В потёмках холодного безразличия

      Время. Оно текло с удивительной медлительностью здесь, в месте, где царили глухое неотвратимое отчуждение, одиночество и боль. Где мирно плавали образы прошлого и настоящего, постепенно погружаясь в пучину забвения, поэтому будущее проглядывалось столь туманно.       Пространство, искажённое мазками сюрреалистических линий, казалось одновременно ничем и всем на свете. И в этом пространстве, закованная в кандалы сожалений и обид, душа неотвратимо угасала. Проблески проясняющегося сознания улавливались всё реже.       Нутро практически поверженной души пожирали черви: они копошились, вгрызались в нежную плоть, лениво и небрежно продвигаясь к сердцевине. Когда-то их яростные, ненасытные клацанья в борьбе за лакомый кусок были слышны за пределами своеобразной темницы, а сейчас они не торопились, смакуя драгоценный деликатес.       Черви, созданные из яда предательств, вонзились глубоко — сознанию стоило немалых усилий, чтобы вновь открыться. Жертве мечталось о бесконечной темноте. Однако ослабленная душа ещё удерживалась тонким флёром неопределяемого чуждого аромата, в котором угадывались нотки чистой надежды и непреодолимого отчаяния.       Вдруг картинки всколыхнулись, задорно замерцали, замелькали, заплясали калейдоскопом иллюзий и обрели вес.       Прошли те времена, когда живот скручивало от голода, а на обед предлагалось съесть лишь чёрствый хлеб да испить простую воду из-под крана, но за всё количество утекших дней не было ни одного, когда бы он не думал о благополучии семьи. Зарабатывая на пропитание непосильным трудом с тех самых пор, как попал под сокращения и, не выдержав череды сыплющихся друг за другом неудач, запил отец, четырнадцатилетний подросток чуть не бросил учёбу. Его спасли. И хотя полностью не удавалось избежать ночных подработок, он старался усерднее учиться ради того, кого никак не ожидал увидеть в роли спасителя: строгий преподаватель биологии не нравился ему со средних классов.       В двадцать восемь бизнес потихоньку встал на ноги. Конечно, плавать среди акул было ещё рано, но обеспечить семью он уже мог. Лёг на лечение отец, папе стало не нужно работать в две смены, а брат ходил в престижную академию. Он же с облегчением брал отпуска, чего долгое время не позволялось.       Знакомство с омегой вышло спонтанным и несколько нелепым. Оба опоздали на сеанс кино, поэтому их места заняли более наглые киноманы. Не желая устраивать сцену вовсю наслаждающимся просмотром фильма зрителям, они уступили и сели на последние ряды. Рядом.       Встреча с родителями должна была показать серьёзность его намерений, однако случился скандал. Не понравился семье ни омега, ни его профессия. Папа выступил категорически. Отец, который после лечения чувствовал вину перед супругом и детьми и ощущал, что не имел права голоса после проявления слабости, хмуро помалкивал. А брат лишь ехидно улыбался.       На следующий день папа заговорил с ним, пытаясь образумить:       — Не смей полагаться на любовь! Сынок, слышишь? Жизнь циклична. Я твоего отца тоже любил, и ни к чему хорошему это не привело. Мысли и действуй рационально. Этот омега хоть что-то умеет, кроме как весь день торчать за книжками? Нет. Наверняка на деньги падок, вот и прицепился к тебе, мёдом намазанному.       — Он не такой.       — Твой отец тоже не пил до поры до времени! Жизненные неурядицы раскроют истинное лицо твоего омеги, да поздно будет.       — Тогда просто разведусь с ним.       — Ага, и он оттяпает у тебя, глупца, половину имущества, а ещё, возможно, придётся детям алименты выплачивать. Ты обанкротишься, и мы все снова окажемся без гроша. Хочешь отношений — найди себе бету. Хоть какая-то поддержка на старости лет, да и не будешь обманут.       — Но я хочу детей...       — Детей?! Дети неблагодарные и непослушные. Зачем они тебе? Только нервы мотать.       Однако доводы папы не возымели должного эффекта. Через год он уже готовился вступить в брак с омегой. Планировалось, что скромную свадьбу засвидетельствуют лишь родные обоих. Им не хотелось помпезности и лишнего шума.       