В потёмках холодного безразличия

      — Выглядишь... паршиво, — сквозь медицинскую маску прозвучал голос Раяна. Прищуренные глаза оценивающе скользнули по мятому свитеру Арслана. Всегда безупречного кузена определённо не красили усталость и неопрятный вид.       — Поверь, сам не лучше, — Арслан, дёрнув плечами, будто пытался стряхнуть рентгеновский взгляд братишки, занял то самое сиденье, где ещё две недели назад у Валентина, руководителя учреждения по реабилитации инвалидов, внезапно возникла паническая атака. — Никогда бы не подумал, что в подобную ситуацию попадёшь именно ты, Раян.       Раян тоже не ожидал, что ради высшей оценки в характеристике придётся так изощряться, спасая не нужного, в общем-то, никому опекаемого. Он молча поправил маску. Месяц назад, когда ещё не завернулось всё к необратимости, они оба склонялись к одному: надобно время, которого критически не хватало ещё вчера. Локальные уловки уже не сработали бы, нужно было нечто глобальное. Нечто такое, что, с одной стороны, дало бы им так необходимую паузу, с другой — не подпустило бы к Аверьянову нежелательные элементы и не оставило бы без присмотра и на час.       Когда Раян предложил карантин, Арслан дивился то ли его упрямству, то ли помешательству. И помогал. Да, огрызаясь, споря и грозясь доносом, но помогал же. А идея всё обрастала убедительными доводами и аргументами вплоть до того момента, когда в Приют для инвалидов привезли нового коматозника. Это был финал обсуждения.       Чтобы королевские лекари насторожились и поверили, но забивать тревогу не спешили, пришлось играть в биохакерский перформанс: Раян находил или давал находить штамм, идентичный жуткой заразе по биохимическому следу, пока Арслан подчищал в королевской базе данных следы цифровые, подменяя медицинские отчёты. Каждый шаг казался балансированием на лезвии: одно неверное движение — и «карантин» превратился бы в их собственный приговор.       — Поздравляю, мы обманули тех, кто десятилетиями тренируется распознавать обман, — Арслан щёлкнул пальцами. — Если они заподозрят...       — Не заподозрят, — Раян резво включил планшет, высвечивая показания опекаемого в увеличенном изображении. — Потому что боятся. Я видел их лица, когда им сообщили о высокой процентной вероятности заражения. Посмотри лучше на сегодняшние данные, — он отправил кузену копию по безопасной электронной почте. — Твоё назначение сюда в качестве надзирателя — благодать.       — И мне всё равно нельзя за красную линию.       — Хочешь следующие четырнадцать дней безвылазно торчать среди коматозников, как я? Милости просим.       — Кстати об этом, — просматривая явно удовлетворительные результаты Аверьянова, кузен делал пометки. — Дядюшка Даут обещал выгнать тебя из дому, если не поможешь с организацией свадьбы.       — Папочка снова за своё, — вздохнул Раян. — Пусть выгоняет. Без меня моя свадьба всё равно не состоится.       Кузен кивнул. Он ничего другого не ожидал.       — Скажи, а у нас с Никитой есть шанс? — вдруг отложил гаджет в сторону Арслан, внимательно изучая стеклянную дверь, через которую Раян разговаривал с ним. Правила не давали общаться напрямую.       Раян замер на мгновение, его пальцы непроизвольно сжали край планшета. Отражение Арслана в стекле дрожало, будто плавало в аквариуме с мутной водой. Раян стянул маску к шее, обнажив бледное хмурое лицо, и бросил планшет на свои колени.       — Честно? — спросил Раян, приближаясь к преграде, чтобы видеть собеседника яснее. — Он тебе не подходит. Как и ты ему. Вы несовместимы. Моё мнение, конечно, — насмешка над истинной связью пар, но...       — Говоришь, как мой папа.       — Дядюшка Юзим плохого не скажет. Тебе, единственному сыну.       — Папа сказал, что Никите нужна свобода, а мне — преданность, и посоветовал найти соотечественника.       — И не посоветует, — с улыбкой кивнул Раян и бросил тёплый немного лукавый взгляд на растерянного кузена. — Но если желаешь поступить иначе, не слушай ничьего мнения. А подскажи мне, как прошло то свидание двухнедельной давности? Что-то ты мне об этом не рассказывал.       — Был занят, — сухо проговорил Арслан. — Плохо.       — Ну, из твоих уст «плохо» означает «просто катастрофически», — односложное высказывание не сбило Раяна с намеченного пути. — И, несмотря на это, ты всё ещё хочешь быть с ним?       Арслан недоумённо посмотрел на него, словно пытаясь решить сложное уравнение.       — Да... — неуверенно начал он, — если это взаимно.       — Вот тебе и ответ, — планшет на коленях Раяна замигал зелёным. — О, мой перерыв окончен, — он развернул инвалидное кресло и, натянув маску обратно, направился вглубь коридора. — Не скучай.       Арслан остался один. Мерцающий свет ламп подчёркивал каждую трещину на стенах. Планшет в его руках не гудел новым уведомлением — значит, не Аверьянов.       «Лишь бы не временная стабильность перед бурей, — подумал он, глядя на графики их проблемного. — Как и всё в этой жизни».       Телефон в кармане завибрировал. Арслан задумчиво повертел гаджет в руке и всё же решил прочесть.

Никита: Я у твоего дома. Дождь… напоминает тот вечер. Можно поговорить?

