Дыхание наших душ

В этой жизни много не понятно… И во многом – только лишь вопрос. Ведь того, что будет, не узнаешь, А того, что было, не вернёшь. Этот мир – загадка из загадок, Сколько б ни пытался разгадать. Можешь ты упасть и вновь подняться, Можешь вверх взлететь и фору дать. Ну а можешь низко опуститься, Позабыв о счастье и мечте. По наклонной плоскости скатиться. И друзья окажутся не те… Ты храни, что дорого и ценно, Заверни удачу в узелок, Ну а к ней – уверенность и верность, Спрячь любовь подальше в уголок. Наслаждайся тем, что ты имеешь, Подари друзьям своё тепло. И живи как в старой доброй сказке, Где добро главенствует над злом! Светлана Балданова Не разбирая дороги, Гарри нёсся к кабинету директора Хогвартса. Он перепрыгивал через несколько ступенек на волшебных лестницах, не задумываясь, сворачивал в знакомые с одиннадцати лет коридоры и пролетал их, не глядя по сторонам. Он мчался со всех ног, не видя, куда он бежит, и только моторная память вела его к намеченной цели, а затуманенный гневом и болью рассудок не давал своему хозяину сосредоточиться на незначительных деталях. Гарри был в ярости. Он злился на себя, на директора, на весь мир. Новость о горе, постигшем его лучшую подругу, облетела уже практически всю школу. А он, её близкий друг, узнал о произошедшей с ней беде одним из последних, от Джинни. Сестра Рона тоже находилась в состоянии лёгкого шока, но, в отличие от Гарри, не приняла ситуацию Гермионы слишком близко к сердцу. А он был растерян, взволнован и огорчён. Случившееся с Гермионой несчастье поразило многих юных волшебников. Гарри опять оказался в центре внимания, но на сей раз не из-за собственной персоны, а потому, что с его лучшей подругой стряслась ужасная, непоправимая беда. Сейчас Гермиона находилась в больничном крыле, вне зоны досягаемости сплетников и любопытных учеников Хогвартса. Зато Гарри не смог бы спрятаться от любопытных взоров учащихся, даже если бы захотел. Он постоянно слышал тихие перешёптывания за спиной, но в лицо ему никто ничего не говорил. Ему было не привыкать к подобному поведению сверстников, ведь он подвергался различным нападкам и упрёкам со стороны остальных сокурсников практически каждый год своего обучения в школе чародейства и волшебства. Причины подобного поведения школьников были различны, но результат оставался одинаков – Гарри оказывался в изоляции, и только его верные друзья Рон и Гермиона практически всегда принимали его сторону, помогая пережить неприязнь остальных. Теперь его друзьям самим требовалась помощь, но оказать её было ему не под силу. Понимание этого ещё сильнее давило на Гарри, заставляя метаться в поисках хоть какого-нибудь приемлемого выхода из тупика, в котором они оказались. В том, что в случившемся с Роном и Гермионой есть его вина, Гарри не сомневался. Не будь они его близкими друзьями, Рон бы не оказался в больнице, а родители Гермионы не пропали бы неизвестно куда. Но был ещё один человек, которого Гарри тоже жаждал обвинить в произошедшем. Альбус Дамблдор должен был понимать и предвидеть, что разозлённый неудачей в Министерстве магии Волдеморт захочет поквитаться с родными тех ребят, кто участвовал в операции. Но старый волшебник ничего не предпринял для обеспечения их защиты. Гарри отчётливо осознавал, что Дамблдор должен был хотя бы предупредить министерских чиновников о возможности подобных нападений. Гарри чувствовал, как бессильная злость на свою беспомощность превращается в глухую и плохо контролируемую ярость, направленную на директора Хогвартса. И как бы он ни старался унять всплеск столь сильных эмоций, у него ничего не получалось. Именно эти противоречивые чувства и привели его к дверям кабинета Дамблдора. Он вцепился себе в волосы и постарался выровнять сбившееся во время быстрого бега дыхание и хоть чуть-чуть успокоить неукротимо рвущееся из груди и бешено стучащее сердце. Немного придя в себя, Гарри назвал пароль, услышанный им от Невилла, и горгулья отъехала в сторону, освобождая проход к спиралевидной лестнице. Преодолев ступени, Гарри смело шагнул в кабинет директора и остановился: в комнате никого не оказалось. Только феникс Фоукс мирно дремал на жёрдочке у окна, спрятав голову под крыло, и даже вторжение в комнату возбуждённого юного мага не разбудило мудрую птицу. Потоптавшись в нерешительности у двери, Гарри позвал: – Профессор Дамблдор, вы тут? Мне очень нужно с вами поговорить по крайне важному вопросу! Гнетущая тишина была ему ответом. Гарри прождал несколько мучительно долгих минут, но никто не вышел к нему из внутренних покоев директора. Потревоженные портреты негромко заворчали, возмущаясь наглостью современных студентов школы. Каждый из изображенных на картинах директоров Хогвартса начал предлагать свои методы борьбы со столь дерзким вторжением в их уединённую обитель. Их недружный хор всё набирал обороты и бил по барабанным перепонкам Гарри, а Фоукс спал себе как ни в чём не бывало, словно и не слыша громкой перепалки взволнованных директоров, возбуждённо жестикулирующих и доказывающих что-то друг другу. Наконец Гарри не выдержал: – Хватит! Довольно! Скажите, пожалуйста, где профессор Дамблдор? – Он старался быть вежливым и говорить достаточно громко, чтобы перекричать гул вопящих картин. – Какая вопиющая наглость и неуважение к старшим, молодой человек! – недовольно заголосила немолодая директриса со строгими чертами лица (под её портретом стояла табличка с именем Филлиды Спора). – Во время моего пребывания на посту директора сей прославленной школы подобные вольности в обращении учеников к преподавателям не допускались! Стыдитесь, молодой маг! Вы вломились в этот кабинет как распоясавшейся тролль! Имейте уважение к столь почтенному чародею, как Альбус Дамблдор! – Вот именно! В моё время ученики не смели входить в кабинет директора, пока тот их не призовёт! О времена, о нравы! – поддержал её седовласый волшебник Лимеберт с квадратным подбородком, изображённый на картине напротив. Он напыщенно принялся рассуждать о безнравственности нынешней молодежи, её неуважении к старшим и отсутствии культуры, которые столь глубоко пустили свои корни в современной Британии, что подобные пороки добрались и до величайшей школы чародейства и волшебства, и вот теперь «бедняге Альбусу» предстоит пожинать плоды печального упадка нравов. И так далее, и всё в таком роде. Портреты опять зашумели, и Гарри решил подождать, понимая, что любое его слово лишь подольёт масла в огонь разгорающейся демагогии старых директоров. Гул их напыщенных нравоучений всё возрастал, и Гарри понял, что ещё чуть-чуть – и его барабанные перепонки не выдержат дикого многоголосья. Юношу выручил Фоукс, который наконец проснулся, разбуженный воплями разгневанных портретов. Птица издала негромкий гортанный звук, и все нарисованные директора Хогвартса замолчали, как солдаты, повинуясь команде военачальника. Гарри даже слегка опешил от того, с таким спокойным достоинством феникс расправил красные крылья, почесал золотистой лапкой острый клюв и повернулся к нему, наградив пронзительным взглядом чёрных глаз-бусинок. Всегда, когда Гарри смотрел на Фоукса, он испытывал чувство глубокой благодарности к этой необыкновенной величественной птице. Ведь именно благодаря её неоценимой поддержке Гарри выжил на втором курсе, когда вступил в неравный смертельный поединок с василиском в Тайной комнате. Если бы не помощь феникса, Гарри больше никогда бы не увидел солнечного света. Он прекрасно помнил, кому обязан жизнью. Была и ещё одна удивительная история, услышанная им от Альбуса Дамблдора сразу после окончания Турнира Трёх Волшебников. Оказывается, перья Фоукса послужили материалом для изготовления волшебных палочек Гарри Поттера и Волдеморта. Именно поэтому Гарри удалось выжить на четвёртом курсе, когда самый ужасный тёмный маг современности направил на него свою волшебную палочку и произнёс два самых страшных слова для любого существа, кроме феникса. Но смертельный луч Третьего непростительного заклинания, слетевший с палочки Тёмного Лорда, не поразил своей цели, а вступил во взаимодействие с лучом обычного обезоруживающего заклинания, посланного отчаявшимся гриффиндорцем. И случилось чудо: волшебная палочка Гарри ожила и завибрировала в его руке. То же самое произошло и с палочкой Волдеморта. Как такое было возможно, Гарри не понимал до сих пор, а в объяснении того экстраординарного явления, данном ему директором, он и сам, поразмыслив, нашёл несколько уязвимых и не поддающихся его пониманию мест. Гарри отчаянно хотелось увидеть Дамблдора и поговорить с ним начистоту. Пока он раздумывал над странным стечением обстоятельств, Фоукс вдруг поднялся с насеста и, подлетев к Гарри, уселся ему на плечо. Необычайное чувство умиротворения и какое-то воодушевление охватило всё его существо. Феникс, как никто иной, умел утешить и приободрить несчастного Гарри. Гнев и нетерпение растаяли, как снег под лучами жаркого весеннего солнца, уступив место в душе удивительной лёгкости. В один миг все его проблемы показались ему надуманными, и он успокоился. – Воистину, фениксы – удивительные существа! – восторженно произнёс Гарри и погладил умную птицу по голове. Фоукс опять издал резкий звук, похожий на клекот, и, поднявшись с плеча Гарри, опустился на шкаф, где Дамблдор хранил Омут Памяти. Феникс повернулся и выжидательным взглядом посмотрел на юношу, глазами подзывая его подойти к нему. Гарри робко приблизился к неглубокой каменной чаше с вырезанными по краю рунами. Фоукс опустил голову за чашу и, разогнувшись, вытащил в клюве маленькую склянку с воспоминаниями. Потом тряхнул головой над Омутом Памяти, и серебристая струйка воспоминания стала неспешно перетекать из раскрывшейся колбы в спиралевидно закручивающееся месиво в чаше. Гарри почувствовал, как феникс слегка царапнул его руку, приглашая его нагнуться над Омутом Памяти. Он нагнулся скорее инстинктивно, чем понимая, что делает, и ощутил, как его засасывает в воронку чужих воспоминаний. Гарри и ойкнуть не успел, как в мгновение ока очутился на зелёной лужайке, залитой ярким летним солнцем. Неподалёку на качелях раскачивались две девочки, настолько разные по внешнему виду, что посторонний наблюдатель никогда не смог бы