Именно этот счастливый момент выбрали конкуренты, чтобы действовать исподтишка. Уже некоторое время его бизнес терял выгодные контракты, а заказчиков чересчур быстро перехватывали другие компании. Крота, злонамеренно сливающего информацию, не удавалось поймать на месте, и пришлось с тяжёлым сердцем начать искать в семье.       Он работал в офисе, когда сообщением с неизвестного номера прислали несколько фотографий и видео. Хорошо, что в офисе, а не дома, как задумывал утром. Горячие эмоции поостыли, а холодный ум прикидывал дальнейшие шаги. Первым делом он приказал своим безопасникам выяснить, с какого номера отправлено это донесение. Было бы крайне неправильно, основываясь лишь на вырванных из контекста сведениях анонима, обвинять в измене человека, с которым рассчитывал жить в мире и согласии и мечтал воспитывать детей. В кои-то веки он решил мыслить так, как учил папа. Рационально.       Домой добрался раньше намеченного времени и застал рыдающего омегу, собирающего немногочисленные пожитки в чемодан. Оказалось, того шантажировали. За сокрытие факта измены ничего не помнящему омеге надлежало передать кому-то ценные бумаги, хранящиеся в домашним сейфе. Сегодня был последний день срока.       А он, дурак, нервозность омеги воспринимал как нечто само собой разумеющееся перед церемонией венчания.       Определить абонента не получилось. Зато, когда шерстили семью, неожиданно вскрылись любопытные материалы.       — Где? — он метался по квартире родителей словно дикий зверь, рыскающий в поисках единственной цели.       — Боже, что происходит? Что ты ищешь, кого?       — Папа, ты знаешь, где сейчас брат? Ты знаешь, что натворил ваш сын?       — От тебя исходит столько шума и беспорядка! Может, перестанешь оставлять меня в догадках да мельтешить перед глазами? Твой брат, вообще-то, учится.       Ах, если бы негодник действительно находился в Академии. Но того там не оказалось, когда он, желавший без вмешательства родителей выяснить, что к чему, подъехал к учебному заведению. Не вышло. Что же, пусть пеняет на себя.       — Брат чуть не разрушил всё. Понимаешь, папа? Мой бизнес. Мою личную жизнь. Всё.       — Сын. Твой брат? Ты что-то не так понял.       — Телефон брата взломали и нашли много контактов и сообщений. Он даже не шифровался, папа. А ещё там были фотографии...       — Какие ещё фотографии? Сынок? Ты о чём? Что это всё значит?!       — Успокойся, папочка. Дыши. Прости меня, я не хотел тебя волновать.       — Думаешь, я не выдержу? Говори.       И он рассказал всё как на духу, пожалев об этом при окончании. Пришлось вызывать скорую и молиться, что обойдётся. Обошлось, даже необходимости в госпитализации не возникло. Напичканный таблетками папа спал и не пробудился от слишком громкого смеха младшего сына, соизволившего-таки прийти домой во втором часу ночи. Пьяный. Через тонкую стенку послышалось тихое недовольное ворчание дежурившего у кровати папы отца, тут же сменившееся на обречённым вдохом. Наверное, корил себя за такое же поведение в прошлом.       — Па, я вер-ик-нулся! Прости, что поздно, ик. У друга днюха, не мог же я с ним не от-празд-но-вать!       — Похвально, ты ещё не всю совесть растерял.       — Чего припёрся? — казалось, вмиг протрезвел брат, в глазах которого полыхала ничем не прикрытая злоба.       Он кивнул на столик между ними, указывая на планшет.       — Твоих рук дело? — брата с усмешкой скользнул взглядом по экрану. — Вздумал меня предать? Что-нибудь этим добился?       — А как ещё мне себя вести, чтобы понравиться твоим конкурентам? Вот, кстати, подарочек к свадьбе, — братик открыл брошенный на пол рюкзак, доставая оттуда измятую по краям папку.       Пролистав бумаги, показавшиеся в этой ситуации просто жестокой насмешкой, он долго смотрел в лицо напротив, не в силах поверить собственным глазам.       — Мой будущий супруг, вероятно, ощущающий себя изменником, боится любого решения, которое я приму. В офисе, где неделями гудит от напряжения, мои работники теперь видят подвох в каждой тени. А наш папа, едва не переживший сердечный приступ, сейчас восстанавливается после осмотра врача. И всё это ради чего? Ради твоих грязных интриг?!       