      Арслан уже некоторое время не отвечал на никитины звонки и сообщения. Слова плыли по экрану, будто тонули в стекле. Он представил Никиту стоящим под ливнем: мокрые волосы прилипли ко лбу, а серые глаза — два провала в ночи. «Свобода или преданность?» — эхом отозвался голос младшего родителя. Арслан посмотрел в окно.

Арслан: Здесь, где я сейчас, нет дождя. Никита: Ты ответил мне. Боже, ты две недели меня игнорил!

      Следующее сообщение Арслан не успел отправить. Он сел ровнее, поправил причёску, халат и принял видеозвонок.       — Ты не у моего дома, — оповестил наблюдательный альфа.       Экран залился мерцанием. Никита сидел на подоконнике своей квартиры, за спиной — разгромленная комната: разбросанные одежды, пустые банки энергетиков, гитара с порванной струной. Дождь стучал в окно, но внутри было сухо. Слишком сухо — будто сама атмосфера выжгла всю влагу.       — Твой папа терпел меня неделю, но... два дня, как я тут, да и работа навалилась. Ты так долго не связывался со мной... и домой не приходил... Я, наверное, заколебал всех домочадцев расспросами о тебе.       Арслан замер. На экране Никита походил на загнанного зверька — осунувшееся лицо, тонкие руки, нервно теребящие порванную гитарную струну.       — Тебя выгнали? — голос звучал глуше, чем он хотел.       — Арс, ты иногда такой... — Никита неожиданно расслабился. — Что я буду делать в вашем доме, если там нет ни тебя, ни Раяна?.. Раян, к слову, вообще в карантин угодил, ты знал? Но он хоть звонил, наказал не переживать, если подолгу не выйдет на связь. В отличие от некоторых... Вот где ты сейчас?       Арслан встал с насиженной мягкой скамьи, отходя от стеклянной перегородки, отделявшей карантинную зону, к выделенному ему кабинету. В коридоре становилось холодно.       — Выполняю поручение наставника, — уклончиво молвил Арслан. — Кстати, давно хотел спросить, почему тебе нравится сокращать моё имя?       — Арслан. Арсланчик. Арслан Ибрагимович, — Никита произносил медленно, неуверенно пробуя варианты. — Оно... такое большое. Не для моего сердца, которое сходит с ума рядом с тобой. Слишком громоздкое для тех мгновений, когда ты был так близко, — голос сорвался на полутоне. — Или ты предпочитаешь, чтобы я называл тебя полным именем, когда целую?       Арслан оцепенел у кабинета с ладонью, протянутой к ручки двери. Экран телефона вдруг стал раскалённым, обжигая кожу.       — Это... не ответ.       Кабинет пах свежей краской и одиночеством. Арслан тяжело опустился в кресло.       — Ого, твой рабочий кабинет?       Свет неоновых ламп выхватывал из полумрака голые, безликие стены. Никита вскочил с подоконника, камера захватила разбитую кружку на полу.       — Временный, — буркнул Арслан, показывая стены, металлический стол с кипой отчётов.       — На камеру для особо скучных преступников смахивает, — Никита прищурился, всматриваясь в тени за спиной Арслана. — Тебя что, в дисциплинарный изолятор упекли за тусовки с неблагонадежными?       Уголок губ Арслана дёрнулся в почти улыбке. Он поймал себя на том, что рассматривает никитино запястье — тонкое, с синяком от порванной струны.       — Если бы. Здесь как раз приветствуют благонадёжность.       — Значит, я совсем обречён, — Никита с преувеличенным трагизмом плюхнулся в груду футболок. Мелькнула полоска оголенного живота. — Ты же знаешь, я даже гимн королевства путаю с рекламой энергетиков.       Арслан невольно проследил за движением. Пальцы сами потянулись к экрану, но застыли в сантиметре от стекла.       — Зачем ты звонишь?       Вопрос повис в воздухе, смешавшись с гулом вентиляции. Никита приподнялся на локте, внезапно серьёзный:       — Когда ты не отвечал две недели, я перечитал всю переписку. Оказывается, из ста наших сообщений девяносто начинались с моих жалоб на Павла и Лекса, на работу и подобное... — он провёл рукой по лицу. — А ты... ты всё время спрашивал, как мои дела. И ни слова о себе.       — Никита, давай не будем ворошить...       — Знаешь, в словаре синонимов, — Никита вытащил из-под подушки потрёпанную книжку, — семьсот пятьдесят два способа сказать "мне плохо". И ни одного, чтобы объяснить, как... — он судорожно вздохнул, — как страшно понять, что ты стал тем, кого сам же ненавидишь.       Арслан от внезапных шагов в коридоре дёрнулся и машинально прижал телефон к груди, но тревога оказалась ложной.       — Ты пьян? — спросил он, замечая пустые банки на полу около кровати.       — Трезв как судья на чемпионате по бальным танцам, — Никита поймал его взгляд и неожиданно покраснел. — Это... для антуража. Чтоб не так пусто.       