, если хочет. Пусть делает все что хочет. Только бы помогла. — Той вороной.       — Вот делать мне по твоему больше нечего, — волчица отлепилась от дерева и подошла к нему вплотную. Она смотрела на него снизу вверх, но под взглядом старушечьих глаз Лорасу казалось, что все с точностью да наоборот. — Я знала, что ты вернешься. Еще тогда. Помнишь, что я тебе говорила? Кровь твоя говорит, душа твоя говорит, магия твоя говорит. Только я ведь тоже должна попросить прощения. Ты действительно не сокол. Ты вообще не птица. Но пойдем. Знаю, с чем ты ко мне пришел. Сядем, выпьем чаю и основательно все обсудим.       Стоило дать согласие — и моментально возникли огни домов, словно из ниоткуда. На улицах никого не было — жители прятались от стихии в тепле и уюте. Иногда он даже мог различить силуэты людей в освещенных окнах, пока они шли к дому старухи. Из-за закрытых дверей доносился сдобный запах только что испеченной выпечки, благодаря чему метель напоминала очень холодную сахарную пудру, либо ванильный сахар.       Хельга тоже использовала ванильный сахар, почти никогда — для посыпки. Она клала его в кофе и часто заменяла им в своих рецептах сахар обычный. А пару раз случайно насыпала вместо него соль и долго злилась, хотя из-за добавления карамели кофе, в общем-то, даже и не испортился. После этого трюка с карамельным соусом она разозлилась уже на него, но это было слишком мило. Она хмурилась, фыркала, поджимала губы и скрещивала руки на груди, принципиально отворачиваясь в другую сторону и ворчала-ворчала-ворчала…       — Мы пришли — оповестила его женщина.       Она открыла входную дверь и густое, отдающее благовониями тепло окутало обоих словно незримый кокон. Только сейчас Лорас начинал понимать, насколько он на самом деле замерз и как устал. Ноги подкашивались, пришлось на долю секунды прислониться к стене, чтобы не упасть.       Темноволосая девушка лет пятнадцати настороженно выглянула из комнаты и убедившись, что все в порядке, отправилась на кухню — снимать чайник с огня. Видимо, это была та самая внучка (если верить старухе, ее звали Реей), которая в прошлый их визит напекла пирогов.       Она напекла их и в этот раз, только кусок в горло не лез. Зато травяной чай шел чашка за чашкой — больше из-за горячести, чем из-за вкуса, хотя и вкус был хорош. Толстый черный кот с мурлыканьем вспрыгнул к нему на колени и Тайлер машинально запустил пальцы в кошачью шерсть — он очень любил кошек, хоть и не мог себе позволить завести — ритм жизни и отсутствие своего дома не позволяли. И Хельга тоже любила. Она и сама была похожа на кошку, его любимая девочка.       Если все получится так, как он запланировал, он подарит ей хоть десять кошек, двадцать, тридцать — если это сделает ее счастливой. И дом с садом, где она сможет спокойно выращивать свои любимые розы. И плевать он хотел, на что их чувства похожи со стороны. Даже если это и не столь возносимая всеми любовь — плевать. Окружающих это не касается.       — Вот теперь ты похож на человека, — удовлетворенно сообщила Ягори какое-то время спустя. Чайная чашка с тихим стуком опустилась на стол. В воздухе пахло травами. — Итак, ты хочешь оттянуть удар на себя, — голос ее приобрел деловитые интонации. — И я готова тебе помочь, потому что просишь искренне. Но! — женщина многозначительно подняла палец. — Как ты понимаешь, нужна плата.       — Сколько вы хотите?       — Сколько?       