принять их за родных сестёр. Но Гарри сразу узнал свою тётушку. Находясь в доме Дурслей на Тисовой улице, он видел альбом с семейными фотографиями, где были несколько детских снимков тёти Петуньи. Нескладная сухопарая девочка с тех фотографий сейчас качалась перед ним на качелях. Она, конечно, сильно изменилась за последующие годы, но вечно поджатые губы и недовольное выражение уже присутствовали на её юном лице, обезображивая довольно милые черты худощавой долговязой девочки. Гарри перевёл взгляд на вторую девчушку и почувствовал, как у него появился комок в горле, который он был не в состоянии проглотить. Он неуверенно сглотнул, пытаясь избавиться от неприятного чувства, и не отрываясь смотрел на улыбающееся приветливое лицо своей мамы. Он впитывал весь её образ, чтобы потом ночами вспоминать, какой она была в детстве. Ярко-рыжие волосы Лили были перехвачены зелёной шёлковой лентой. Несколько непослушных локонов выбились из этой незамысловатой причёски и обрамляли милое личико, раскачиваясь в такт движения качелей. Лёгкое летнее хлопчатобумажное платьице с несколькими едва заметными пятнышками от чернил приятно дисгармонировало с аккуратным внешним видом её сестры. Коленки Лили были сбиты, а стройные ножки обуты в пробковые босоножки. По мнению Гарри, его мама была прекрасной всегда, но в тот жаркий день, куда он попал, выглядела она особенно женственной и очаровательной в своей небрежной неряшливости. Лили потянулась за ромашкой и, не останавливая качелей, на лету подхватила цветок. – Смотри, Петунья, на этот раз у меня получится сделать его лиловым! – смеясь, крикнула она, обращаясь к сестре. – Опять ты начинаешь свои фокусы, Лили! – злобно выпалила Петунья. Она отвернулась, всем своим видом показывая, что не одобряет затей сестры. Но Гарри видел: светловолосая девочка с вытянутым от зависти лицом краем глаза наблюдала за всеми манипуляциями, совершаемыми с ромашкой. А Лили, заливисто рассмеявшись, подбросила цветок в воздух. Он замер над её головой, потом закружился на одном месте, словно юла, и прыгнул ей в ладонь, став именно того цвета, как ей захотелось. Лили снова улыбнулась Петунье, при этом на её нежно-розовых щёчках отчётливо проступили две трогательные ямочки. – Я всё расскажу папе и маме! – с неожиданным жаром вырвалось у Петуньи. – Ты же знаешь, они запретили тебе это делать! – А будешь ябедничать, Петунья, я не стану с тобой играть, – весело отозвалась Лили. – Ты только посмотри, каким красивым стал теперь этот садовый цветочек. Лиловая ромашка с фиолетовой сердцевиной – это же очень красиво! Ну, сестрёнка, неужели тебе не нравится? – Брось её немедленно! – приказным тоном отчеканила Петунья. – Ты и так вся перепачкалась с ног до головы. Рыжеволосая девочка поднесла цветок к губам, вдыхая его лёгкий едва уловимый аромат, и поцеловала его в самую сердцевину. В ту же секунду цветок, словно пташка, выпорхнул из рук, закружился в воздухе и полетел по лужайке, провожаемый жадным взглядом девочки с длинной шеей и вытянутым лицом, на котором в этот момент Гарри увидел целый калейдоскоп чувств от гордости за любимую младшую сестрёнку, способную сотворить нечто неординарное, до откровенной зависти к необычному дару. – Не смей! Ты слышишь, Лили? Не смей, я тебе говорю! – зло прищурив глаза, запричитала Петунья. Лили ловко спрыгнула с качелей и грациозно закружилась по лужайке, заливисто хохоча. – Посмотри, Петунья, как прекрасен мир! Сколько в нём существует необыкновенных и удивительных созданий! Мы многого о нём не знаем. Его возможности поистине безграничны. Здесь каждая мелкая вещь взаимосвязана с другой. Главное – это жить в гармонии с собой и окружающим миром, сестричка. Не надо закрываться от того, что посылает тебе судьба. Мои способности к волшебству так же естественны, как умение плавать, кататься на лошади или рисовать. Это мой дар, а у тебя, как и у любого человека, есть свой особенный дар. Просто нужно прислушаться к себе и к окружающему миру и заглянуть в себя. И тогда ты обязательно его найдёшь. А открыв его в себе, непременно станешь счастливой. Гарри стоял ошеломлённый, невольно залюбовавшись своей мамой, не в силах отвести от неё взгляд, и он был не единственным, кто наблюдал за Лили Эванс в ту минуту. Затаившийся в кустах жимолости немой свидетель этой сцены прекрасно видел и слышал всё, что происходило на лужайке. Он, как и Гарри, стоял не шелохнувшись, завороженный зрелищем импровизированного танца девочки. Но ему, в отличие от Гарри, недолго оставалось быть незамеченным. Петунья вдруг остановила свои качели и резко заговорила: – Это опять ты, мерзкий мальчишка?! Убирайся в свою грязную конуру! Ты снова подсматриваешь за нами! – Да нужна ты мне как метла гиппогрифу! Я за тобой подглядывать и не собирался! – гневно ответил вышедший из кустов худощавый мальчик с болезненно-бледным лицом и иссиня-чёрными спутанными волосами. – Я знаю, за кем ты подглядывал, – зашипела Петунья, косясь на сестру. В тот момент она стала очень похожа на себя взрослую. – Лили не будет больше с тобой общаться, я всё расскажу нашим родителям о том, чем вы