Арслан провёл пальцем по экрану, будто стирая невидимую преграду. Его голос прозвучал тише, чем планировалось:       — Я могу чем-то помочь? Как друг.       Слово «друг» пронзило Никиту насквозь.       — Друг, — повторил он, словно пробуя острые специи на языке. — Ты хочешь, чтобы мы стали друзьями?       Взгляд Арслана дрогнул, скользнув с Никиты, замершего в ожидании, на потолок, где в уголке экрана змеилась трещина в форме молнии. Никита затаил дыхание, ловя малейшее движение. Арслан прикрыл глаза, вспоминая, как та же трещина отражалась серыми искорками в никитиных зрачках в клубе — осколки реальности, неудачно склеенные танцем. Сейчас эта трещина на потолке казалась таким же шрамом на их общем пространстве.       — Я не хочу, чтобы тебе было неудобно, Никита, — начал он, открыв глаза и снова глядя на предполагаемого друга. — Ты не должен выбирать между мной и своими друзьями. Я уверен, что они тебя любят, хотя и проявили это несколько... — Арслан сделал едва заметный жест, словно подбирая слово, — ...специфично. Возможно, для нас будет лучше всего двигаться постепенно, проходя через все этапы, узнавая друг друга шаг за шагом. Что скажешь?       — А для себя?       — Что? — сбитый с толку Арслан моргнул.       Никита поднялся с кровати, камера задрожала, выхватывая обрывки комнаты — треснутое зеркало, гитару с надломленным грифом, фотографию их первого свидания, приколотую к стене ножом для бумаг.       — Ты перечислил, что я не должен и что лучше для нас, — с грустной усмешкой заметил Никита. — Что же ты хочешь для себя, Арс? Или ничего не нужно? — пожал он плечом, и ткань футболки сползла, обнажив нежную кожу без каких-либо отметин.       Арслан сглотнул, собираясь с мыслями.       — Я... не хочу... конфликта, Никита. Тем более с тобой, — Арслан заставил себя встретиться с пиксельным взглядом через экран. На мгновение он зацепился за гитару-калеку, мелькающую в экране слишком часто. — Я хочу мира. И... не знаю. Сыграешь на этой гитаре? Можно с одной струной, да?..       Никита улыбнулся так широко, будто получил неожиданный подарок. Потом рассмеялся — звонко, по-прежнему нервно, но уже без надрыва. Арслан почувствовал, как напряжение последних недель медленно начало отходить.       — Ты уверен? Я же не профессионал, — он поднял гитару, дёрнул оставшуюся струну. Звук получился хриплым, как голос после долгого плача. — Хочешь рок-балладу или детскую песенку?       — То, что играешь, когда никто не слышит.       Никита прикусил губу, пальцы неловко замерли на грифе. Потом начал — простую мелодию, похожую на колыбельную. Арслан прислонился головой к холодной стене, слушая, как каждая нота пробивается сквозь шум дождя в никитиной комнате.       — Это про моего отца, — пробормотал Никита между аккордами. — Он учил меня музыке... пока не решил, что я слишком громкий для сына примерных миллионеров.       Арслан улыбнулся в кулак. Никита заметил, фальшиво дёрнул струну:       — Эй, не смейся! Это священное искусство!       — Я не смеюсь. Просто ты напоминаешь мне виолончель, — Арслан прикрыл рот ладонью, скрывая улыбку. — Мощную, но неуклюжую в чужих руках.       Никита фыркнул с преувеличенно-оскорблённым видом, бросив гитару на кровать. Струна завыла протяжным звоном, будто протестуя против несправедливости.       — А ты как тот профессор из чёрно-белых фильмов! — он вскочил, размахивая воображаемой указкой. — «Дорогой Никита, ваш ритм нарушает законы термодинамики!»       Арслан рассмеялся впервые за их знакомство. Звук, лёгкий и неожиданный, заставил Никиту замереть.       — Ты... смеёшься? — Никита прижал ладонь к экрану, словно пытаясь поймать ускользающий звук. — Я думал, твой смех существует только в виде текстовых смайлов.       Арслан откашлялся, пряча улыбку в воротник свитера. На столе перед ним дрожал планшет с графиками Аверьянова, но зелёные линии вдруг показались менее важными, чем ямочка на щеке Никиты.       — Как-то... не было повода.       — Не стесняйся. У тебя даже смех само совершенство, Боже... — под впечатлением добавил Никита, но видя, как собеседник подбирает слова, заторопился: — Боже мой, мне пора! Исследования сами себя не запишут, как и этот хлам сам себя не уберёт.       — Ночью? — приподнял бровь в раяновской манере Арслан.       — Подловил. Знаешь же, какой я лентяй. Завтра позвоню в Службу уборки.       Арслан кивнул. Впервые за две недели завтра не казалось ловушкой.       — Спокойной ночи, Никита.       — Сладких, Арс!       В 2:47 ночи уведомление разбудило Арслана:

Никита: Придумал кодовые имена! Ты — Сфинкс (загадочный, непробиваемый). Я — Фейерверк (взрываюсь идеями — бу-ум). Согласен?

      Он потянулся к телефону сквозь сонную дремоту:

Арслан: Фейерверки запрещены в городской черте. Нарушитель.

      Три точки танцевали минуту, пока не вспыхнул ответ:

Никита: Зато Сфинксы молчат веками. Кто из нас опаснее? 😈

***

      Дверной звонок отвлёк от бессмысленного созерцания чистого листа будущей исследовательской работы. Но встать с удобного кресла сил не находилось.       — Открыто! — прозвучал на всю квартиру мелодичный голос Никиты. — Начните уборку с гостиной зоны, потом переходите на кухню, — раздавал он указания, даже не отрываясь от экрана.       — Так ты встречаешь лучших друзей?       Ленивое настроение мигом испарилось. Никита вскочил с кресла как на пожар.       — Что вы тут делаете? — Никита смотрел на Павлика и Лекси, словно не понимал, откуда в его квартире взяться призракам.       — Пришли мириться, — Алексей понуро опустил голову.       Он нервно теребил бахрому своего экстравагантного шарфа, избегая встретиться взглядом с Никитой. Павел поднял руки в защитном жесте:       — Не делай такое лицо, Ник. Я вообще не при делах.       — Как это «не при делах»?! — тут же возмутился Никита, не давая Лекси и слова вставить. — Из-за вас, чудаков эдаких, Арслан на две недели просто пропал. Вообще. Со всех радаров. Я не мог его видеть, не мог слышать, не мог дышать!       — Всё настолько серьёзно... — до Лекси только сейчас доходил масштаб пропажи самого Никиты.       — А вот это, друг, тебя касаться не должно.       Лекси шагнул вперёд, неловко размахивая шарфом.       — Мы думали, что... — он глотнул воздух, — что вся ваша любовь — необходимость для диссертации. Ты бы запросто мог выйти замуж ради неё...       Тишина стала густой, смолистой. Никита схватился за спинку кресла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Да, начиналось с исследований. С чёртового Праздника Соцветия, Раяна в инвалидной коляске, общения ради информации. Неужели Никита готов на любую неискренность для получения плюшек на работе? Но спасение Арсланом одной неуклюжей тушки, знакомство с родителями и... и тот танец в подпольном клубе... Настоящие, он уверен.       Хотя, если уж так, семья Арслана была бы идеальным объектом — представители закрытой диаспоры, чьи традиции и адаптация в Росомании могли стать основой диссертации. И когда рутина научного интереса треснула под напором живых эмоций?       — Вы... думали, я использую Арса? — голос Никиты дрогнул, пальцы впились в обивку кресла до побеления суставов. — Вы решили, что я способен на подобную глупость ради карьеры?       Лекси потупил взгляд, крутя бахрому шарфа в нервных пальцах. Павел, всегда уверенный Павел, впервые выглядел потерянным. Но их ответ прервался ещё одним звонком. На этот раз Никита не ленился — сам открыл дверь, впуская внутрь двух омег в ярко-синих комбинезонах с логотипом «Чисто-Быстро». Один из них, веснушчатый парень с косичкой, весело щёлкнул резиновой перчаткой:       — Уборка по тарифу «После апокалипсиса»! Где эпицентр?       Павел фыркнул, указывая на заваленную хламом квартиру-студию. Лекси, воспользовавшись моментом, проскользнул к Никите:       — Мы правда хотели извиниться. Ты... переменился. Стал серьёзнее.       Никита наблюдал, как уборщики ловко орудуют швабрами между друзьями. Веснушчатый неловко задел Павла мокрым веником, и тот вскрикнул, подпрыгивая на диване:       — Эй, аккуратнее с оружием!       — Серьёзнее? — Никита поднял бровь, подбирая с пола гитарную струну. — Или вы просто привыкли ко мне такому и не захотели узнать больше?       Лекси сглотнул, разглядывая фотографию с Арсланом на стене. Второй уборщик с татуировками на шее втиснулся между ними, вытирая пыль с рамки:       — Миленькие! Молодожёны?       — Нет! — Никита резко выхватил фото. — То есть... ещё нет.       Павел закатил глаза, отряхивая штанину:       — Брось, Ник. Ты же сам трещал, что это временный бзик. Пока копаешься в их диаспоре... И ты уверен, что они не сектанты?       Грохот упавшей кастрюли заглушил конец фразы. Никита вдруг ясно вспомнил, как неделю назад всплыл в памяти рассказ-отчёт Раяна о свадебных обрядах. Но в итоге всё сходилось на доверии. И что если его, этого доверия, нет, то слова и символы торжества — красивая сказка, которая может превратиться в кошмар.       — Да, уверен. И это не бзик, — тихо сказал он, глядя на струну, впившуюся в палец. — Что угодно, только не бзик       Омеги переглянулись, почуяв напряжение. Веснушчатый осторожно протянул Никите пакет с мусором, пахнущий хвоей:       — Может, артефакты сохранить? Тут конвертик с печатью...       В прозрачном пластике мелькнул герб Королевского музея. Никита выхватил официальный запрос на доступ к архивам диаспоры, сердце ёкнуло при мысли, что Арслан узнает об этом исследовании.       — Спасибо, — он судорожно улыбнулся, пряча конверт за спину. — Паш, Лекс... Давайте начнём сначала. За пиццей.       Никита освободил палец от струны. Слишком рано для таких украшений.