Старческий смех разнесся по кухне, словно он только что сказал какую-то очень хорошую шутку. Лорас недовольно нахмурился. Он понимал, что чего-то не понимает и его это раздражало. Но объяснения могла дать только эта женщина и ему не оставалось ничего другого кроме как ждать.       — За кровь платят только кровью, мой милый мальчик. Мне ни к чему твои деньги. Если действительно любишь, а не подменяешь реальность вымыслом, то не пожалеешь ей малую доли своей красной жидкости. Такова моя цена.       Ведьма тряхнула головой и костяшкой пальца потерла переносицу. Потом опустила руку (в складках синей широкой юбки что-то блеснуло) и положила перед ним на стол небольшой серебряный кинжал, после чего поднялась на ноги и загремела посудой.       — Кажется, где-то тут… я уверена, что оставляла здесь…       На стол опустилась глубокая светло-зеленая фаянсовая миска. Мужчина невольно вздрогнул. Если это в представлении волчицы малая доля, то что же тогда большая? Ведьма покинула кухню, сжав в руке отрезанный рыжеватый локон, пообещав скоро вернуться. Во рту пересохло. Сердце колотилось как бешеное, но снаружи он был совершенно спокоен.       Надо — значит надо. Да будет так.       Он придвинул к себе миску и медленно протянул руку к кинжалу. Блики ламп плясали на его лезвии и даже на взгляд было ясно, что заточен клинок на редкость остро. И более того — зачарован.       Медлить не стоило.       Лорас резко выдохнул, задрал рукава толстовки и, не моргнув, с силой полоснул себя поперек внутренней стороны запястья. Резкая и жгучая боль перехватила дыхание, а после запульсировала в мозгу в такт с участившимся сердцебиением. Кровь из пореза лилась ровным густым потоком темно-бордового цвета. Он не мог отвести от нее глаз.       Посудина заполнялась катастрофически медленно.       Мужчина снова взял нож и нанес себе еще два пореза. И еще четыре — уже на другой руке, для надежности, словно завороженный — мало ли, имеет значение какую руку резать, а она ему не сказала. Грудная клетка вздымалась и опускалась, воздуха катастрофически не хватало, боль продолжала тупо пульсировать в голове и руках. Ему казалось, что вместе с кровью из него уходят и жизненные силы тоже.       Кровь хлестала как выкрученная на максимальную открытость вода из крана. Мир вертелся перед глазами, становясь все отдаленнее и расплывчатее.       Миска наполнилась, ставши озером, и озеро это вышло из берегов, небольшим водопадом стекая на стол, а с края стола и на пол…       …Сидящая у себя в комнате Рея ощутила внезапный удар в плечо.       — Иди… — почти слышала она в загустевшем от тепла воздухе. — Иди… иди…       Бесплотные, едва различимые темно-серебристые вихри носились вокруг нее — они появились с тем парнем, которого привела бабушка. От них пахло Самайном и девушка была уверена — вряд ли они пришли по своей воле. Очевидно, кто-то выиграл Дикую Охоту и поставил их охранять его, потому что сам он о них не знал.       Духи тянули в коридор, из коридора на кухню.       Печка там полыхала жаром, от сильного запаха трав голова начинала идти кругом, серебряный кинжал, который бабушка звала Губителем Сердец, радостно мерцал розовым светом, а странный гость лежал без сознания, бледный как мертвец — хоть сейчас в гроб и саван. Алая кровь растеклась по кухне и продолжала вытекать из истерзанных запястий, пока бабушка чем-то гремела у себя в спальне.       Он сейчас умрет — поняла Рея.       И закричала.

