Дыхание наших душ

Нас никогда не интересует то, что нам принадлежит, а лишь то, чего мы не имеем. Как легко быть справедливым, когда нечего делить. Борис Крутиер Единственное, что когда-либо заставляло меня почувствовать себя старым, это те несколько раз, когда я позволил себе быть предсказуемым. Карлос Сантана Наступило первое декабря. Солнце прощалось с небом на долгие месяцы и дарило ему и людям свои последние лучики, вселявшие надежду в озябшие сердца и души. Гермиона инстинктивно отгородилась от лучей ладонью, прикрывая лицо, и оглядела палату больничного крыла. На койке, стоявшей через одну от её кровати, лежал довольно большой кокон из двух свёрнутых одеял. Время от времени это странное сооружение шевелилось, и из него доносились странные монотонные звуки, похожие на заунывное пение. –Эй, там кто-нибудь есть? – тихо позвала Гермиона. Кокон перестал шевелиться, и вскоре из него высунулась синяя рука и приветливо помахала слегка оторопевшей девушке. – Привет, Гермиона! Рада тебя видеть, – произнесло сооружение голосом Луны Лавгуд. Не прошло и минуты, как студентка Рэйвенкло высвободилась из одеяльного плена и, перескочив на соседнюю кровать, оказалась прямо перед старостой Гриффиндора. – Выглядишь ты так мило, словно наелась гноя бубонтюбера! – жизнерадостно заявила Луна, протягивая Гермионе для приветствия абсолютно синюю руку. В устах любого другого человека подобная фраза звучала бы как издёвка, но Луна была не способна на нечто подобное. Она просто сказала о том, что видела перед собой. Гермиона настороженно пожала её ладонь и оглядела подругу с головы до ног. Сейчас Луна, облачённая в белую ночную рубашку, синей кожей и беспорядочно взлохмаченными длинными белокурыми волосами показалась Гермионе похожей на Смурфетту из старых бельгийских мультфильмов про смурфов, которые она часто смотрела по телевизору, когда была маленькой. Это сравнение вновь напомнило Гермионе о её горе, и она постаралась сдержать отчаянье, опять охватившее её. Уже почти три дня она провела в палате, лёжа на кровати и уныло созерцая белоснежный потолок. Вначале она радовалась, что ни одной живой души не было там, где она находилась. Еда появлялась на тумбочке рядом с постелью сама по себе в часы для принятия пищи. Ни один волшебник не тревожил Гермиону, даже мадам Помфри, и теперь девушка могла дать волю слезам и таким образом позволить вырваться наружу боли, наполнявшей её и отчаянно ищущей выхода. И никто не был свидетелем её слабости. Но теперь, увидев Луну, она поняла, как ей не хватало живого человеческого участия. Ей хотелось, чтобы рядом был кто-то, способный найти нужные слова и облегчить груз её горя от пропажи родителей и заглушить хотя бы на время чувство вины, которое буквально раздирало на части. От бесконечных «если бы можно было взять маховик времени и повернуть всё вспять, то…», которыми она мучила себя последние три дня, Гермиона порядком устала. Она понимала, что все маховики времени были разбиты этим летом, во время сражения Отряда Дамблдора с Пожирателями Смерти в одном из залов Министерства магии. Но понимать умом – это одно, а хотеть всем сердцем изменить существующую действительность – совсем другое. Это Гермиона испытала на самой себе. Она судорожно вцепилась в простыню и устремила взгляд на лицо Луны, ожидая и боясь увидеть в глубине её глаз жалость и сострадание. Но вместо положенных слов утешения она услышала: – А почему ты не спросишь, как меня угораздило превратиться столь под стать цвету моего факультета? – поинтересовалась Луна, хлопая ресницами. Её чуть навыкате глаза придавали лицу слегка удивлённый вид. – Расскажи, пожалуйста! – попросила Гермиона. Она всегда считала Луну немного не в себе и способной с лёгкостью верить всяким глупостям, что писал её отец в «Придире». – Я делала рисунки для папиной газеты, – мечтательно