***

      Раян массировал виски в безуспешных попытках унять ноющую боль, чтобы закончить составление еженедельного отчёта. У него выдался сложный период. Проходила четвёртая неделя добровольно-безвылазного заключения в стенах чёртового учреждения, а результат хоть и предвиделся, но оставался незначительным — этого не хватило бы для отмены или хотя бы приостановки эвтаназии. И Раян всё более явно ощущал собственную беспомощность.       Ему никто не говорил остановиться, не упрекал в предоставленном опекаемому лечении, ответственности не накладывал никакой, кроме уже полученной. Но даже сквозь перегородку, не пропускающую ничего вредоносного, в воздухе чувствовалось излишнее количество разочарования. Это вызывало отдалённую глухую досаду на самого себя.       Голова болела без перерыва уже дня три-четыре. Раньше удавалось отдохнуть на час-полтора — боль снималась крепким чаем, а в последние дни и кофе. Однако ничто не длится вечно, и мигрень поселилась в голове на правах постоянного проживания. Настои здесь не заваришь, а таблетки на дух не переваривались, и Раяну пришлось смириться.       Ему приходилось мириться с невозможностью свободно — без разрешения вышестоящих — передвигаться по корпусам, с регулярными осмотрами своего состояния и шумом ремонтных работ, который раздражал больше всего. Корпус для коматозников и без того напоминал тюрьму: глухие перегородки, датчики на дверях, а вместо запаха лекарств — едкая вонь дезинфектора. В собственную комнату Раян попал лишь однажды за почти месяц, ютясь в каморке вместе с остальным персоналом красной зоны. Порой он так уставал, что засыпал, сидя в кресле, не добравшись до койки добрых два метра. Выходные — за неимением альтернатив с Аверьяновым — ему только снились.       Аверьянова больше не травили — Раян бдительно следил за показателями, бдительнее просто некуда, — и это несомненно сужало круг подозреваемых. По крайней мере он точно знал, что никто в карантинной не причастен. Те, кто работал с ним, вместе заменяли тех, кто не мог или не захотел находиться за красной чертой, подвергая себя опасности заразиться неизвестной болезнью. Тайна ещё оставалась тайной.       Раяна, всего лишь практиканта по сути, старались не нагружать. Но, как это обычно бывало, рук да мозгов не хватало — и его завалили работой сверх меры. Постоянные консультации по изменениям состояния лежачих опекаемых — некоторые умудрялись приходить в себя, что в условиях карантина хоть и вдохновляло, но оборачивалось новыми хлопотами из-за раздражающих родственников, лишённых возможности быть рядом, — и другие текущие вопросы легли на плечи персонала неожиданно и скопом. Так что у участников негласной сделки возникло гнетущее чувство совершённой ошибки.       Судорожный вздох сорвался с губ. Может, одна маленькая таблетка и не повредит?.. Раян взял в руки блистер с белыми кругляшками внутри, который он выпросил у одного милого медбрата, и хотел уже открыть, но... Ему на миг показалось, что, если сейчас проглотит это несчастное лекарство, всем станет известно, какой он на самом деле слабый. В итоге Раян просто выпил воды, а нетронутую упаковку сунул в карман до худших времён. Ненависть к себе из-за принятого решения была привычна.       Вибрация телефона окончательно расстроила его планы дописать-таки несчастный отчёт. Раян спешно закрыл ноутбук и, стараясь не слишком явно шуршать колёсами, чтобы ненароком не помешать только прикорнувшим коллегам отдохнуть, проскользнул в коридор.       — Папа, — ответил он на звонок, уставившись пустым взглядом в окно.       Тускло светило солнце, но глаза всё равно болели, словно от нестерпимой яркости. Ветер хлестал верхушки желтеющих деревьев, подгоняя с севера тяжёлые облака. Как быстро наступила осень.       — Сынок, ты в порядке?       В порядке ли он?.. Наверное. Раян не знал точно.       — Да, папа, в порядке, — пришлось сконцентрироваться, чтобы голос не звучал так безжизненно и не волновал его родителя. — Просто сегодня устал сильнее, чем обычно.       — Мой бедный мальчик! Вот был бы ты дома!..       — В конце недели вернусь. Нужно кое-что уладить после карантина.       — Как будто без тебя некому улаживать!       От громкого восклицания папы закружилась голова. Гул работающего воздухоочистителя вонзился в висок. Раян прикрыл глаза, пытаясь перевести дух. Хорошо, что дыхание не перехватило.       — Папа, это моя работа. Перестань.       — Хорошо, хорошо. Только не прихвати заразу, умоляю тебя!       — Конечно. Как там дома?       — Ничего не скажу. Вот вернёшься — узнаешь сам! — ясно. Раяну вечером придётся звонить отцу и узнавать всё у него, чтобы его потом не обвинили в безразличии. Не забыть бы. — Кстати говоря, лилакосы или брадиоасы¹?       — Пап. Я не люблю цветы, — устало потёр глаза Раян.       — Не обманывай. Как называется то дерево, от которого ты не отходишь весь период цветения? Как думаешь, его цветы украсили бы твою свадьбу?       Раян сглотнул ком в горле, наблюдая, как за окном ветер срывает недавно пожелтевшие листья и безжалостно швыряет их в бетонную стену соседнего корпуса.       — А что говорит Мирнов по поводу организации?       — Который из них?       — Мой жених.       — А, он сказал полагаться на мнение Юрия. Главное, чтобы была простая светская свадьба. Альфы...       Раян сжал ладонь с такой силой, что ногти пальцев больно впивались в кожу. Странно, мигрень немного отступила.       — Тогда и я доверюсь твоему вкусу, папа, — Раян отнял гаджет от уха, чтобы посмотреть на время. — Папочка, мне пора готовиться к обходу. Береги себя. Передавай всем привет.       — Раян! Я ещё не договорил! Не бросай...       Раян положил трубку. Прости, папочка, но выслушивать тебя нет времени. Да и сил тоже. Машинально ткнув в экран, проверил входящие: пять пропущенных от Никиты вызвали против воли лёгкую улыбку; дюжина маячила в списке папиных; даже от Богдана — одно, что удивительнее всего. И ни единого звонка от Камиля. Интересно.       Покатив кресло обратно, Раян непроизвольно замедлился, услышав спорящие голоса из комнаты, которую он делил с несколькими сотрудниками центра.       — ...не умер. Почему тогда этот карантин нужен? Бесит!       — А тебе, чтобы засуетиться, обязательно нужен труп, да?! Я считаю, правильно делают, что перестраховываются. Меньше летальных исходов.       — Ага, вот бы и платили соответствующе! Пахаем за мизерные гроши!       — Ты идиот? Мы все давали клятву Королю, что будем лечить несмотря ни на что.       — Клятва Королю нас не прокормит! У меня муж-инвалид, трое детей! Может, я и идиот, но я исхожу из реалий, и невежды вроде тебя пусть идут куда подальше!       Раян открыл дверь. Двое коллег переодевались каждый в своём уголке. Раян, игнорируя взгляды, направился в свой. Он ощущал себя совершенно никак: полное опустошение, ноль нейронных связей, только автоматические действия. Раян не мог отделаться от мыслей, что это всё... Зря.       Время приближалось к вечеру. Неуверенный, что смог бы осмотреть остальных опекаемых после, он оставил Аверьянова на конец обхода. Непостоянный ветер стих, забыв про безжалостные игры с танцующими листьями, застилающими теперь землю тонким безжизненным ковром. Красота всегда требовала жертв.       Глубоко вздохнув, Раян направился к своему последнему подопечному в сегодняшнем списке. Мигрени никогда не мешали ему в работе, и он надеялся, что эта тенденция сохранится и впредь. Возможно, не стоило...       — Что вы делаете? Вам нельзя тут находиться! Кто вас впустил? — возмущению Раяна не было предела. В палате Аверьянова его поджидал сюрприз. Он инстинктивно нащупал телефон в кармане, готовый к любым действиям в случае необходимости. — Кто вы вообще такой?       Человек в защитной экипировке, стоявший у кровати, обернулся. Раян не сразу узнал в нём начальство, и то только благодаря очкам — респиратор здорово скрывал черты лица. Он устало потёр переносицу, пытаясь справиться с неожиданным облегчением, хоть некая настороженность всё ещё присутствовала.       — Что, выдохся? — сочувственно изрёк Валентин Леонтьевич, но прозвучало издевательски сухо. — Теперь понимаешь, что это не твоё?       — Господин Добронравов, — Раян пустыми глазами уставился на руководителя. — Позвольте провести осмотр опекаемого. Покиньте помещение.       Звенья на цепи старомодных очков Валентина Леонтьевича упрямо сверкнули, когда тот повернулся назад к Аверьянову.       — Смотритель Абдуб, разве я мешаю выполнять вашу работу? — Раян мысленно заскрежетал зубами. Холодный тон Добронравова дал понять, что выпроводить начальство не получится. — Как он?       — Если верить последним анализам, есть незначительные улучшения в динамике, состояние позитивно-стабильное, — не стал юлить Раян. Но заметив, как вздрогнула спина напротив, поспешил утопить зарождающуюся было надежду сразу. — Эти изменения, однако, никак не повлияют на решение Королевских лекарей. Мне жаль.       В напряжённой тишине характеристика Аверьянова заполнялась сегодняшними данными. Добронравов стоял в сторонке, будто над раяновой душой, ожидая завершения процедуры, возможно, поэтому процесс шёл медленно. Печатать становилось всё тяжелее — кнопки путались, двоились или не нажимались. И планшет новый покупать, шакалам в пасть. Раян от досады аж язык прикусил. Однако, когда дело дошло до мозговой активности, тут-то стало не до своенравной техники, а кровь во рту проглотить удалось без всякой гримасы — так велик был шок.       — Э-ээ, — глубокомысленно произнёс Раян. — Эм, можете подойти?       — Что? Что-то не так?       Всё было не так. Раян за недели пребывания в зоне отчуждения стал порядком глупее. Как ещё объяснить то, что он мог забыть об истинной связи?! Точнее о её физическом проявлении, что сути не меняло. При приближении начальства прибор измерения сердечного давления предупреждающе мигнул.       — Так... — пробормотал Раян, витая где-то далеко.       Извилины Раяна кипели на пределе возможностей. Почки, печень, слабые лёгкие, неспокойное сердце и, наконец, волны мозговой активности — весь организм опекаемого как на ладони. И всё же... Раяну необходимо было узреть нечто большее в качестве доказательства, что подтверждало бы его догадки и не оставило бы ни малейших сомнений. Слепо рисковать и дальше он не имел права.       — Не нервируй меня! — Валентин терял хладнокровие. — Объясни нормально.       Раян почувствовал, как к горлу подступает тошнота — от боли, от напряжения, от осознания абсурдности того, что он собирался предложить. Но другого выхода не находилось. Это был последний шанс. Он резко поднял голову, его глаза, несмотря на усталость, горели странным, почти лихорадочным светом.       — Валентин Леонтьевич, — голос Раяна звучал хрипло, но с неожиданной твёрдостью. Он указал на графики мозговой активности на мониторе. — Видите этот всплеск? Синхронизировался, когда вы приблизились к кровати. Импульс в коре головного мозга, в зонах, отвечающих за... за сенсорное восприятие и эмоциональный отклик. Это не просто реакция на звук или присутствие. Это... биологический отклик.       Добронравов нахмурился, цепочка его очков дрогнула:       — Отклик на что? На мой голос? На запах? Что ты хочешь сказать, Абдуб? Говори прямо, я не терплю загадок!       — Я хочу сказать, что его организм узнаёт вас на примитивном, биологическом уровне, — Раян сжимал планшет так, что костяшки пальцев побелели. Мигрень отступила полностью, вытесненная адреналином. — Но этих данных недостаточно! Они могут списать это на погрешность, на фоновую активность, на что угодно! Мне нужен однозначный триггерный тест. То, что не оставит сомнений ни у кого.       Он замолчал, собираясь с духом. Воздух в палате стал густым, неприглядным. Поза Валентина Леонтьевича выражала предельное напряжение и нетерпение.       — Что за тест? — выдохнул начальник, и в его голосе впервые зазвучала не сухость, а тревога. Надежда?..       Раян посмотрел прямо на него, затем перевел взгляд на бледное, неподвижное лицо Аверьянова.       — Телесные жидкости истинной пары, — произнес смотритель-практикант чётко, клинически, пытаясь отгородиться от неловкости термином. — Обмен ими. Даже минимальный. Они содержат уникальные феромоны и биомаркеры. Если он реагирует на ваше присутствие, то на прямой контакт, на... на внесение вашей слюны... реакция должна быть экспоненциально сильнее. Достаточно сильной, чтобы её нельзя было игнорировать.       