***

      — Привет, — сказал он. — Я Лорас. А ты?       Ему всего одиннадцать и это — первый учебный день. До начала занятий еще далеко — он специально встал пораньше, а потому в коридоре не было никого кроме них двоих — раньше него пришла только одна девочка. Светловолосая, с лиловой лентой на волосах и эмблемой волка на мантии. У Лораса и самого похожая была, только с вороном.       Девочка сидела на полу в позе лотоса и сосредоточенно читала какую-то книгу, закусив палец от усердия. Он осторожно заглянул в текст — «Пособие по игре на гитаре для начинающих». Она подняла голову и посмотрела на него. У нее были каре-зеленые глаза, длинные ресницы и теплая улыбка.       — Фиона. Очень приятно, Лорас.       — Ну… — он внезапно почувствовал себя крайне неловко. В коридоре резко стало жарко. — Да, — Лорас прокашлялся и придал лицу как можно более невозмутимое выражение. — Мне тоже очень приятно, Фиона.       Окружающий мир резко расплылся, оставив четкой только ее, а точнее — ее глаза, в глубине которых вспыхивали чуть заметные золотые искорки. Мальчик вспомнил, как в таких случаях поступал отец, учтиво поцеловал протянутую руку и попутно отвесил легкий полупоклон.       Фиона залилась румянцем и захихикала, в коридоре стало еще жарче, чем было. Кажется, он все-таки покраснел. Проклятье.       — Ты из Британии? — спросил он первое, что пришло в голову. Голос внезапно стал хриплым, как спросонья. — Я да. Графство Нортумберленд.       — Нет, я из Венгрии. То есть, не совсем из Венгрии, потому что моя мать русская, а отец поляк, и я…       Тогда она не договорила — пришел Ян и попытался перетянуть её внимание на себя. И они подрались.       Сейчас, будучи двадцати семилетним, он смотрел на свое воспоминание со стороны и только и мог, что улыбаться. Думали тогда — до конца дней будут дружить, а в итоге все повернулось совсем иначе, только и остается, что смеяться над своей детской наивностью.       — Годы очень меняют людей, не правда ли?       Лорас дернулся. Шестнадцатилетняя Фиона стояла рядом и глаза ее были полны горести, а еще — жадной алчности, с которой она всматривалась в его лицо.       — Да, — сказал он и поспешил слегка отодвинуться. Хельга не одобрила бы подобной встречи. Она никогда не сомневалась в нем и его верности, но все равно ревновала. Ко всем и ко всему. Тихо, обжигающе, про себя. Это слишком сильно ее выматывало и он не хотел давать лишних поводов, даже если со стороны это выглядело подкаблучничеством. А еще ему просто было неприятно. Он смотрел на волшебную музу своей юности и чувствовал себя… разочарованным.       — Я хотела бы, чтобы ты умер. Тогда мы могли бы быть вместе, как планировали. Ты ведь даже предложение мне делал, помнишь? Но я понимаю, что после всего…       — Это ведь был твой выбор. Во всем. Я только не понимаю — почему? Зачем была вся эта… вакханалия с обетом.       — Потому что я так захотела, — улыбнулась она, кротко потупив взор. Она все еще походила на птичку, только ее магия уже на него не действовала. — Согласись, это очень романтично — умереть от руки любимого человека. Тем более, ты говорил мне тогда, по ночам, что не сможешь жить, если меня не станет, — теперь она почти шептала. — Я не сомневалась — ты последуешь за мной в ближайшее время, но вместо этого ты жил и мучился, а я… мне было так стыдно, и я так боялась и столько переосмыслила… может быть, приди я к тебе во сны, все было бы совсем иначе. Может быть, ты не стал бы относится ко мне… вот так. Не променял бы на другую. Я знаю, что заслужила, но мне все равно очень обидно. Я всегда была так эгоистична, если дело касается тебя. А ты… ты мне лгал.       Эти слова шандарахнули его по голове, словно молот по наковальне.       — Что?       — Ты смог жить без меня. Ты не пошел ради меня на смерть, как обещал когда-то. А ради нее — пошел. Хоть и не обещал. — Может быть я и пошел бы, если бы не те чертовы пузырьки! Ты же обещала мне, что бросишь! — он повысил голос на одну октаву. — Ты… ты даже не представляешь, что ты со мной сделала! Ты взяла и просто… поиздевалась, да?! Я любил тебя, понимаешь, и нормальные люди не устраивают… вот этого!       — Ты сейчас сорвешь себе голос, — испуганно пролепетала она. — Не кричи на меня, пожалуйста. Ты же никогда на меня не кричал. Я же правда думала, что так будет лучше для всех. Я и тебе ее подливала. Только у тебя она шла как нужно. Мне было так завидно, — по бледным щекам потекли слезы. — Я тебя почти возненавидела из-за этого. Мне казалось, что ты крадешь мое бессмертие.       — Замолчи, — мужчина с усилием сглотнул подступивший к горлу комок, чувствуя как задыхается от захлестывающих его злобы и горечи. — Я не хочу все это выслушивать! Я… я просто хочу жить, черт бы вас всех побрал, неужели это настолько невыполнимо?!       Фиона резко отвернулась, закрыв руками лицо. Тонкие плечи ее тряслись в рыданиях — совсем как тогда, в школьные годы. Она вообще часто плакала. А Хельга… Хельга не плакала никогда. С того самого момента, как огонь уничтожил их с братом привычную жизнь, ее глаза ни разу не увлажнились. Эрик считал, что это защитная реакция и Лорас был полностью с ним согласен. А еще Хельга никогда ему не лгала, разве что ляпала что-то в эмоциональном порыве, но потом, успокоившись, так ни разу и не подтвердила свои слова, только жалась к нему изо всех сил и утыкалась холодным носом в основание шеи.       В воздухе закружилось темное серебро, пахнуло позднеосенним лесом, за спиной потянувшей к нему руки девушки возник двенадцатилетний Ян, а еще мать и бабушка София, и отец, и дедушка Персиваль, и тот странный улыбчивый аврор, прикрывший их в роковой Йоль перед коллегами ценой собственной жизни… Серебристый кокон опутывал его все сильнее, сильнее, сильнее…       …Первое, что Лорас увидел по приходу в себя — встревоженное девичье лицо, а первое, что услышал:       — Что ж ты делаешь-то, ирод окаянный?       Голос и лицо упорно не сочетались в сознании, как и то, что он лежит на диване возле очага, а места порезов обработаны и аккуратно перебинтованы. Он попытался сесть. Голова шла кругом, перед глазами плавали цветные пятна. Ягори отослала внучку прочь из комнаты и уселась на её место. Вид у нее был рассерженный, но за сердитостью ощущалась искренняя тревога. Это было… приятно. Хотя и неожиданно.       — Лежать, — властным жестом старая ведьма отправила его обратно на подушку. — Чем ты думал, позволь спросить? Я сказала малую долю, а не… вот столько мне было нужно, — она ткнула ему под нос небольшой плоский флакон из мутно-зеленого стекла. — А ты что устроил? Ты хоть понимаешь, что я тебя в последний момент успела вытащить с того света? Да еще и кровь твою отмывать! Балда!       — Вы сами поставили эту посудину на стол! — слова давались с трудом, но молчать он не собирался. — И нож. И ушли. И не дали никаких инструкций. Что я, по вашему, должен был подумать?       — Ты серьезно думаешь, что я провела бы столь ответственное дело вот так? Это Губитель Сердец, мой мальчик, это очень опасная вещь. Если бы духи не охраняли тебя, быть бы тебе мертвым, но на твое счастье кто-то любит тебя достаточно сильно, чтобы потратить свое желание с Дикой Охоты на то, чтобы ты возвращался живым, в какую бы задницу ты не влипнул бы.       Дальнейшие слова медленно плыли в рыжеватом сумраке комнаты, прокатываясь мимо разума.       …на твое счастье кто-то любит тебя достаточно сильно, чтобы потратить свое желание с Дикой Охоты на то, чтобы ты возвращался живым, в какую бы задницу ты не влипнул бы.       Однажды, через пару дней после Охоты, он спросил из любопытства — на что она потратила свое желание. Хельга поморщилась, заявив, что вот уже не первый год желает исключительно того, чтобы он убрался из ее жизни куда подальше. Не то, чтобы он ей поверил, но мысли о том, что она возможно не соврала, все равно проскакивали.       