занимаетесь вместе. Это ваше колдовство, как ты, противный нищий мальчишка, это называешь, ненормально! Вы оба ненормальные! У мамы с папой уже был неприятный разговор с ней о её чудачествах. Родители сказали Лили, чтобы она больше не делала недозволенных вещей и вела себя так, как должны вести себя все нормальные дети! Они ей не разрешат общаться с тобой. Ты же из этих… из Снейпов. Твои родители – жалкие оборванцы из трущоб! Убирайся прочь, нищий недоносок! ¬ Гарри глазам своим поверить не мог. Неужели болезненный мальчик с длинным крючковатым носом, в поношенной и настолько сильно заштопанной одежде, что становилось непонятно, мужской на нём плащ или женский халат, станет будущим деканом факультета Слизерин и грозой всех учеников Хогвартса? – Это произойдёт не раньше, чем мантикоры на подножный корм перейдут, маггла! – глухо отозвался юный Снейп. Гарри показалось, что будущий мастер зелий словно и не слышал визгливого голоса старшей из сестёр Эванс. Северус был полностью сосредоточен на Лили и её реакции на свои слова. – Не смей называть меня так, оборвыш! – Лицо Петуньи пошло красными пятнами от злости. Она не знала значения слова «маггла», но по интонации Снейпа догадалась, что это завуалированное оскорбление. Подобная наглость стала для Петуньи последней каплей, и она бросилась прочь, на ходу выкрикивая, что этого так не оставит, противному мальчишке ничего с рук не сойдёт. – Петунья, вернись! Он извинится и больше не будет так говорить! – позвала Лили, но старшая сестра была уже очень далеко и не смогла её услышать. – Северус, – Лили строго погрозила черноволосому мальчику пальцем, – я же просила тебя не называть её так, тем более в глаза! Она очень переживает за меня, что я не такая, как все. – Может быть, она переживает совсем по другой причине? Из зависти, что она не такая, как ты? – ухмыльнулся Северус. – Если бы я был таким, как она, обычным магглом, то непременно очень переживал бы. Но я, слава Мерлину, волшебник. И ты, Лили, тоже. Мы с тобой скоро поедем в самую лучшую школу в мире – Хогвартс, а твоя сестра никогда этот волшебный замок и в глаза не увидит. Кстати, к тебе вчера прилетала сова из Министерства магии? Ты уже показала родителям письмо из Хогвартса? – Да, они растеряны, но польщены. Слыханное ли дело – в нашей обычной семье есть волшебница! И это я. Петунья ещё ничего не знает. Я не хочу ей пока говорить, чтобы не расстраивать раньше времени. – А я думаю, лучше ей сказать. Представляю её вытянувшееся от изумления лицо! Жаль, меня при этом не будет. Вот была бы умора! – беззаботно рассмеялся Северус. Гарри никогда не видел профессора Снейпа таким жизнерадостным. Строгий декан Слизерина на своих уроках всегда был застёгнут на все пуговицы как в отношении одежды, так и в душевном плане. Вместо обычных человеческих эмоций ученики видели на лице Снейпа только непроницаемую маску, изредка позволяющую себе кривую язвительную усмешку, кивок одобрения или злобное выражение неприятия чего-либо. Таким открытым и человечным Гарри видел профессора зельеварения впервые. И такой Снейп не отталкивал себя. Напротив, он вызывал у Гарри желание узнать поближе странного лучшего друга мамы. А в том, что Северус с Лили были близкими друзьями до поступления в Хогвартс, Гарри теперь не сомневался. – Северус! Не смей обижать Петунью. Она славная. Я люблю её, и, хоть она и не волшебница, для меня это не имеет значения. Она всё равно моя любимая старшая сестра, – наставляла Лили распоясавшегося юного Снейпа. – Ладно, Лили, раз ты меня так просишь, я оставлю её в покое. Если бы не твоё заступничество, я бы уже давно подлил ей какое-нибудь простенькое зелье собственного приготовления. И тогда бы её скверный склочный характер отразился бы на её внешности. Фурункулы на всём теле ещё никого никогда не украшали. Но, возможно, они внесли бы хоть какое-то разнообразие в её унылый образ, – поддразнил Снейп разгневанную девочку. – Ну как тебе не стыдно, Северус! Ты же не такой! Я знаю, что в душе ты добрый и милый. Ты не станешь обижать её только потому, что она ревнует меня к тебе и нашим занятиям, – со вздохом покачала головой Лили. Гарри чуть не подавился смешком: добрым и милым Северус Снейп мог быть только в душе, а как он выйдет из душа, так всё, пропали его доброта и мягкость, уступив место холодной язвительности и злому сарказму. Теперь понятно, почему профессор Снейп так не любит мыть голову и принимать душ. Кому же захочется становиться столь ранимым и уязвимым, пусть и ненадолго? Вот как сильно с возрастом могут измениться люди. Правда, судя по внешнему виду юного Снейпа, мыться он не любил и в свои детские годы. Подобные умозаключения позабавили Гарри. Он хмыкнул и сам не заметил, что переместился и теперь находится в купе «Хогварс-экспресса», уносящего своих необычных пассажиров к месту их учёбы и досуга. В купе сидели Лили и Северус, уже переодетые в школьные мантии. Разговор ребят представлял собой монолог Снейпа о Хогвартсе и чудесах, ожидающих их в старинном замке. Лили только поддакивала и слушала друга, широко раскрыв глаза. В незамысловатом повествовании