А что, если?..

      Ирме Блэк не спалось.       Ей приснился заснеженный лес, на одной из полян которого стояло гигантское деревянное колесо, украшенное гербами и символами, с мерным постукиванием крутящееся по часовой стрелке. И Лорас Тайлер, бледный как смерть, с окровавленными руками и упрямым выражением лица пытающийся повернуть ход движения в совершенно другую сторону.       — НЕТ! — закричала Ирма, кидаясь к нему, но поздно.       Раздался громкий, леденящий душу скрип и оглушающий треск. Колесо застопорилось, накренилось, а потом сошло со своей оси и покатилось в произвольном направлении, валя деревья и перемалывая все, что попадалось на его пути.       Первым, что пронеслось у ведьмы в уме, было: «Нет. Не может быть». Следом явилась вторая мысль: «Этого не должно было случиться». И третья: «Да помилуют нас боги, Лорас, что же ты наделал?»       За окном царили индиговые сумерки и снег валил так густо, что из-за него было плохо видно. Спящий Хогвартс уютно закутался в сугробы словно в пуховое одеяло.       Она сейчас тоже могла бы кутаться в одеяло, но сон ускользнул, а это значило, что лежать и пытаться заснуть отныне было бессмысленно, поэтому женщина свесила с кровати ноги, нащупав домашние туфли.       В комнате потрескивал догорающий камин, но Ирма чувствовала, что начинает замерзать. Она призвала шерстяную шаль, закуталась так плотно, как могла и торопливо подожгла лежащую на прикроватной тумбочке сигару — табачный дым с вишневым привкусом здорово успокаивал расшалившиеся нервы.       — Это просто сон, — сказала она в пустоту, разжигая камин. — Кикимер! Подогрей мне вина, да поживее!       И все-таки это был не просто сон — как бы она не старалась уверить себя в обратном.       Чистокровные, магглорожденные, Пожиратели — все они не более, чем спицы в колесе. Ирма знала это совершенно точно. Как знала и то, что все циклично — сначала одни на вершине, потом другие на вершине, они вращаются и дробят тех, кто на земле.       Том Риддл планировал остановить колесо. Лорас Тайлер в ее сне пошел еще дальше — он просто… сломал его. Теперь оно неслось по спонтанной траектории и не было никого, кто мог бы остановить его и вернуть на место. И все они были спицами внутри него, беспомощными и обреченными на неизвестность.       Нужно было устранять мальчишку раньше — пока была возможность сделать это без ощутимых последствий. Но теперь, когда даже витающие в воздухе энергии враз изменили свое течение, она ничего не могла сделать.       Она чувствовала — тучи, медленно подползающие к горизонту, резко сгустились и почти полностью закрыли небо — только в центре оставалось свободное, голубое пространство, но и ему скоро должен придти конец. Тьма подступала и любые способные руки становились невероятно важны.       Ирма признавала — Лорас был сильным боевиком. И медиком. При всем желании она не могла теперь найти ему полноценную замену — битва могла грянуть в любой момент и (больше) не было уверенности, что они одержат победу.       Ведьма протянула руку к картам, но передумала — сердце захлебывалось от страха и билось какими-то скачками. Впервые в жизни ей было настолько страшно. Она все еще слышала этот скрип — так отчетливо, как если бы до сих пор стояла около колеса.       Даже наступившей беременности, которой так радовался ее муж, она испугалась меньше, а ничего страшнее этих девяти месяцев и их исхода в ее жизни не было — ни в первый раз, ни во второй (о, с какой радостью она избавилась бы от второй, если бы Поллукс не узнал раньше. Поллукс, так мечтавший о втором сыне и так разочаровавшийся, когда на свет вместо этого появилась дочка — крошечная, голосистая, с огромными черными глазищами).       Ирма не сдержала усмешку — из Вальпурги так и не выросло ничего путного — тихая, неласковая девочка превратилась со временем в помешанную на правилах истеричку, которая неожиданно расцвела во время войны, но потом снова деградировала в типичную женщину старшего возраста с уникальной способностью разводить много пафоса из ничего; но и Альфард, который всегда был вздорным, неуправляемым мальчишкой, оказался ничуть не лучше.       Строго говоря, надежд урожденной Крэбб не оправдывал никто. Разве что Альциона оказалась небезнадежна, да из Веги мог получиться толк. Был еще Поллукс, но Поллукс был мужчиной, а мужчин Ирма презирала.       Заносчивые, самовлюбленные существа превозносящие себя только из-за наличия вытянутого стручка и пары шаров между ног. Их следовало давить, ломать их внутренний стержень еще в зародыше, чтобы не путались под ногами. Так говорила ей леди Лисандра, настойчиво вытесняя из сознания невестки сидящие в подкорке мечты о сильном и смелом рыцаре, на плечо которого всегда можно опереться и который всегда поддержит и защитит.       — Сильные будут ласковы только когда ты покорна и когда им выгодно, — говорила свекровь и аметистовый перстень на ее пальце загадочно мерцал фиолетовыми искрами. — Нет, милая, нет никакой любви, все это сказочки для того, чтобы контролировать нас и руководить нами. Открытая ненависть не сработала, Эпоха Костров не сломала нас и они стали умнее. Не дай себя обмануть. Отплати им той же монетой. Дави их, уничтожай, используй, ломай на части. И никогда, никогда не доверяй свое сердце ни одному из них, потому что это — путь в клетку.       Клетка.       Это была та главная причина, по которой старая ведьма желала смести Лораса Тайлера с лица земли. Чем дальше, тем больше он загонял Хельгу в клетку, а та даже не пыталась сопротивляться, теряя гордость, независимость, самодостаточность — все то, что делало девушек самими собой, а не обезличенными приложениями к своим спутникам.       Хельга нравилась Ирме. С того самого момента, когда она увидела ее впервые — босоногую шмакодявку в испачканном желтом платьице и с ярким огнем в глазах. Именно в тот момент леди Блэк поняла, что случилась какая-то чудовищная ошибка, потому что эта девочка, полная тепла и жизни, должна была быть ее дочерью, а вовсе не Вальпурга. Если бы Шэди разрешила, то она забрала бы малышку еще тогда, но Шэди сказала нет и Ирме оставалось только завоевывать любовь историями о путешествиях и дорогими подарками, но миссия оказалась провалена — годы шли, а девушка так и не начала считать ее своей матерью. Разочаровавшись в обычных методах Ирма вспомнила про Спарту и Безупречных, решив, что после ломки Фламмер уж точно будет принадлежать ей и любить только ее. Она почти достигла успеха. Достигла бы, не вмешайся Лорас со свойственным ему упрямством.       Но он вмешался, и теперь Хельга снова ускользала, но на этот раз все было куда страшнее — та девочка, к ногам которой женщина была готова кинуть все свое имущество и состояние, наплевав на законных наследников, обезличивалась, предпочитая свободе рабское положение. Ирма видела это много раз — как только девушка говорила своему избраннику «да», все сокрытые до поры до времени цепи являли себя и впивались в нежную кожу, уродуя до неузнаваемости, а стальные капканы, притворяющиеся овечками, крепко сжимали ощерившиеся зубами челюсти.       И хотя порой попадались такие проржавевшие капканы как ее собственный муж, Ирма не строила иллюзий — она достаточно знала Тайлера, чтобы чувствовать стальной внутренний стержень и мощный поток мужской энергии — властной, решительной, подавляющей, сносящей с ног словно неуправляемый локомотив. И хотя Ирма не подавала виду, эта энергия пугала ее.       Ее в принципе пугали неполоманные мужчины — уроки леди Лисандры крепко осели в памяти, неизменно подкрепляясь примерами большей части чистокровных (да и маггловских, пожалуй, тоже) семей, где женщины неизменно занимали нишу ничего не значащего существа.       Она не хотела для Хельги такой судьбы. И ни для кого из своих внучек не хотела, но большинство из них не желали ее слушать, заставляя сокрушенно качать головой и строить предположения о том, как лучше вдолбить им в голову ее правоту, не выдавая при этом своего прямого участия в убеждениях.       Кикимер принес очередную чашу подогретого вина. Ирма побарабанила пальцами по столу и сделала еще одну затяжку. Страх отступил также внезапно, как и нахлынул, а вместе с ним пришла идея.       Да, тучи сгустились и каждые руки важны, но ведь ничего не мешает ей разыграть так называемую «жертву качества», не так ли? С момента возвращения Долохова из ставки Риддла они лишились ценного источника информации, а заодно и усилили паранойю лидера Пожирателей. А вот если заслать к нему иностранного шпиона, на первый взгляд с Блэками никак не связанного, и не просто заслать, а с «подарочком», то это обеспечит им несколько козырей в рукаве.       Ян Бауэр прекрасно подходил для этой роли — из своих источников она знала, что в школе его не любят, а еще — что он владеет легилеменцией. И если он принесет с собой в качестве жертвы такого одаренного мага как Лорас, а еще лучше — предаст на месте, это обеспечит ему уровень доверия от обитателей ставки. Тем более, что у этих двоих явно были какие-то свои давние терки.       В конце концов, полноценная замена не так важна, а для победы всем приходится чем-то жертвовать. Ради общего блага.