А теперь… теперь он лежал на диване в домике оборотня, с перевязанными руками и улыбался ничуть не уже, а то и шире, чем Лукас. Это стоило того.       Тысячу раз стоило.       Окрыленный, он попытался встать, чтобы пойти в замок, к ней, наплевав на слабость и головокружение, но был осажен волчицей. Ягори подкинула дров в камин. Рея принесла тарелку с дымящейся овсяной кашей, щедро посыпанной красными ягодами брусники.       — Утром пойдешь, — сообщила старуха непререкаемым тоном и поставила перед ним чашку с чаем. — Тебе нужно набраться сил. А заодно и обсудим кое-что. Потом, когда я сделаю то, что обещала. Рея присмотрит за тобой.       Сил на сопротивление больше не остается, поэтому он заставляет себя протянуть руку за овсянкой, которую ненавидел, и проглотить первую ложку. Горячая каша обжигает пищевод, вызывая слезы на глазах. Зато можно было морщиться, списывая все на эту горячесть, а не на свои вкусовые предпочтения.       Рея рассматривает его с неприкрытым любопытством. У нее темные волосы и глаза что жидкое серебро, она очень худенькая и диковатая — милый, запуганный ребенок, столкнувшийся с совсем не радужной стороной волшебного мира. А сколько их еще таких — сломанных судеб?       — Чего уставился? — бурчит девчонка, подбирая под себя ноги.       — Что такое Губитель Сердец?       — Это Ритуальный Атам. Он часто использовался в… ну знаешь, Черномагических Ритуалах, — она широко распахнула глаза и перешла на шепот. — Таких, с кровью. Естественно, он многое впитал в себя… Только очень сильный маг как моя бабушка может контролировать его волю. Поэтому она все время носит его с собой. Он постоянно просит крови и жертвы. Доедай овсянку, она вкусная. Сама готовила. И не кривись! Я бы тебя и на порог не пустила!       Она клонит голову на бок и становится похожей на воробья. Смешная девочка, хорошая. Красивая. Только вот магические токи в ней практически не раскрыты, а невысказанный вопрос, судя по всему, выписывается на лице, потому что она вдруг краснеет, бледнеет, но взгляда так и не отводит, наоборот — смотрит с вызовом.       — Да, маггл. И что ты теперь сделаешь?       — Ничего, — он пожимает плечами и отставляет тарелку в сторону. Рея буравит его суровым взглядом. Приходится брать кружку, в которую явно что-то добавили. Судя по запаху, впрочем — ничего опасного. — На кой ты мне сдалась-то вообще?       Маленькая волчица обиженно сопит и хмурит брови, стараясь казаться смелее и опаснее, чем на самом деле. Милое летнее дитя, брошенное кем-то прямо в самую зиму волшебного мира. Чистокровные утаивают знания, маггллорожденные приходят в мир волшебства, считая себя его хозяевами только на том основании, что они — волшебники. Регулус Блэк пытается что-то менять, но стереотипы слишком сильны в сердцах людей.       Старшекурсники в большинстве своем не понимают, для чего им магические традиции, придерживаясь мнения о том, что традиции изжили себя и их следует рубить с плеча. Хреновая позиция, но разве эти юные революционеры будут кого-то слушать?       Ведь волшебники, по их мнению — высшее звено эволюции, а они, магглорожденные, так и вовсе высшие из высших, потому что новаторы и революционеры.       Малолетние идиоты.       Они его раздражали.       За исключением периодически встречающихся исключений.       — Папа ужасно боялся, что я потеряю девственность, поэтому он говорил, что я никогда не буду нужна никому, кроме него. Бабушка говорит, что я нужна ей, и колонии, потому что мы — стая, — длинные волосы стекали по худеньким плечам. Она выглядела такой невероятно маленькой и беззащитной в своей футболке и флисовой юбке до колен. Ворот футболки съехал набок, выставляя напоказ круглое плечо. — Но иногда я думаю, что папе нужна была девственность, а бабушке — исключительно оборотничество. А знаешь, как я сюда попала? У меня впервые пришли дела. Папа почему-то считал, что они приходят только тогда, когда ты с кем-то… ну, ты