ей всё казалось диковинным и чудесным, и Гарри понимал её, как никто другой. Он вспомнил, какое чувство нереальности происходящего испытал, узнав от Хагрида, что он, Гарри Поттер, волшебник. Как он переживал, что опоздает на поезд или, приехав в школу, выяснит, что произошла досадная ошибка, и тогда его отправят этим же поездом домой! А какое облегчение он испытал, встретив Рона и обретя в его лице друга, – этого Гарри не мог передать словами. Он помнил, словно всё происходило вчера, своё волнение, когда ему предстояло сесть на табурет и надеть Распределительную Шляпу. Как же он боялся её приговора, ведь она – сейчас даже страшно подумать об этом! – хотела отправить его на Слизерин. Но он сумел убедить её, что это последний факультет в школе, на котором он хочет учиться, и Шляпа, смилостивившись над ним, отправила его на Гриффиндор – к вящей радости Рона Уизли и его братьев-близнецов. Гарри сравнивал свои чувства и переживания в схожих ситуациях с мамиными ощущениями и находил общие эмоции у себя и у неё. Они оба примерно одинаково реагировали на столь неожиданные события, невольными участниками которых стали. У Гарри был Рон, а у Лили – Северус. Вот практически и вся разница. Гарри и сам не заметил, как стал называть молодого Снейпа по имени. Странно, но у него язык не поворачивался назвать того нескладного мальчугана в старой мантии, явно тесной в плечах, похожего на взъерошенного воронёнка, по фамилии. Образ угловатого подростка совсем не ассоциировался в восприятии Гарри с образом его язвительного и саркастичного учителя. Он воспринимал их как двух совершенно разных людей, никак между собой не связанных. Мальчик ему понравился, как только он его увидел и ещё не выяснил, кто он такой. А взрослый Снейп разозлил Гарри и вызвал жгучую неприязнь к себе. И тоже практически с первой минуты их общения. Гарри было интересно разобраться, что же нашла Лили столь неординарного в том мальчике, что было достойно её доверия и дружбы. От Гарри не ускользнуло, с какой теплотой его мама смотрела на Снейпа, а тот платил ей тем же любящим, правда, слегка покровительственным, взглядом. Так многоопытный боец смотрит на новичка-новобранца. Гарри был так заинтригован, что пропустил момент, когда дверь в купе отворилась и в него ввалились ещё двое хохочущих учеников. – Говорю тебе, Джеймс, когда этот зазнайка поймёт, кто подсунул ему навозную бомбу в сумку, будет уже поздно! Мы приедем в Хогвартс, а там ищи-свищи ветра в поле. – Да уж, отлично повеселились, Сириус! Обязательно надо будет повторить этот фокус в школе! Вот весело будет! Так, а кто это тут у нас? Парочка голубков! С этими словами темноволосый паренёк с веселыми искорками в больших карих глазах и копной непокорных чёрных волос, которые он непрестанно приглаживал руками, плюхнулся на скамью рядом со Снейпом и стал неприлично откровенно его разглядывать. А его красивый друг вальяжно развалился рядом с Лили. Северус и Лили удивлённо смотрели на незваных гостей, а те и не думали смущаться. Они явно пребывали в прекрасном расположении духа, и это не сулило ничего хорошего двум другим первогодкам, находившимся в купе. – М-да, мне кажется, Сириус, или он в женской мантии? – засмеялся Джеймс и подмигнул другу. – А может быть, тут какая-то ошибка с моим зрением и он не парень, а страшненькая девчонка? – ответил Сириус в тон другу, и они захохотали ещё громче. Снейп покраснел как рак и твёрдо произнёс: – Я волшебник! – Ну, раз ты волшебник, значит, вопрос о половой принадлежности снимается! Ты мужского пола, поэтому можешь дышать ровно. Для парней красота не главное. Хотя одежду надо носить мужскую, если, конечно, ты нормальный парень, – вынес свой вердикт Джеймс, снова придирчиво оглядывая Северуса. Тот слегка зажался и смутился под откровенно оценивающим взглядом. Надо отдать Северусу должное – ему было не привыкать к подобным выпадам со стороны других ребят, и он быстро справился с собой и снова принял несколько замкнутый и отчуждённый вид, давая понять наглым мальчишкам, что не желает дискутировать с ними. – Так ты, малохольный, собрался на Слизерин? Конечно, тебе самая дорога в подземелья. Я могу тебе придать пинка для ускоренного полёта туда, – продолжал подкалывать Северуса Сириус. – Ты не слушай его, милая. Таким красивым девчонкам, как ты, самое место на Гриффиндоре! – уверено заявил Джеймс, обращаясь к Лили. – Откуда вы знаете, что Северус рассказывал мне про факультет Слизерин? Вы что же, подслушивали под дверью? – нахмурившись, спросила их Лили. Гарри видел, что его мама явно не в восторге от новой неожиданной компании и не собирается прощать незваным гостям нападки на лучшего друга. – Мы просто случайно проходили мило, но услышали, как этот прохвост расписывает прелести Слизерина, вот и решили немного подкорректировать его рассказ. Нужно же рассмотреть всю ситуацию с разных точек зрения, а то можно ошибиться в своём выборе, – развалившись на скамье, сказал Джеймс, позёвывая в кулак. – Это было продиктовано нашей искренней заботой о такой милашке, как ты. Само провидение направило нас в ваше купе, чтобы открыть