Во время справедливых высказываний только упоминание родителя смогло пробить воздвигнутую братом стену презрительного равнодушия.       — О, сразу прибежал к папочке жаловаться? Братец совсем не изменился.       Он, поглощённый праведным гневом, не заметил, как приблизился и схватил мелкого недоумка за грудки. Терпение было на исходе. В усмешке брата читалась неприкрытая лютая неприязнь. Прям плескалась через край. Какое его действие могло привести к подобному результату? Что заставило младшего братишку завершить так, а не иначе?.. Как бы ни старался, понимание ускользало от нелепого старшего.       Стоило хорошенько встряхнуть брата, чтобы вытрясти из него всю подноготную, но как только он собирался приступить к задуманному, дверь в комнату родителей распахнулась.       — Прекратите немедленно!       Голос папы встревоженным ульем жужжал эхом, когда он пролетал зимнюю магистраль. Всё бы ничего, да одна крохотная деталь не давала покоя: как бы он ни старался снизить скорость, тормоза не отвечали требованиям опытного владельца. Система автомобиля сбоила. Оставалось молиться, чтобы от него уцелело как можно больше в надежде исцелиться быстрее.       Однако всем планам пришёл конец, когда впереди замаячила и тут же замерла испуганным зверьком хрупкая фигура человека. За доли ничтожных секунд он просчитал, что, если машина, не обращая внимания на препятствия, совершит манёвр вправо, шансы на спасение у водителя увеличатся. Позади одинокой фигурки как раз вполне отчётливо виднелся внушительный снежный занос. Только вот...       Он резко свернул влево с намерением избежать столкновения. Однако ему не повезло. Автомобиль, подобно железному монстру, не пощадил своего пассажира: он снова и снова кувыркался в воздухе, ударяясь о землю, а подушка безопасности, приняв на себя первые удары, сдулась и вышла из строя. Всё же сэкономить на собственной безопасности, в первую очередь заботясь о благополучии семьи, оказалоась недальновидной затеей.       Ставя в приоритет семью, ты рискуешь потерять себя; ставя в приоритет себя, ты рискуешь потерять семью. Казалось, он нашёл золотую середину, счастливо живя в мыльным пузыре. Однако на плаву удержаться не получилось, и всё закончилось, не успев толком начаться. Счастье походило на зыбучие пески: затягивает, а потом хоп — и тебя нет.       Вокруг витал тошнотворный запах крови. В груди что-то кольнуло, и дышать стало совсем тяжело. Вес собственного тела ощущался свинцовой ношей. Попытки дотянуться до кнопки вызова спасателей провалились — руки совершенно не слушались, а ног он не чувствовал вообще; их крепко прижало или с позвоночником беда — уже не имело никакой разницы. Жизнь утекала из него порциями заструившейся крови. Необратимо.       — О Боже мой! О-о, Боже мой! — послышалось снаружи расплюснутой металлической конструкции. И через разбитые стёкла перед расплывающимся взором возник силуэт молодого омеги, телефон в руке которого мелко дрожал. — Я... Я неотло-о-ожку уже в-вызвал, вы там держитесь. Не засып...       — С тобой всё в порядке? — он не знал, откуда взялись силы медленно-медленно проговаривать слова, что слышались лишь чудом. Незнакомец отчего-то застыл и какое-то время никак не реагировал. С каждым мгновением усиливалась боль, и удерживать сознание становилось всё сложнее, но ожидание ответа представлялось чем-то глубоко важным, даже в некотором роде необходимым. Потому кивок омеги сопровождался тихим вдохом облегчения с его стороны. — Это хорошо. Очень хорошо. Будь счастлив...       Встреча с предначертанным всегда представлялась ему непостижимым и невозможным событием. И вот, перед самой смертью, Бог даровал ничтожному человеку вкусить аромат истинной пары. Он с улыбкой отправился в темноту.       Рябь искажённого пространства притихла, будто поверхность водного озера снова стала зеркальной. Ещё немного — и картинки воспоминаний угаснут навечно, некоторые из них уже осыпались пеплом. Но пока жива надежда, они снова и снова будут пытаться пробудить то, что ещё существовало.