***

      Мирабелла Мэй совершенно не понимала, как так случилось.       Несмотря на легкомысленное внешнее поведение, она всегда держала свою жизнь, особенно личную, под своим полным контролем — смотреть можно, трогать нельзя. Особенно, не прояснив отношения путем длительного разговора. И совершенно не понимала, в какой момент после того, как она пришла к Бауэру поговорить, все пошло совершенно не так, как должно было пойти.       У нее не было опыта, но она прекрасно понимала, что он хорош, потому что вся эта ночь прошла в странной смеси боли и удовольствия, в равном соотношении обоих этих пунктов. Физической боли она не боялась — ну подумаешь, походит какое-то время слегка в раскоряку, ну и что? А вот морально…       Когда Ян ночью обещал не бросать ее — она ему верила. Когда утром она проснулась абсолютно счастливая, в пустой постели, она подумала, что он просто ушел по своим делам и обязательно вернется…       Ян не вернулся. Ни вечером, ни на утро, ни следующим вечером. И если поначалу Мира пыталась уверить себя, что он просто очень сильно занят, то на следующее утро, стоя у одного из школьных окон и смотря на расшалившийся снегопад, явно намеревавшийся утопить улицу в снегу, американка ясно и четко поняла: он не вернется.       Она продолбала свою розу за какие-то ебанные моральные гроши. Нет, даже не за гроши. Даром. Она чувствовала себя так, словно ее выжгли изнутри. Словно в огромной, тускло освещенной комнате перегорела последняя лампочка.       Мира медленно выдохнула, выравнивая дыхание. Облачко пара вырвалось изо рта и моментально растаяло в холодном январском воздухе. Конечно, она продолжать цепляться за ту версию, что ему не все равно. Что он просто закопался в своих делах.       Вот только проблема была в том, что Ян Бауэр продолжал жить своей обычной жизнью, просто начал напрочь игнорировать ее существование. Бегать за ним, окончательно уничтожая остатки самоуважения и гордость — единственное, что еще держало ее на плаву, Мирабелла не собиралась.       Плакать она тоже не собиралась — как бы больно ей сейчас не было, Ян Бауэр не стоил ни единой ее слезинки. Вместо этого она снова сделала шумный вдох и медленный выдох, сжав руки в кулаки — она уже попыталась найти утешение в кабинете у Хельги, но та сказала только:       — Всем плевать на твою боль. Встала, показала всем средний палец и пошла дальше, если не хочешь, чтобы тебя, еще живую, разорвали на куски.       А потом извинилась, выпроводила ее наружу и закрыла перед носом дверь, аргументировав это тем, что ей нужно смотаться в Дикий лес.       Это было обидно, но не смертельно — самое главное, что Фламмер могла сказать она сказала в самом начале, подтвердив теорию о том, что доверять можно исключительно самой себе. Ну и еще своим лучшим подругам, оставшимся в Америке, которые всегда относились к ней с трепетом и любовью. Кажется, единственные во всем этом огромном и странном мире.       Мира вздохнула еще раз и направилась в их с Тиной комнату, где застала сестру, смущенную и разъяренную — сочетание, которое тихая, классическая «хорошая девочка» Порпентина, на ее памяти демонстрировала впервые.       — Что случилось?       — Этот грязный ублюдок… — Тина едва не задохнулась от возмущения. — Никаких правил приличия! Манер! Элементарной воспитанности!       Это было что-то новое.       — Тина?       — Барти Шэдоу! — рявкнула сестра таким тоном, как будто это все объясняло. Она с разбегу запрыгнула на кровать и спрятала пылающее лицо в складках прохладной подушки.       — Он тебя поцеловал, что ли?       Вообще-то Мира спросила это смеха ради — право слово, ну кому придет в голову поцеловать такую девчонку как ее старшая сестра — вечно строгую и зажатую? Но отрицания не последовало и девушка начала подозревать, что кажется, сама того не зная, попала в яблочко.       — Тина? Серьезно? Ты серьезно?! Но как…       — О, мне просто заявили, что я вечно слишком напряжена и нужен кто-то, кто помог бы мне расслабиться! — взвизгнула пострадавшая словно кошка, чей хвост неожиданно оказался прищемлен дверью. — А потом взял и чмокнул в щеку! Я даже не успела понять, что происходит! И в этом нет ничего смешного, Мира! — кажется, Тина пребывала на грани истерики.       Мира хохотала как проклятая, будучи совершенно не в силах остановиться. Барти Шэдоу целующий в щечку ее сестру — ну что может быть смешнее этого? Только Ян, трахнувший ее по пьяни, а потом галопом сваливший в закат, точнее в рассвет.       Весь этот год в Хогвартсе был сплошным театром абсурда — его обитатели словно с ума посходили. Казалось бы — на пороге война, а разговоры и помыслы совершенно не об этом.       У большей части населения школы одна любовь на уме, а ведь перед боем нужно держать голову незамутненной, и она старалась, правда старалась. Кто же знал-то…       — Кстати, а что у вас с Яном? Ты недавно не пришла ночевать и я подумала…       Мира со стоном откинулась назад на кровать и закуталась в одеяло. Теперь она была в домике и никто, никто не мог ее из него достать.