понимаешь. Он пришел в ярость. Орал, что раз вырастил такую же дрянь, как моя мать, то продаст меня на панель, хоть какой-то прок будет. Я думаю, что на самом деле он этого бы не сделал, но в тот момент страх перевесил. Я схватила стоящую на столе статуэтку Фемиды, ударила его по голове, чтобы хоть как-то защититься и убежала. Блуждала где придется, пряталась от полиции, а на третий день побега меня укусили. Оказалось, что волки способны пробегать огромные расстояния. Так, на шестой месяц, я оказалась здесь, а бабушка меня нашла. Я ей благодарна, честное слово. Просто наверное мне хотелось бы больше теплых слов именно про меня.       — От меня-то ты чего хочешь?       — Ничего, — она заправила прядь волос за уши. — Чужакам исповедоваться гораздо проще. Ты уйдешь и унесешь мою тайну с собой, а мне стало легче. А взамен я сварила тебе овсянку. По моему, это вполне честный бартер, тебе не кажется?       — Угу, — его начинало клонить в сон. Рея, к счастью, не настаивала на продолжении разговора, поэтому у него вышло беспрепятственно сползти в лежащее положение и обнять подушку — так спокойнее, когда есть кто-то, кого можно обнять. Или что-то — на замену. — Скажешь когда она закончит.       «Хорошо», — хочет сказать девушка.       И не говорит, осторожно накрывая его пледом. Не то чтобы она прониклась к нему симпатией, но то, как он на нее смотрел…       В его глазах читалось сочувствие, а сочувствие на своем пути воспитанница волчьей королевы встречала не так уж часто. Даже бабушка зачастую больше заботилась о её внутреннем волке, чем о ней. Правда бабушка говорила, что они с волком это одно целое. Рея не могла в это поверить. Почему, если зверь — это ее второе я, от его появления всегда становится настолько больно, что унять это можно только разве что Волчьим Зельем?       Это было несправедливо.       Она не хотела подсаживаться на зелье. Она не хотела всю жизнь проводить в колонии (как индейская резервация, право слово). Она просто хотела жить. Иметь друзей, семью, ходить в школу. Путешествовать.       Бабушка говорила, что она может освоить магию, если захочет — на том уровне, что доступен для магглов, но Рея отказывалась, раз за разом. Магия искалечила ее жизнь и она ее ненавидела.       Если бы не тот оборотень — она скопила бы немного денег на нелегальной подработке, и махнула бы куда глаза глядят. А сейчас ничего этого не будет, потому что в стае полнолуния переживать легче.       Бабушка убирает остатки своего ритуала и тихо, почти беззвучно, зовет ее на кухню — пить чай, а в четвертом часу утра Рея просыпается от громкого и возмущенного:       — Да что ж ты будешь делать-то!       Верхней одежды и обуви чужака в прихожей нет, как нет и его самого. Диван еще самую чуточку теплый, а значит ушел не так давно, можно догнать, да только нужно ли?       — Ну что ж, все, что после полуночи — тоже утро, — говорит Ягори и недовольно поджимает губы. В ее руках — шоколадка и небольшой кусок пергамента с каллиграфическим «Спасибо». — Но перевязку же надо сделать, тонкости ритуальных последствий разъяснить, да и в долгу я у него — крови то сколько осталось. А кровь, девочка моя, не водица. Особенно такая.       — И что ты теперь будешь делать?       Гуляющий по дому сквозняк холодил босые ноги. Кот Персиваль, разбуженный суетой, терся о девчачьи щиколотки и требовательно мяукал — он желал назад, в теплую хозяйкину постель, в хозяйкины объятия.       — Ничего, — старуха со вздохом поставила блюдо с пирогами на стол и утащила один из них. — Темный Лорд собирает свое войско, и нет предела силе его и злу. Грядет ночь и тьма, которой нет конца. Она настанет, если люди не найдут в себе мужества сразиться с ним — люди, в чьих сердцах горит огонь. Битва наступит скорее, чем кажется, и все мы будем на ней. И вот тогда придет время расплаты, если поздно уже не будет.       Рея сердито нахмурилась и с громким стуком водрузила на огонь чайник.