***

      Единственный приличный ресторан во всём городе встретил их теплым светом хрустальных люстр и едва слышным переливом фортепиано. Мирнов поправлял салфетку на коленях, пока официант расставлял фужеры с водой. Валентин сделал глоток кофе из хрупкой маленькой чашечки, чтобы собраться с мыслями. Пять лет переговоров, нареканий, отказов… И теперь перед ним сидел человек в идеально сшитом костюме, чьи пальцы с безупречным маникюром перебирали страницы презентации.       — Господин Добронравов, — Мирнов закрыл папку, отодвинув тарелку с тирамису. — Ваш проект… «Ветерок жизни». Широкие лестницы с голосовым управлением для ориентации, сенсорные зоны для комфортного перемещения, дома с автоматизированной мебелью. Интересно. Но зачем столько вложений в пандусы? Они же съедят треть бюджета.       Валентин почувствовал, как вспотела ладонь, сжимающая вилку.       — Потому что стандартные пандусы под углом сорок пять градусов — это насмешка над комфортом, — он начертил в воздухе воображаемую линию. — Наши пандусы — пологие, с подогревом против гололёда и антискользящим покрытием. Люди с ограниченными возможностями здоровья не должны чувствовать себя ограниченными в своих передвижениях.       Мирнов кивнул, доставая из портфеля контракт.       — И вы уверены, что муниципалитет одобрит зонирование под парковку? Шестьсот мест — это…       — Жизненно необходимо, — перебил Валентин. — В городе двадцать процентов малоподвижных граждан, а адаптированных мест для парковки — меньше сотни. А сколько их во всём королевстве?..       — Что же, проект очень масштабный: задействована городская инфраструктура, учтены расходы закупок больших участков земли и целых деревень под строительство или модернизацию. Вы предусмотрели даже зоны для собак-поводырей с автоматической подачей воды — думаю, они уместны в лесопарках. Но... Если мы подпишем этот контракт и положим начало подобному инициативному замыслу, не загонят ли нас в угол? Не изолируем ли себя и этих и так натерпевшихся людей ещё больше от общества — да, иногда злого и беспринципного, но так необходимого для каждого?       Мирнов замер, его пальцы зацепились за угол контракта, будто пытаясь найти опору в цифрах и пунктах. Фортепианная мелодия за окном внезапно оборвалась, оставив в воздухе тягучее молчание. Валентин почувствовал, как капли пота скатились по виску, но не смахнул их — боялся, что любое движение выдаст дрожь.       — Вы говорите об изоляции, — он медленно поставил чашку на блюдце, чтобы звон фарфора не перебил слова, — но разве нынешние лестницы без пандусов — не стены? Стены, которые мы сами возвели, даже не заметив.       Мирнов приподнял бровь, словно впервые рассматривал собеседника не как просителя, а как оппонента.       — Интересная метафора, господин Добронравов. Но стены можно снести. А если мы построим новые, пусть даже из благих намерений, кто даст гарантию, что они не станут выше прежних?       За соседним столиком рассмеялся омега в жемчужном ожерелье, и Валентин невольно вздрогнул. Его смех звучал как укор — будто сама эта роскошь насмехалась над попытками вписать в неё тех, кого здесь никогда не ждали.       — Гарантий нет, — признал он, глядя в глаза Мирнову. — Но если мы не попробуем, то навсегда останемся в мире, где двадцать процентов населения вынуждены жить запертыми в четырёх стенах. Или вы считаете, что это справедливая цена за стабильность?       Мирнов потянулся к бокалу с водой, но не стал пить — лишь провёл пальцем по краю, оставляя мокрый след.       — Справедливость — понятие дорогое, — пробормотал он. — Муниципалитет сократил финансирование школ, чтобы отремонтировать мост. Вы предлагаете выбрать между детьми и инвалидами.       — Я предлагаю перестать делить людей на категории! — Валентин вскинул руку, чуть не задев официанта с подносом. — Эти пандусы, парковки, сенсорные зоны — они не только для «них». Они для матерей с колясками, стариков с тростями, курьеров с тележками. Вы называете это изоляцией, а я вижу — освобождение для всех.       Внезапно из-за штор прорвался луч закатного солнца, осветив папку с проектом. На обложке, где раньше был лишь логотип «Ветерка жизни», теперь проступил силуэт человека на коляске, поднимающегося по пологой рампе к горизонту. Мирнов моргнул, словно изображение возникло только что.       — Шестьсот мест… — он потёр переносицу, внезапно уставший. — Ладно. Допустим, я рискну. Но если муниципалитет откажет в зонировании…       — Тогда мы найдём другие земли. Переулки, пустыри, заброшенные фабрики, — Валентин выдохнул, осознавая, что перешёл на «мы». — Город — это не только центр с вашими хрустальными люстрами.       Мирнов неожиданно усмехнулся.       — Знаете, двадцать лет назад мой муж проектировал этот ресторан. Тогда мэр требовал убрать пандус у входа — мол, «испортит вид», — Валентину передали контракт. — Его построили тайком, ночью. А утром уже было поздно спорить.       Валентин расслабил плечи, впервые за вечер заметив, что фортепиано снова заиграло — теперь это была мелодия с упрямым, настойчивым ритмом.       — Значит, вы верите, что можно изменить правила?       — Нет, — Мирнов нехарактерно лукаво подмигнул. — Но я верю, что иногда… надо просто начать.       Внезапно из кармана пиджака раздалось оглушительное «Кукареку!». Посетители за соседним столиком вздрогнули, а пожилая пара язвительно цокнула языками. Валентин, покраснев, схватил телефон:       — Простите, это мой заместитель... Чрезвычайное…       Он отошел к витражному окну, оставив Мирнова разглядывать макет комплекса на планшете. Тот улыбнулся, заметив деталь: каждый балкон был оборудован подъёмником для колясок, а спортивный комплекс — бассейном с гидроподдержкой.       — Извините, — Валентин вернулся, бледный, но собранный, сминая салфетку. — Там… возникли некоторые неотложные дела. Я вынужден вас покинуть.       — Надеюсь, ничего серьёзного, — обеспокоились произошедшим. — В любом случае, ознакомьтесь с контрактом и дайте знать, если понадобится помощь.       — Всенепременно, — быстрым шагом направляясь в сторону входа, промолвил Валентин.       Мирнов откинулся на спинку стула, наблюдая, как официант подносит счёт в кожаном футляре.