***

      Катерина ни секунды не сомневалась, что эта школа сошла с ума.       Все началось с того, что ей приснился сон. Очень странный сон, где старинное колесо неслось по лесу и не было никакой возможности остановить его. Она попыталась было сбежать, но ничего не вышло — оно неизменно неслось прямо на нее и в тот момент, когда его махина почти перемолола ей хребет, Катерина закричала, проснулась и с тоской подумала о том, что зря она отказалась от отдельных апартаментов, полагающихся старосте. Да, среди девчонок было уютно и привычно, но она же тогда не знала, что ее личная жизнь заложит очередной вираж.       Очень странный вираж, потому что Эрик, при всем своем кажущемся спокойствии, в отношениях оказался гораздо осторожнее и медлительнее ее самой. Это здорово раздражало (черт возьми, ей осталось совсем немного, так какого черта?), но чувство безопасности, которое он неизменно дарил ей, перевешивало.       Сам Эрик свою нерешительность обосновывал дурным примером перед глазами и крайним нежеланием скатиться во что-то подобное, а это значило, что им пока лучше не нырять в свои чувства с головой, если, конечно, она не хочет впустить в свою жизнь неуправляемую бурю.       Бурь Катерина не захотела — она наслаждалась тем, каким спокойным и практически без потрясений и событий получался этот год, хоть и понимала, что все это — пауза перед грядущей волной разрушений и смертей. Наверное, ей стоило бояться этого, но она слишком устала, предпочитая просто жить.       Зато вот у окружающих все кипело ключом — Барти впервые проявил интерес к девушке, чем здорово удивил и совсем немножечко заставил ревновать Тонкс; Сьюзен крутила с Тео, Ханна почти официально гуляла с Невиллом; а вот Блейз разошелся с Дафной, переключив свое внимание на Панси Паркинсон, которая, неожиданно для всех, стала девушкой Джорджа Уизли. И это если не считать Рона и Гермионы, Драко и Джинни, Синистры и Фреда, и даже ее самой, и всех тех, о ком она не знала, или знала, но воспринимала их отношения как нечто само собой разумеющееся.       Наверное, это было даже хорошо — всегда легче противостоять врагу имея в сердце то, что следует защищать. А еще лучше — кого-то. Не абстрактного, а конкретного, будь это мать или отец, бабушки, дедушка, братья и сестры, друзья или любимый человек.       Катерина знала это как никто другой — она повидала в жизни достаточно дерьма, чтобы проследить закономерность — ни одна из ее побед никогда не была только ее. Рядом всегда были близкие люди. Просто каждый из них, и она тоже, делал то, что мог, а когда понимал, что его ресурсы иссякали — передавал дело другим или черпал в них поддержку. Что с Квиррелом, что в Тайной Комнате, что на Турнире, что в поезде. Наверное, именно это и делало их победителями, пусть даже цена победы была порой непомерно высока.       Дафна смеялась и говорила, что в ее лучшей подруге живет реинкарнация греческого философа. Гермиона просто улыбалась и поднимала повыше воротник форменной блузки, пряча старательно замазанный, но все равно проглядывающий засос.       Джинни ничего не говорила, только сердито хмурилась — Драко никак не желал переводить их отношения во что-то менее платоническое, смущаясь и деревенея, и ее это огорчало. Впрочем, Уизли не унывала, пообещав дожать излишне скромного ухажера аккурат к наступлению Имболка.       А сама Поттер внезапно осознала, что за чередой уроков, свиданий и дружеских посиделок она забыла про еще один невероятно важный для факультета фактор.       Про квиддич.