тебе глаза на всю горестную правду о факультете чистокровных снобов, – вторил другу Сириус. Северус решил, что ему пора вмешаться в оскорбительный для него разговор. – Довольно, – отчеканил он. – Мы вас не звали. Хотите на Гриффиндор? Так вперёд. Идите туда, куда шли, и оставьте нас в покое. – Ну уж нет! Мы, как доблестные рыцари без страха и упрёка, не оставим прекрасную даму наедине с таким облезлым драконом в обносках, как ты, – не унимался Джеймс. – А может, вам сперва стоит спросить саму даму, нужно ли ей ваше назойливое внимание? – холодно осведомилась у Джеймса Лили. – Так вот: я предпочитаю остаться одна в обществе своего прекрасного душой дракона, а не слушать ваши грубые шуточки и оскорбительные замечания о моём друге! – гневно проговорила девочка, угрожающе глядя на Джеймса и Сириуса. Те явно не ожидали такой яростной отповеди от симпатичной рыжеволосой девчушки и растерянно развели руки в стороны, якобы сдаваясь на милость победительницы. В это мгновение кто-то в тамбуре громко крикнул: – Приехали! Поезд остановился, и гомонящая толпа с чемоданами и клетками со всевозможной волшебной живностью вывалилась из вагонов на платформу. Нахальные попутчики Северуса и Лили не заставили себя просить дважды и, вскочив со своих мест, бросились к двери. На пороге Джеймс обернулся, подмигнул Лили и сказал, как показалось Гарри, обращаясь почему-то именно к Снейпу: – Вот и всё. Пока, чахлик. До скорой встречи в Хогвартсе. От неожиданности Северус не успел ничего ответить на оскорбление, а когда опомнился, то наглеца уже и след простыл. Он повернулся к Лили и произнёс неожиданно резко: – Не стоило за меня заступаться. Я сам могу постоять за себя. – Да, я заметила, у тебя это здорово получилось, – парировала Лили, но, увидев удручённое и рассерженное выражение лица друга, оттаяла и проговорила примирительным тоном: – Северус, ты мой лучший друг, и я не позволю всяким высокомерным индюкам портить тебе первый день в Хогвартсе. А потом, когда освоишься, ты их сам по стенке размажешь. Пошли на выход, а то мы рискуем уехать обратно, так и не увидев школу чародейства и волшебства. Северус потрясённо посмотрел на подругу и улыбнулся в ответ на её доброжелательную открытую улыбку. Гарри не знал, что теперь думать. В двух хамоватых шутниках он узнал своего будущего отца и крёстного. Он снова и снова прокручивал в уме услышанный разговор, ему всё меньше и меньше нравились юные Джеймс и Сириус. Ни за что обижать и унижать другого человека, не сделавшего тебе ничего плохого, только из-за его внешнего вида… Двое на одного… По правде говоря, они очень напоминали Гарри Драко Малфоя. И сравнение было не в пользу Джеймса Поттера и Сириуса Блэка. Неужели его отец и крёстный были такими в детстве? Гарри отказывался поверить в увиденное. Потом он вспомнил случай, подсмотренный им в воспоминаниях профессора зельеварения на их дополнительных занятиях по окклюменции в конце пятого курса, и ему стало совсем противно. Одно он знал твёрдо: в такой ситуации он бы поступил точно так же, как его мама. Гарри испытывал необыкновенную гордость за неё и одновременно горечь от хамского поведения отца и крёстного. В эту секунду ошеломлённый Гарри снова очутился в кабинете директора Хогвартса, но теперь он был там не один. Очень похожий не него темноволосый мальчик сидел в одном из кресел у стола Дамблдора и ерошил свои чёрные непослушные волосы руками. Его сгорбленная поза и нервные порывистые движения доказывали, что парень был на грани отчаяния. Директор Хогвартса задумчиво стоял у окна. Ни тот ни другой Гарри не замечали, и он догадался, что снова попал в чужие воспоминания. Тем временем черноволосый юноша поднял голову и тихо попросил, жалобно взглянув на Дамблдора: – Директор, умоляю вас, пожалуйста, не отправляйте Люпина в Азкабан! Он не виноват в случившемся. Это только моя вина, и если кого и стоит наказывать, то только меня одного. Гарри с изумлением узнал в говорившем своего будущего отца, Джеймса Поттера. Но мальчик, задиравший Снейпа и заигрывавший с Лили в купе «Хогвартс-экспресса», был абсолютно не похож на сидевшего сейчас перед ним несчастного подростка. Куда же подевались насмешливая вальяжность, резкость движений и наглость рассуждений Джеймса? Теперь он выглядел совсем не так уверенно. Наоборот, он растерял весь свой гонор и апломб и ждал решения директора, затаив дыхание. – Джеймс, я попробую что-нибудь сделать, чтобы эта неприятная история не получила публичной огласки. Но пойду на такой шаг только в том случае, если сейчас услышу от тебя всю правду об этом прискорбном случае и честное признание, зачем ты и твои друзья задумали погубить вашего однокурсника Северуса Снейпа. Поверь мне, если ты станешь покрывать кого-либо из них, то сделаешь хуже и себе, и им. Итак, откровенность за откровенность. Я тебя внимательно слушаю, Джеймс. – Хорошо, директор, – нервно кивнул Джеймс. – Только прошу вас: пусть всё, что я сейчас скажу, останется между нами и не покинет стен вашего кабинета. – Даю честное слово, Джеймс, что никто от меня не узнает ни единой подробности сей нелицеприятной