***

      Кафешка находилась за пределами основных часто посещаемых заведений их провинциального городка, и Арслан сильно сомневался в её рентабельности. Хотя, если верить никитиным словам, по ночам сюда выдвигалась вся молодёжь из близлежащих районов. Оказавшись здесь, он понял, что привлекало Никиту и других молодых людей: местечко получше — уютнее, живописнее, тише — вряд ли удалось бы сыскать в суматошном центре города. И Арслана приятно удивило совпадение с его предпочтениями — он-то думал, что придётся тыкаться по неблагоустроенным закоулкам, где его найдут очень не скоро, если ему приспичит помереть от переполняющего всё естество волнения. А волноваться было о чём — не каждый день его знакомили с друзьями потенциального наречённого.       Эта замечательная — катастрофическая — идея вскружила голову Никиты так, что тот трындел о ней всю последнюю неделю. И вот уже несколько дней подготовка велась как на приём к королевским чиновникам. Арслан считал суетливого сверх меры Никиту довольно милым созданием. Всё портила протяжная нервозность: он так не переживал по поводу знакомства с родителями, а тут...       Опоздал. Сердце уже привычно затрепетало при виде смеющегося Никиты в компании друзей. Когда будущий наречённый, будто что-то почувствовав, слегка повернул голову и заметил его, Арслана, дрожащего у панорамного окна кафешки от тревожного холодного ветерка, никитина улыбка, казалось, становясь шире и светлее с каждой секундой, окончательно закрыла все пути назад. И придала смелости шагнуть в неизвестность.       Никитиным друзьям Арслан не понравился. Он понимал, что ни каким боком не вписывается в веселую разношёрстную компанию: слишком тихий и правильный для различных восклицаний в сторону чем-то не угодивших особ; слишком скучный для шутливых бесед, переходящих на личности; слишком начитанный для того, чтобы не реагировать на коверкания слов манерного Алексея-Лекси; слишком непробиваемый для «дружеских» провокаций — чего только добивался?.. — и зубоскальств Павла.       Возрастающую напряжённость в воздухе читали все, кроме разве что Никиты, у которого, казалось, вечер удался на славу. Щебетал и шутил он, по крайней мере, вдвое больше обычного. А когда Арслан, половину вечера отсидев относительно спокойно, стал уже придумывать повод уйти, омега наклонился к нему так близко, словно они одни на всём белом свете, и интимно прошептал на ухо, мигом повысив температуру тела:       — Хочешь узнать, из-за чего это место столь популярно?       Не дожидаясь ответа, Никита поднял его из-за стола да повёл в сторону неприметной двери, так и не оглянувшись на своих друзей. Наверное, был уверен, что они последуют следом и не пропадут.       Под кафешкой находился ночной клуб, судя по всему, только для избранных. Никита сильно преувеличил масштаб популярности, но даже так людей действительно хватало. Проталкиваясь через вьющуюся толпу, Арслан крепко держался за никитину руку, боясь отпустить и потерять чужое тепло. В этот момент он согласился бы блуждать так и вечность.       Никита остановил их посреди зала и начал медленно извиваться под музыку, а заметив вставшего истуканом Арслана, лишь хитро улыбнулся. Он подмигнул «партнёру по танцам», приблизился к нему вплотную, устроил чужие руки себе на талию и стал двигать их совсем не под ритм медленно.       Музыка пульсировала в висках, разноцветные лучи скользили по лицам, стирая границы между реальностью и сюрреалистичным маревом. Никита двигался с такой естественностью, будто его тело было продолжением звуков — плавным, гибким, завораживающим. Арслан, всё ещё скованный невидимыми тисками стеснения, машинально сжимал его талию, чувствуя под пальцами ритм дыхания. Каждый вздох Никиты, каждый изгиб — будто вызов его закостеневшему миру правил и книжных истин.       — Расслабься, — шепнул Никита, прикасаясь губами к его уху так, что мурашки побежали по спине. — Здесь не надо быть идеальным. Просто... почувствуй.       Арслан закрыл глаза, пытаясь заглушить голос разума, твердивший о нелепости этой ситуации. Но тело, вопреки всему, начало откликаться — сначала робкими покачиваниями, потом смелее, подхватывая энергию, исходившую от Никиты. Тот засмеялся, звонко и беззаботно, обвил руками его шею, приблизившись так, что между ними не осталось места для страхов.       — Видишь? Ты же можешь.       И правда — мог. Даже когда Лекси с Павлом материализовались из толпы, ехидно подмигивая, даже когда знакомый голосок в голове напоминал, что завтра он будет краснеть от воспоминаний. Никитины пальцы, вплетавшиеся в его волосы, смех, растворённый в музыке, тепло, которое наконец растопило ледяную скорлупу тревоги... Всё это слилось в странный, головокружительный коктейль.       — Не смотри на них, — Никита притянул его ближе, скрыв от чужих взглядов. — Они просто завидуют.       Арслан хмыкнул, неожиданно осознав, что провокационные ухмылки друзей больше не колют. Или, может, ему просто стало всё равно. Он наклонился, прижав лоб к никитиному плечу, позволив музыке унести последние осколки сопротивления.       — Спасибо, — прошептал он в такт басам, не уверенный, что тот услышит.       Но Никита услышал. Ответил не словами — лёгким поворотом головы, губами, едва коснувшимися его виска. И этого хватило, чтобы мир за пределами их танцующего островка перестал существовать.

***

      Можно быть сколько угодно первоклассным гением, но раз отступишься — и все отступятся от тебя. Эту простую истину вбивали в голову с детства. Именно поэтому на красную кнопку нажал пожилой опытный смотритель, не Раян. И не Раян выявил весьма заразную болезнь у лежащих в стерильных комнатах опекаемых, а пожилой опытный смотритель. На экране впереди мигал сигнал тревоги: «Карантин активирован. Система стабильна». Раян не позволял себе улыбаться. Ещё рано.       Опытный смотритель даже не догадывался, что вирус — бутафория. Раян в тишине ночных смен подменил образцы просто чтобы посмотреть, сработает ли система.       — Вы уверены, что образцы заражены?       За два метра до красной линии, отделяющей вход в стерильную зону, представители королевских лекарей и только приехавшее с деловой встречи руководство Приюта для инвалидов выясняли сложившуюся ситуацию.       — На восемьдесят пять процентов, — ответил пожилой коллега Раяна, на расстоянии показывая фальшивые графики. — Если не изолировать весь корпус, эпидемия может вырваться и за пределы центра.       Пальцы Раяна в тени нервно перебирали складки защитной экипировки. Королевские лекари в расшитых серебром мантиях перешёптывались за красной линией, бросая взгляды на мерцающий экран. Валентин Леонтьевич щурился, будто пытался разглядеть за цифрами и графиками скрытую угрозу.       — Слушайте, наш регламент предписывает выполнять работу незамедлительно. Вот список на эвтаназию, нужен лишь один ваш опекаемый — и больше мы не будем вмешиваться.       — На восемьдесят пять процентов, — с нажимом повторил смотритель, хотя его голос едва уловимо дрожал. Находясь на противоположной стороне линии, он протянул планшет с поддельными данными, стараясь не смотреть на Раяна. — Если вы зайдёте за линию, мы сможем выпустить вас минимум через две недели. Правила есть правила, вам ли не знать. Лекарь с тростью, украшенной гербом королевской династии, шагнул вперед:       — Полная изоляция корпуса парализует работу Приюта на месяцы!       — А если не сделать этого, эпидемия убьёт всех, включая подопечных за стенами, — парировал смотритель. Его глаза метнулись к Раяну, искажая маску уверенности. Он начал догадываться, подумал Раян. Старик оказался слишком проницателен.       Лекарь с тростью ударил её о пол, и эхо прокатилось по холодному коридору. Серебряные нити на его мантии вспыхнули под искусственным светом, словно змеиная чешуя.       — У нас есть приказ, — он извлёк планшет из внутреннего кармана и вывел документ с печатью королевской канцелярии. — Опекаемый номер пять подлежит эвтаназии до завтрашнего рассвета. Остальные — ваша головная боль.       Раян сжал кулаки под защитными перчатками. Номер пять. Ни имени, ни фамилии. Просто число.       — Эпидемия не различает людей, — внезапно сказал смотритель. Все взгляды обратились к нему. — Если вы войдёте в корпус, то станете переносчиками. И тогда в следующий раз инспекция Его Величества увидит уже не Приют, а братскую могилу.       