Под респиратором лицо Валентина Леонтьевича исказилось от шока и возмущения.       — Ты предлагаешь... — даже договорить не мог.       — Поцеловать его, — закончил за него Раян, его собственные щёки горели. Он чувствовал себя чудовищно неловко, вторгаясь в такую интимную сферу, но отступать было поздно. — Хотя бы на мгновение. Прикоснуться губами. Этого должно хватить, чтобы передать образец. Я буду фиксировать все показатели в реальном времени. Мониторы, энцефалограмма. Если я прав... мы увидим взрывную реакцию мозга. Доказательство, которое Королевские лекари не смогут проигнорировать. Доказательство того, что его можно вернуть и что его намеренно отравляли.       Раян умолк. Тишина в палате стала оглушительной, нарушаемой только равномерным пиканьем мониторов, отслеживающих стабильно безнадёжное состояние Аверьянова. Валентин Леонтьевич стоял, словно парализованный, глядя то на Раяна, то на человека в кровати. В его глазах мелькали ярость, унижение, страх... и та самая, давно подавляемая, дикая надежда, которую Раян только что разжёг докрасна.       — Это... это безумие, Абдуб, — прошипел он наконец, но в его голосе не было прежней уверенности. Была дрожь. — Осквернение беспомощного... Кошмар...       — Это последний шанс, господин Добронравов, — настаивал Раян, уже не прося, а почти требуя. Его научный азарт и отчаяние слились воедино. — Я не прошу вас по любви. Я прошу вас как смотритель, ради спасения жизни опекаемого. Пять секунд. И мы узнаем.       Валентин Леонтьевич медленно, будто против собственной воли, повернулся к кровати. Его рука в перчатке нерешительно потянулась к лицу Аверьянова, затем остановилась. Он смотрел на эти чужие губы, холодные и безжизненные. Прошла вечность. Раяновские пальцы готовы были впиться в экран планшета, взгляд прикован к графику мозговой активности — к той почти ровной линии, которая могла вот-вот преобразиться.       — Я... я не могу... — голос Валентина был глухим, полным неприкрытого отчаяния и боли.       — Думаете, я тут шутки шучу! — решил повысить ставки Раян. — Если сомневаетесь, выйдите из палаты и забудьте всё, что я нагородил. И не жалуйтесь.       Ещё один тягостный миг. Потом Валентин Леонтьевич резким, почти судорожным движением наклонился. Его рука в нерешительности дрогнула, отодвигая респиратор. Раян увидел сжатые губы, бледные от напряжения. Валентин застыл над распростёртым перед ним Аверьяновым, словно молясь или проклиная судьбу, а затем стремительно, но с бесконечной осторожностью, стараясь не задеть трубки, прижал свои губы к бескровным губам безмолвного.       Не больше двух секунд — чисто механический контакт. Валентин отпрянул, как от удара током, снова натянув респиратор, его плечи напряглись, дыхание под маской стало прерывистым. Он не смотрел ни на Раяна, ни на Аверьянова, уставившись в стену, захлёбываясь стыдом и яростью.       Но Раян уже не видел реакции начальства. Его взгляд был прикован к мониторам.       Тихий, но нарастающий звуковой сигнал прорвался сквозь тишину палаты. На экране ЭЭГ², где секунду назад царила почти ровная линия дельта-ритмов глубокой комы, возник резкий, высокий пик. Затем ещё один. И ещё. Волны бета- и альфа-ритмов, характерные для сознательной деятельности и эмоционального возбуждения, затанцевали на дисплее, образуя хаотичный, но невероятно активный узор. Одновременно на мониторе жизненных показателей скакнул пульс, а кривая дыхания на секунду изменила свой монотонный рисунок.       Радостный миг длился недолго. Пульс скакнул слишком высоко, и Раян понял: ещё немного — и сердце не выдержит. Нужно было срочно что-то предпринять, иначе эвтаназия мертвецу и так не понадобится.       — Отойдите! — велел Раян омеге, всё ещё пребывающему в шоке и мешающему подъехать к многострадальному телу альфы. Тот послушался чисто на автомате.       Несмотря на все старания, состояние опекаемого не стабилизировалось и через минуты. Риск сердечного приступа нарастал в геометрической прогрессии, заставляя Раяна принимать необдуманные меры. Он с секунду смотрел на открытую полку прикроватной тумбочки, где на всякий случай лежал шприц с произведённым собственноручно препаратом. Ещё не тестированным ни разу, с трёхпроцентной вероятностью удачи. Боги, у него отберут лицензию и будут совершенно точно правы.       Но Аверьянов едва ли ждал, когда один смотритель закончит с рефлексией, и поэтому Раян снял колпачок и выдавил несколько капель экспериментального препарата. Именно в этот момент собственный организм решил зло подшутить над бестолковым хозяином. В глазах Раяна потемнело, и лишь каким-то сверхъестественным чудом удержали шприц ослабшие пальцы. Потрясения последних месяцев дали о себе знать и легли чугунной тяжестью на его голову, а свист в ушах словно погрузил под толщу воды. Раян терял драгоценные мгновения и поделать ничего не мог.       — Что ты там возишься? — тише шёпота голос наконец вынудил прийти в себя, и Раян, мотнув чугунной черепушкой, приставил иглу к катетеру на вене опекаемого, вводя лекарство. — Раян, всё хорошо? — теперь чётко расслышал он.       — Сейчас посмотрим.       Двадцать секунд понадобилось препарату на стабилизацию. Раян думал, что умрёт с Аверьяновом за компанию — так гудело в черепе. Хорошо. Он смог прочесть в мониторах успокоенную кардиограмму, и это хорошо.       Прибежали другие смотрители и медбратья. Вовремя, нечего сказать. Осмотрели коматозника, ошеломились от показателей. И пожилой опытный смотритель заключил, что опекаемый может проснуться со дня на день.       От этих слов Валентин пошатнулся, но мгновенно подавил видимую беспомощность. Как? Пять лет Аверьянов там, внутри, реагировал на него, Валентина? Это было сильнее любого отчета, любой логики. Теперь они остановят эвтаназию? Позволят ли продолжить лечение? Мысли лихорадочно заметались и завертелись, сливаясь в неистовую карусель. Одно Валентин осознавал сейчас кристально ясно: он не может доверить Аверьянова никому, кроме Раяна. Тот, кто спас, тот за спасённого и ответит. По крайней мере, пока ситуация не станет устойчивой настолько, что не повернёт вспять. Валентин не допустит больше ни малейшей потери контроля над происходящим. Полного краха сегодня удалось избежать. Сегодня. А завтра?