истории, – пообещал Альбус Дамблдор. – Тогда я начну с самого основного, что сформировало во мне сильное предубеждение против мальчика по имени Северус Снейп ещё задолго до того, как я впервые увидел его на платформе вокзала Кингс-Кросс. Как вам, наверно, уже известно, я был поздним, единственным и очень долгожданным ребенком у моих горячо любимых родителей – Дореи и Чарлуса Поттеров. Поэтому неудивительно, что я рос очень избалованным мальчиком. Достаточно привести простой пример. Когда отец попытался меня чему-нибудь научить, я сказал ему, что не хочу заниматься. Он спросил меня, почему, а я ответил, что болен. Отец спросил, что у меня болит. Я выбрал самый уязвимый из всех моих органов и ответил: «Глаза». Тогда отец отвёл меня к колдомедику. Я наткнулся на него, на его пациента и свалил журнальный столик. Целитель спросил меня: «Ты совсем ничего не видишь?» Я ответил: «Ничего», а про себя добавил: «…хорошего в науках». Родители были в отчаянии, и вот тогда отец придумал своего Северуса Снейпа, в то время как реальный Снейп был сыном однокурсницы моей мамы, которого в глаза никто не видел. И он стал настоящим кошмаром моего детства и отрочества. Потому что его всегда ставили мне в пример как образец трудолюбия, сдержанности и аккуратности. И что бы я ни сделал полезного, как бы прилежно ни учился, я всё время плёлся позади. Противный Северус Снейп оставался недосягаем. Если я учился летать на метле, отец говорил мне, что Северус уже парит в воздухе как птица. А когда я только учился читать и писать, мама вскользь замечала, что Северус уже читает запоем волшебные энциклопедии и конспектирует полезные места оттуда. Надо ли мне говорить вам, сэр, что я возненавидел этого Северуса Снейпа, как какого-то отвратительного паука? В моём воображении он был сильным прекрасным юношей, ловким и смелым. Представляете моё разочарование, когда я впервые увидел это недоразумение на платформе 9 и ¾? Я стоял вместе с родителями, и вдруг папа кивнул странного вида измождённой колдунье и её худосочному отпрыску, одетому в обноски не первой свежести. «Кто это?» – спросил я у родителей, и те, скрепя сердце, ответили: «Снейпы». После той встречи я уже не мог остановиться. Я пытался доказать себе и окружающим, что превосхожу Северуса Снейпа по всем показателям. Мне казалось, что достичь этого будет не так уж и сложно. Реальный Снейп совсем не походил на созданный мною воображаемый образ. Он был необщительным угловатым подростком, абсолютно равнодушным к полётам на метле и квиддичу. Безусловно, у реального Снейпа имелись неоспоримые таланты, например, его потрясающие способности в зельеварении. Но главное, у него была подружка. И не просто подружка, а красавица и умница Лили Эванс, которой восхищается весь наш курс. Чем этот недоносок мог привлечь такую девушку? Я решил, что для меня дело чести – увести её из-под длинного носа Снейпа. Чего только я и мой троюродный брат Сириус не делали, чтобы извести этого общипанного воронёнка и сделать его жизнь в Хогвартсе невыносимой! Но Лили всё время заступалась за него, и это страшно злило меня и ещё сильнее подхлестывало на всякие подобные «подвиги». Я добился своего: Северус Снейп возненавидел меня и моих друзей так же сильно, как и я его. Он тоже пытался раскопать против Мародёров что-нибудь такое, за что нас могли бы исключить из школы. Сириус всегда относился с Северусу с презрением и иногда был довольно жесток. Он ревновал меня к Снейпу, считал, что моя ненависть к Снейпу имеет под собой и другую почву, более личную. А Сириус хотел быть для меня на первом месте. Понимаю, как глупо и самонадеянно это звучит, но всё было именно так. Хотя мне и в голову не могло прийти, что он способен зайти в своей ревности настолько далеко. Недавно Снейп выяснил правду о Ремусе Люпине, а Сириус «по секрету» показал ему потайной ход, который вёл в Визжащую хижину, где прятался Люпин во время своих превращений в волка. Я узнал об этом от Сириуса и бросился на помощь Снейпу. Успел я как раз вовремя и вытащил его из туннеля. Я спас Снейпу жизнь, но чувствую свою вину перед ним. Джеймс закончил свой тяжёлый монолог и выжидающе уставился на директора. По лицу старого волшебника ничего нельзя было прочесть. Наконец Дамблдор прервал тягостное молчание вопросом: – Скажи-ка, Джеймс, подозрения Сириуса Блэка имели под собой реальную основу, или это только домыслы самоуверенного мальчишки, пожелавшего быть первым в дружбе? – Да, профессор, по правде говоря, он заметил то, во что я упорно отказывался поверить и признаться даже самому себе: меня тянуло к Северусу Снейпу. Я сам создал идеальный образ человека и влюбился в него заочно. И даже когда оригинал оказался так далёк от моего воображаемого идеала, я всё равно перенёс ненормальную влюблённость на теперь уже вполне реального человека. И чем больше я чувствовал эту тягу, тем сильнее росла моя ненависть к тому, кто её во мне вызывал. Порочный замкнутый круг, из которого я не вижу выхода… – Джеймс так теребил пальцами волосы, что Гарри удивлялся, как только он не вырвал с корнем несколько прядей. – Расскажи немного