Тишина стала гуще. Лекарь медленно поднял трость, указывая её нагрудником на старика:       — Вы угрожаете нам, королевским лекарям?       — Я напоминаю о правилах, — смотритель не моргнул. — Которые вы же и утвердили.       Валентин поморщился как от головной боли и с явной неохотой поинтересовался:       — А если это ошибка? Кто ответит за угрозу лечению опекаемых? Кто компенсирует…       — Я, — внезапно сказал Раян, выходя из тени. Все повернулись к нему, застигнутые врасплох. — Если карантин окажется ложной тревогой, моя лицензия будет аннулирована. И, разумеется, я компенсирую все издержки Приюта.       Тишина повисла ножом на тонкой нитке. Лекари переглянулись. Им нужна была жертва на случай провала, а Раян добровольно подставил шею. И руководство, казалось, начало догадываться, откуда дует ветер.       — Раян... Если... — было проговорил Валентин.       — Хорошо, — лекарь с тростью взглянул на характеристику, протянутую Раяном, и решительно прервал руководство центра, устав от бессмысленного и бесперспективного спора.       — Сейчас мы уйдём, но вернёмся через...       — Для полного завершения изоляции потребуется где-то месяц, — любезно подсказал старый смотритель.       — Рекомендуем к тому времени составить обстоятельный отчёт об этой заразе. Мы должны знать всё о возможной угрозе королевству Росомании и Его Величеству.       Трость стукнулась о пол напоследок, и лекари ушли. Быстро проводивший их Валентин теперь гневно взирал на Раяна, всё ещё шибко верящего в удачу.       — Ты что, совсем спятил? Ты понимаешь, чем рискуешь? Твоя характеристика и так подвергается критике, а ты устраиваешь этот цирк! Хочешь на место опекаемых?       — Моя характеристика, Валентин Леонтьевич, должна волновать вас в десятую очередь, в приоритете же ваша истинная пара. Разве не так?       Валентин застыл:       — Откуда тебе известно про истинность?       — Я наблюдательный.       — И подставил своего старшего коллегу, доверившись какой-то догадке? Попробуй ещё раз.       — Извините, что вмешиваюсь, начальник, — поспешил спасти ситуацию пожилой смотритель, поскольку было заметно, что Раян не собирался делиться информацией тире доносить о сплетнике всея центра. — Но это отнюдь не секрет уже года два как.       — Ох, — новость неожиданно Валентина подкосила. Он присел на рядом стоящую мягкую скамейку. — Я должен буду уйти?       — В смысле? Вы говорите про этику Приюта сейчас? Я вас умоляю, начальник! Э-эй, милок? — Валентин вдруг начал ни с того ни с сего бледнеть и задыхаться. — Беда! Абдуб, к стационару, живо!       Раян никогда не испытывал подобного страха. Дозвонившись до медбратьев, в ожидании они провели от силы минуты две, но эти две минуты казались вечностью — им нельзя было пересекать красную линию. Никак нельзя.

***

      Когда Никита увёл Арслана в подпольный клуб, Павел и Лекси обменялись многозначительными взглядами.       — Ну что, идём спасать «принца» от его нового фаворита? — ехидно протянул Павел, поправляя кольцо в ухе.       — Только осторожнее, — фыркнул Лекси, коверкая слова с нарочитой манерностью. — А то наш книжный червь ещё процитирует какого-нибудь автора и загонит нас в саркофаг скуки.       Они последовали за парой, растворяясь в толпе, как тени. В клубе напряжение нарастало с каждой минутой. Пока Никита и Арслан танцевали, Лекси, притворно улыбаясь, вклинился между ними:       — Ой, не прерывайтесь ради нас! Мы просто подумали… Может, Арслану нужен словарь, чтобы понять, как тут «расслабляются»?       Арслан стиснул зубы, но Никита, не заметив яда в словах, рассмеялся:       — Лекс, перестань! Он просто стесняется.       Павел, прислонившись к стене, добавил своё:       — Стесняется или смотрит свысока? Может, мы для тебя слишком… примитивные?       Музыка внезапно стихла между треками, и фраза прозвучала громче, чем ожидалось. Никита замер, наконец уловив агрессию. Арслан, чувствуя, как гнев пульсирует в висках, резко повернулся к Павлу:       — Вы так яростно защищаете свой мирок, что даже не пытаетесь понять, кто за его пределами. Интересно, это страх или зависть?       