***

      — Шутишь? — кузен прошёлся по Раяну тревожным взглядом, вопреки всему наполняя его тело так необходимым сейчас теплом.       Раян был благодарен. Прохлада поздней ночи заставляла веки тяжелеть.       — Нет. Добронравов опасается повторения инцидента с Оден-с.       — И поэтому оставляет без выходных? Я поговорю с ним. Выгорание подчинённых на работе не делает руководителю чести.       — Не надо. Я в порядке. И правда, нужно убедиться, что Аверьянову больше ничего не грозит. Тем более что у нас даже подозреваемые отсутствуют.       — Тогда и я остаюсь, — безапелляционно заявил Арслан.       — Ты не можешь! — почти выкрикнул Раян.       — Почему? — голос был пропитан вызовом. И Арслан продолжил, что нехарактерно для него, лукаво. — Карантин сняли, и я могу проведать брата по дороге домой, не так ли.       Я не брошу тебя на съедение этим эксплуататорам, как бы ты ни надеялся на обратное! — твёрдо читалось в глазах кузена. Упрямый баран, с нежностью подумал Раян, и уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться.       Они наслаждались уединением на открытой новенькой беседке среди живописных насаждений и недавно приобретённой мягкой яркости, заменившей былую унылую серость стен. Ремонт и благоустройство, продолжавшиеся в условиях карантина в отдельном корпусе, подходили к своему логическому завершению. Место преобразилось практически до неузнаваемости, и Реабилитационный центр «Приют для инвалидов» сиял свежестью и уютом, как никогда раньше. Вот только название... пора поднять вопрос о его смене. Внешний вид учреждения, радующий взгляд, был важен в первую очередь для тех, кто здесь живёт и работает, а название, контрастирующее с обновлённым обликом и создаваемым настроением, могло отпугивать. Этот диссонанс на фоне гармоничной красоты резал слух фальшивостью главной нотой в только созданной композиции. Исправить бы.       — Хорошо, хорошо. Ты точно перенял повадки у Никиты, — Раян потянулся, чувствуя, как ноют мышцы спины, захрустев костями со стоном удовлетворения, и с трудом подавил зевок. — Боги, ужасно клонит в сон!       — Нца-нца, — покачал головой Арслан, — видели бы тебя дядя с дядюшкой...       Раян рассмеялся было, но тут же ойкнул, рефлекторно прижав ладонь к щеке. На лице, бледном от усталости, после всех немилосердно стягивающих кожу медицинских масок и респираторов оставались глубокие багровые полосы. Борозды нестерпимо чесались, а каждое движение мышц лица: зевок, улыбка, даже просто разговор — било колющей болью прямо по нервам. Жевать стало настоящей пыткой: челюсти сводило, а кожа на щеках горела огнём. Арслан невольно поморщился, видя его мучения, но всё же ясно понимал, что братишка ни о чём не жалеет.       — Спасибо, — вдруг искренне произнёс Раян. — Без тебя бы я... Без тебя ничего бы не случилось.       Арслан лишь фыркнул, несогласный с высказыванием. Потому что Раян справился бы в любом случае. Просто песчинки времени просачивались сквозь пальцы слишком стремительно, не давая полностью развернуться. Нормальные бы отступили сразу, всё бросили бы ещё в самом начале, невзирая на несчастные академические баллы, несчастного коматозника и дребезжание несчастного начальника. Раян же не сдался, закрепился и преуспел. Умный на грани гениальности. Смелый до сумасшествия. Добрый... Калека.       Жизнь течёт удивительно своеобразно. И какими бы трудными ни казались её перипетии, порой шаткой надежды достаточно, чтобы маленько изменить мир.