подробнее о своих чувствах с Северусу Снейпу, – попросил Дамблдор, вглядываясь в глаза Джеймса так пристально, словно искал там отклик на свои слова. – Я испытывал странные чувства к Северусу. С одной стороны, это было желание самоутвердиться сильному лидеру за счёт более слабого, как я полагал, противника. Но было и другое чувство – чувство восхищения тем, что, несмотря на все подначки и издёвки, Северус сумел сохранить любовь и уважение Лили и находился в своём внутреннем мире, куда мне ход был заказан. Было ещё и что-то сродни сексуальному влечению к этому задохлику, но я старался задавить его в зародыше и твердил себе, что я люблю именно Лили. А Сириус тупо ревновал меня к Снейпу, нутром чувствуя, что я выделяю Северуса из толпы и моё отношение к нему – не просто желание поиздеваться над слабым. Гарри видел, что подобные откровенные признания даются его отцу с большим трудом. А Дамблдор уже приготовил следующий вопрос: – А что, по твоему мнению, к тебе испытывает Сириус? – Нет, профессор, это не то, о чём вы подумали, – быстро проговорил Джеймс. – Сириус никогда не был влюблён в меня, это была ревность друга к человеку, олицетворяющему для Сириуса всё то, от чего он хотел избавиться. А я испытывал какое-то странное чувство к недотёпе Северусу, и сам этот факт бесил Сириуса, стремившегося занять главное место в моей жизни. – Теперь, когда мы наконец всё прояснили, мне стали намного понятнее твои поступки и поступки твоих друзей, – резюмировал Дамблдор. – Какое же решение вы примете, профессор? – с надеждой глядя в глаза директору, спросил Джеймс. – Я не стану давать ход этому делу и постараюсь убедить и Северуса в нецелесообразности подобных действий, – успокоил его Дамблдор. – Благодарю вас, сэр! Мне стало намного легче на душе после того, как я вам всё рассказал. Носить это в себе, не имея возможности ни с кем обсудить, было очень тяжело, – честно признался Джеймс. – Как я уже сказал, ни одна живая душа не узнает от меня лично о нашем разговоре. Я думаю, Джеймс, тебе пора навестить Ремуса Люпина в больничном крыле. Он очень ждёт твоей поддержки. Можешь пойти и успокоить его. Скажи, что ему ничего не угрожает. Ремус и так перенёс непростую ночь, не будем заставлять его и дальше мучиться понапрасну. Сказать, что Гарри был шокирован услышанным только что разговором, – это значит ничего не сказать. Он снова перенёсся в кабинет директора Хогвартса, но уже в своё время. Феникс сидел на насесте и мирно дремал, склонив покрытую огненно-красными перьями голову набок. У Гарри даже поначалу возникла робкая надежда, что он и сам задремал в этом душном кабинете, а всё увиденное им в Омуте Памяти ему просто приснилось. Но тут он заметил рядом с Омутом Памяти три открытые пустые склянки и понял, что то был не сон. Он зашатался и на нетвёрдых ногах двинулся к выходу, но стоило ему достичь желанной двери, как она распахнулась настежь. В кабинет вошли Альбус Дамблдор и Северус Снейп. – Гарри, мальчик мой, что ты тут делаешь? – ласково спросил его Дамблдор. Гарри замялся, не зная, что теперь ответить. За него это сделал Северус Снейп. – О, кажется, я понимаю, что привело в ваш кабинет юного героя волшебного мира. Поттер нёсся сюда как бешеный соплохвост, чтобы узнать о происшествии с мисс Грейнджер, директор. Видимо, он считает вас виновным в том, что произошло с родителями девочки. Как это по-гриффиндорски – обвинять всех, кроме самого себя! Хоть раз воспользуйтесь разумом, Поттер, а то опять попадёте впросак. Впрочем, это ваше обычное состояние, и тут уж нечему удивляться! Казалось, что неожиданному красноречию профессора Снейпа не будет конца, но Альбус Дамблдор жестом остановил его и спокойно произнёс: – Уверен, что Гарри получит ответы на свои вопросы, когда придёт время. Удачно, что вы оба здесь. – Он слегка кашлянул в кулак и продолжил: – Я должен кое-что пояснить тебе, Гарри. Как тебе должно быть уже известно, ты снова будешь посещать курс по зельеварению. А Северус любезно изъявил желание заниматься с тобой факультативно, чтобы помочь тебе нагнать класс Слизнорта. И я только рад его энтузиазму! Я всегда поощрял подобные порывы к знаниям у студентов и преподавателей. Уверен, Гарри, что ты не разочаруешь меня. Без знания науки о зельях аврором не стать, мой мальчик!– безапелляционным тоном закончил Дамблдор. При этих словах Снейп так скривился, что Гарри стало ясно о несоответствии желаний директора и нового профессора защиты от тёмных искусств. – Ах да, я совсем забыл! – спохватился Дамблдор. – Гарри, ты ведь собирался навестить мисс Грейнджер в больничном крыле? Прошу тебя, передай ей эту книгу. Думаю, она поможет Гермионе пережить нелёгкие для неё времена, да и это весьма познавательное чтение для девочки, проведшей детство в маггловском мире. Во всяком случае, увлекательные истории скрасят ей часы в палате и позволят на многое посмотреть несколько под другим углом. А я, мой мальчик, всегда настаивал на всестороннем анализе существующих проблем. И он протянул Гарри потрёпанную старую книгу, на обложке которой золотыми буквами было выведено: «Сказки барда Бидля».