***

      Первое, что увидел Ян, когда с трудом разлепил глаза — мирно сопящая Мирабелла. Ее одежда валялась разбросанной по всей комнате, как и его, что наводило на мысли весьма определенного характера.       Голова раскалывалась. Ян со стоном зарылся лицом в подушку. Итак, он вчера сходил на кладбище к Фионе, подрался с Лорасом, после чего Лорас же обработал ему раны и дал флягу с вином, посоветовав не слишком сильно ударяться в переживания, а потом они трансгрессировали в Хогсмид, где Тайлер за каким-то чертом отправился в лес, а Ян — в Кабанью Голову, где выпил огневиски. После паба он вернулся в Хогвартс…       А вот что случилось дальше он смутно помнил, помнил только завывавшую вьюгу и тепло женского тела, и то, что она, кажется, была девственницей.       Это был лютый, гребанный пиздец.       Потому что, хоть он и пользовался такими вот идиотками, на конкретно вот эту идиотку, ему, все-таки, было не все равно. Мира была… неплохой, в общем-то. Доброй, хоть и с тараканами. Она не заслуживала… подобного.       Лучше бы он замерз по дороге в школу. Блядская Британия. Блядские воспоминания. Блядский Лорас с его визитом на кладбище и вот этим отвратительным актом помощи. Ян не понимал, почему тот так сделал.       Он должен был его бросить. Бауэр бы так и поступил на его месте. К чему это блядское неуместное благородство, от проявления которого Ян почувствовал себя униженным?       Мира что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок. Она оказалась худее, чем виделась со стороны, да и грудь на ощупь тоже была не такой огромной как выглядела. А еще она просила его не предавать ее, что Ян и пообещал, захваченный процессом и алкоголем. Но он не мог этого выполнить, потому что не видел их как пару. Он вообще себя ни с кем как пару не видел, поэтому оделся и вышел как можно бесшумнее — чтобы не потревожить.       Коридоры были еще пустынны. Редкие студенты шмыгали туда-сюда. Замок постепенно просыпался. Барти Шедоу раскладывал по углам глупые сюрпризы-пугалки, вдохновлено распевая что-то из арсенала своих любимых исполнителей. Ян считал его идиотом, но сейчас нуждался в помощи.       — Антипохмельное есть?       — Подавись, — флегматично сообщил британец, выуживая заветный пузырек из кармана штанов в красную клетку. — С тебя галеон.       Немец предпочел не спорить и отдал требуемую сумму. Больше всего на свете он хотел забыть вчерашний день и даже пошел в сторону кабинета колдомедицины, но из-за дверей личных покоев доносились приглушенные деревом голоса, переговаривающиеся о своем и Ян внезапно почувствовал себя лишним.       Так же как и тогда, когда несколько недель назад случайно застал их в коридоре — Тайлер только-только вернулся с улицы, где сыпал словно перья из подушки мокрый снег, в коридоре не было никого и Фламмер, зайдя ему за спину, яростно ерошила обеими руками его черные лохмы надеясь заставить те сохнуть быстрее, а он улыбался как идиот и только запрокидывал голову назад, чтобы ей было удобнее.       Внутри что-то неприятно кольнуло, заставив резко выйти обратно в коридор. Только пролетев как на крыльях несколько лестничных пролетов, Ян внезапно осознал, что это странное чувство — банальная зависть.       Его никогда вот так никто не ждал. Впрочем, он и не стремился, ему было гораздо комфортнее одному, и даже когда его деда нашли мертвым (спецы уверяли, что он пал жертвой полунекромантского вудуистского ритуала, но Бауэр только рукой махнул) выдохнул скорее с облегчением — жилье теперь принадлежало только ему.       Это были его принципы, его ценности, а теперь все они словно разом потерялись только из-за случайно услышанного: «Ты когда-нибудь задумывался, что неплохо бы предупредить о том, что ты сваливаешь на всю ночь, а не срываться с места по велению левого ботинка словно гребанный локомотив? Мне то конечно наплевать, но…»       Локомотив. Что ж, этот случай с Мэй тоже подходил под понятие «локомотив». Это было до странного в новинку и Ян совершенно не представлял, что дальше. Жениться на ней? Завести семью, настругать человеческих личинок?       Это был его долг, но впервые в жизни Ян совершенно не хотел следовать долгу. Он был женат на своей работе, а потому решил сделать самую разумную вещь по его мнению, которую только вообще можно было сделать.       Подумать.