Повисла тишина. Лекси попытался спасти ситуацию шуткой, но его голос дрогнул:       — Ой, да мы просто… хотим, чтобы ты был счастлив! — Лекси вдруг сменил тон, притворно сюсюкая, и обнял Никиту за плечи, будто отвоёвывая его у Арслана. — Но разве этот зануда сделает тебя счастливым? Ты же сам говорил, что он даже фильмы твои любимые не смотрит!       Никита замер, улыбка сползла с его лица, как маска. Павел, заметив колебание, подошёл ближе, опустив голос до ядовитого шёпота:       — Вспомни, как ты рыдал после того, как Макс из спортклуба бросил тебя через неделю. Мы тогда собрали тебя по кусочкам. А этот… — он презрительно кивнул на Арслана, — сбежит при первой же ссоре.       Арслан наблюдал, как Никита съёживается под их словами, словно подросток, пойманный на краже. Сердце упало где-то в районе желудка, но он скрестил руки, пряча дрожь в пальцах:       — Никита, тебе решать.       — Арс, я… — Никита потянулся к нему, но Лекси резко дёрнул его за рукав.       — Никит, мы же семья! — фальшиво всхлипнул он. — Ты правда променяешь нас на какого-то чужака?       Музыка взорвалась тяжёлым битом, и Никита, будто подчиняясь ритму, шагнул назад — к друзьям. Его смех прозвучал неестественно громко:       — Да вы параноики! Мы просто повеселились. Арслан, ты же не обидишься, если я… э-э-э… останусь с ними?       Арслан кивнул, слишком резко, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Павел уже тянул Никиту к танцполу, кривляясь в его сторону:       — Не грусти, профессор! Может, в библиотеке найдёшь кого попроще!       Они растворились в толпе, оставив Арслана наедине с грохочущей музыкой. Он вышел через чёрный ход на пустынную улицу, вдруг осознав, как глупо верил в перемены. Воздух пахнул дождём, но он шёл, не сворачивая, пока за спиной не раздался бег.       — Подожди! — Никита, запыхавшийся, схватил его за куртку. — Они… они не всегда такие. Просто сегодня…       — Сегодня ты выбрал их, — Арслан осторожно высвободился. — И это нормально.       — Но я… — голос Никиты сорвался. Он выглядел потерянным, как ребёнок, уронивший последнюю конфету в грязь.       — Ты боишься одиночества больше, чем фальши, — Арслан улыбнулся, горько и без упрёка. — Я понимаю.       — Да как ты понимаешь?! У тебя даже нет друзей... — осознав, что сморозил глупость, Никита вскинулся, но было поздно.       В глазах напротив плескалась глухое разочарование. Тишина после никитиных слов повисла тяжелее грозовых туч. Арслан медленно достал зажужжавший телефон — экран светился «Раян». Он поднёс трубку к уху, не отводя взгляда от Никиты:       — Да?.. Сейчас? Хорошо.       Даже не попрощавшись, развернулся к переулку. Никита схватил его за запястье, пальцы впились в кожу:       — Арс, подожди! Я не это…       — Мне надо идти, — голос звучал плоско, как аудиокнига. — Ты прав. У меня нет друзей. Зато есть семья, которая ждёт.       Никита выпустил руку, будто обжёгся. Арслан шагнул в темноту, не оборачиваясь, пока хриплый всхлип не заставил его замедлиться:       — Я… позвоню завтра?       — Зачем? — дождь сливал слова в монотонный шум. — Ты уже всё сказал.       — Я совсем не это хотел сказать! Я...       — Никита, ты простудишься, возвращайся, тебя ждут друзья, — обняв Никиту за плечи, Арслан развернул его и подтолкнул к кафешке с подпольным клубом, а сам стал ловить такси.       Такси подъехало почти мгновенно, будто ждало этого момента. Арслан, открывая дверь, бросил последний взгляд на Никиту — тот стоял под дождём, обхватив себя за плечи, как бы пытаясь удержать распадающиеся осколки вечера. Водитель, мужчина в кепке с потёртыми краями, щёлкнул счётчиком:       — Куда едем?       — Вперёд, — ответил Арслан, не отрываясь от окна, где силуэт Никиты медленно растворялся в завесе ливня.       Машина тронулась, и он вдруг заметил, как Никита делает рывок вперёд, но спотыкается о мокрый асфальт. Рука инстинктивно потянулась к ручке двери, но сжалась в кулак.       — Молодой, вернуть? — водитель притормозил, заметив борьбу в зеркале.       — Нет. Вперёд.       В 3:14 Никита отправил сообщение «Ты спишь?». В 3:17 — «Можно я приду?». В 3:23 — «Пожалуйста». Утром он обнаружил все три статуса «Не прочитано». Шанс же ещё есть, да?