начала Луна. – Я смешивала краски, экспериментировала с заклинаниями над палитрой, создавала новые сочетания цветов. Но синяя краска вдруг взорвалась и окатила меня с головы до ног. Поэтому я стала синего цвета и никак не могу сама очистить себя заклинаниями. У мадам Помфри тоже пока не получается, поэтому она и направила меня сюда. Придётся подождать, пока она разберётся в сочетаниях произносимых мною заклинаний и составе краски на моей коже. – Ты художник? – искренне удивилась Гермиона. – Да, Гермиона, не смейся надо мной. Порой на меня нападает странное меланхоличное настроение, и тогда я рисую разные картины. Часто это пейзажи, или лица людей, или образы, проносящиеся в тот миг у меня в голове, а иногда у меня получаются диковинные животные или странные, никем не изученные растения. А зачастую я выплёскиваю на бумагу поток моих сновидений, – увлечённо рассказывала Луна, устремив взор больших затуманенных глаз куда-то вдаль, словно видела что-то, о чём её собеседница не имела ни малейшего представления. Я понимаю, Гермиона, ты, как и другие ученики, считаешь меня странной. – Все настоящие художники в какой-то степени не от мира сего, – немного смутилась Гермиона. – Все они слегка ненормальные. Да и что такое нормальность? Я думала, что твёрдо знаю ответ на этот вопрос, но нет. Не знаю. – И это говорит самая нормальная ученица своего времени? – прищурилась Луна. – Да, всё меняется, – кивнула Гермиона. – Даже я. Хочешь, я вкратце расскажу тебе о маггловских художниках, о том, какие художественные направления были и есть в изобразительном искусстве? – Очень хочу! Если тебе не трудно. – В глазах Луны зажёгся огонёк неподдельного интереса. – Напротив! Это отвлечёт меня от горестных мыслей о своих бедах. Итак, вначале были реалисты, то есть те, кто изображал жизнь такой, какая она есть. Но потом многим творцам наскучила реальность. И они решили, что главное в искусстве – это передать на полотне первое впечатление от увиденного ими и именно на этом заострить внимание своих зрителей. Так родился импрессионизм. Но со временем часть художников этого течения в море живописи слегка уклонилась от первоначально выбранного ими курса. Они назвали себя постимпрессионистами и заявили, что главное – это переконструировать объект и сделать его таким, каким видит его художник, а остальное вторично. Например, Гоген не рисовал на своих картинах тени от объектов, а обводил их контур жирной линией. А потом возник сюрреализм. Это именно то, что делаешь ты, Луна. Сюрреалисты стремились передать нереальные вещи с помощью реальных приёмов живописи. Иными словами, с помощью реализма. – Как интересно! Откуда ты всё это знаешь? – Луна как завороженная слушала Гермиону, боясь пропустить хоть одно слово. – Мой кузен – художник-авангардист. Абстракционисты, или авангардисты, – это художники, считающие, что важен не сам объект, а мысли художника о нём. Вот эти мысли они и стремятся передать на полотне. Основоположником авангардизма считают Кандинского. – Ох, Гермиона, как бы я хотела познакомиться с ним! – Зря, Луна! Авангардизм – это, по-моему, вырождение живописи. Оно свидетельствует о духовном упадке в маггловском искусстве. Да, забыла тебе рассказать: ещё есть школа забытых или найденных вещей. Это когда на холст помещают отдельные предметы. А есть школа взрывных красок. – Это как раз мой теперешний случай! – возбуждённо воскликнула Луна. – Да, возможно. Сторонники этой школы живописи бросают тюбики с краской на холст и смотрят, что получилось. Я слышала о случае, когда муху поймали и, окунув в банку с краской, пустили на холст. Так тоже создаются картины, и даже они имеют спрос. – Как ты думаешь, Гермиона, я… то есть мои картины тоже будут иметь спрос? – чуть заикаясь, спросила Луна. – Неужели все картинки диковинных зверей и растений, опубликованные в «Придире», нарисованы тобой? – Гермиона никак не могла в это поверить. Оказывается, Луна совсем не такая, какой она представлялась ей ранее. – Да, я. У папы просто нет средств, чтобы нанять штатного художника-оформителя, – чуть покраснев, призналась Луна. – Ты очень талантлива. Мы все думали, что это колдографии. Не бойся экспериментировать, у тебя всё получится. – Видишь, куда привели меня мои эксперименты? А моей маме они стоили жизни. – Иногда надо рискнуть всем, чтобы получить желаемое! – произнесла Гермиона, вспоминая всё, случившееся с ней и её друзьями за последние пять лет. – Хорошо, что это сказала ты, Гермиона. К тебе ведь это тоже относится! – Я не думала о себе, когда это говорила. – А стоило бы задуматься. Хочешь, я расскажу тебе, как я пережила смерть моей мамы? Гермиона закашлялась, но утвердительно кивнула. – Мы с папой создали свой собственный мир иллюзий и ушли в него от суровой реальности. Возможно, кто-то назовёт нас ненормальными, но я бы скорее подобрала термин «самозащита от боли потери». – Знаешь, Луна, я очень ошибалась на твой счёт. Я постараюсь принять тебя такой, какая ты есть, и больше не критиковать твои причудливые наряды и убеждения. – У меня всегда были длинные волосы. Я заплетала себе множество косичек и отрезала их одну за другой. За ночь волосы отрастали, и я снова их заплетала. И так продолжалось несколько недель. Так я вплетала свою боль в каждую косичку и избавлялась от неё. – Пожалуй, стоит и мне попробовать этот метод, – нерешительно проводя ладонью по своим спутанным волосам, признала Гермиона. – Точно, мне тогда полегчало, – уверенно заявила Луна и взмахнула невесть откуда появившейся волшебной палочкой. В тот же миг непослушные волосы Гермионы начали расчёсываться сами собой. – Но заплетать их в косички тебе надо вручную, без магии, – твердо добавила она. И Гермиона принялась за дело. Девушки проговорили почти весь день. Время в обществе Луны пролетело быстро. Гермиона теперь совсем иначе воспринимала рэйвенкловку и её оригинальные идеи. Определённо, Луна станет прекрасным волшебным живописцем, в этом не было никакого сомнения. Уже наступил вечер, когда за дверями больничной палаты послышались возбуждённые голоса, в одном из которых Гермиона с удивлением узнала голос Гарри Поттера. Дверь распахнулась, и в больничное крыло влетел слегка запыхавшийся Гарри, а следом за ним – недовольная мадам Помфри. – Я уже сказала вам, мистер Поттер, что посещение больных закончено. Уже поздно, идите спать, а завтра навестите своих подруг. – Нет, прошу вас! Это очень важно. Я должен увидеть Гермиону. Мадам Помфри критически осмотрела Гарри и решила, что она не обладает достаточной силой, чтобы сдвинуть с места этого молодого наглеца. А применять магию ей совсем не хотелось. Сурово поджав губы, она сдалась: – Хорошо, но у вас ровно десять минут. А после вы немедленно покинете больничное крыло и явитесь завтра в положенное для приёма посетителей время. – Спасибо, мадам Помфри! – горячо поблагодарил ее Гарри и бросился к Гермионе, заключая её в объятия. – Как я рад тебя видеть! Джинни мне только сегодня всё рассказала, и я помчался к тебе. Правда, по дороге сюда случилось кое-что ещё, но об этом потом. Держись, Гермиона! Мы что-нибудь придумаем, и если твои родители живы, то постараемся их найти. – Гарри, – сокрушённо покачала головой Луна, – ты сама тактичность! – Ой, прости, Луна! Здравствуй! Ты… – Гарри нерешительно зашевелил губами, пытаясь подыскать нужное слово. – …Такая синяя, как птица счастья, – закончила за него Луна и звонко рассмеялась. – Да. То есть нет. – Гарри совсем смутился и замолчал. Потом, вспомнив о чём-то, полез в карман мантии, достал небольшую книгу и протянул её Гермионе. – Вот, держи. Это тебе подарок от Дамблдора. При этих словах Гермиона вся вздрогнула. С неё уже хватит «подарков» от директора и других власть имущих. Но Гарри не заметил её дрожи и угнетённого состояния духа и продолжал: – Дамблдор попросил меня передать её тебе. Это сказки барда Бидля для маленьких магов, написанные древними рунами. Он сказал, что эта книга поможет тебе отвлечься от… твоей беды. – Гарри сделал круговой жест рукой, как бы говоря: «Прости, что я не могу сделать для тебя большего». – Спасибо, Гарри, – поблагодарила его Гермиона. – Мне действительно будет любопытно прочесть эту книгу. – Гермиона, мне о многом надо поговорить с тобой. – Гарри покосился на Луну, беззаботно вертящую палочку в пальцах и подбрасывающую ей свою подушку к самому потолку. – Ваше время истекло, мистер Поттер, – раздался голос мадам Помфри. – Прошу вас покинуть помещение, – не терпящим возражений тоном заявила медсестра. И Гарри ничего не оставалось, кроме как последовать её приказу. – Мисс Лавгуд, вот зелье, которое вернёт вашей коже природный цвет. – Мадам Помфри укоризненно покачала головой, протягивая Луне пузырёк. Та мигом опрокинула его содержимое себе в рот. – А теперь, девочки, ложитесь спать. Уже поздно. С этими словами мадам Помфри взмахнула волшебной палочкой, и в палате потух свет. Только на кончике палочки Луны ещё теплился слабый огонёк. – Луна, я боюсь закрывать глаза. Мои кошмары только этого и ждут, – тихо позвала Гермиона. – А давай возьмёмся за руки. И когда твои кошмары снова явятся, то увидят, что ты не одна, и испугаются нас обеих, – предложила Луна. –Давай, – вздохнула Гермиона. – Скажи, пожалуйста, а что за мелодию ты напевала, когда я проснулась? – Колыбельную, которую сочинила для меня моя мама: И летит в позолоте осенних дней Старый дряблый промокший лист. Пробираясь сквозь мглистый туман. Оторвался – и нет ни руля, ни ветрил. Сам себе он теперь капитан. Так странно было лежать и держать за руку Луну Лавгуд, но это в самом деле успокаивающе подействовало на Гермиону. Она закрыла глаза, а когда открыла их, то уже наступило утро, но ей больше не было страшно встречать приход нового дня. – Вы уже проснулись, девочки? – В палату вошла мадам Помфри. – Отлично! Мисс Лавгуд, я вижу по цвету вашей кожи, что вы уже выздоровели. Вам, мисс Грейнджер, тоже пора перебираться на новое место жительства. Мисс Лавгуд проводит вас. Гермиона и Луна быстро переоделись в школьные мантии и покинули больничное крыло, направляясь к гостевым апартаментам старинного замка. Они подозрительно быстро достигли цели, а гриффиндорке всеми силами хотелось оттянуть неприятный момент встречи со своим новым пристанищем и опекуном. Следуя за семенящей перед ней Луной, Гермиона вошла в своё новое жилище. Гостевые апартаменты состояли из двух спален, соединённых между собой гостиной, в которой девушки и оказались. Волшебный камин создавал в комнате уют и тепло. Ярко-синий угловой диван и два кресла в такой же цветовой гамме перед ним занимали большую часть гостиной. Они были размещены таким образом, чтобы продрогшие от холода гости могли погреться возле камина и получить достаточно тепла и света из стрельчатых окон, выходящих во двор замка. На диване возлежал лорд Малфой, читая какой-то явно старинный магический фолиант. Одет он был как всегда безупречно – в сшитый по последней в магической Британии моде чёрный бархатный камзол, скреплённый у стойки белоснежного воротника рубашки алмазной брошью, и в брюки в тон камзолу. Его платиновые волосы свободно рассыпались по плечам, придавая их владельцу ещё больше мужской привлекательности. Чёрные кожаные ботинки сверкали так, что у Гермионы на мгновение заслезились глаза. И, если не считать странных царапин на правой щеке влиятельного волшебника, внешний вид его был безукоризнен. «Чтоб тебе, самовлюблённый павлин, провалиться вместе с этим диваном прямо в преисподнюю», – зло подумала Гермиона. Мистер Малфой, словно услышав её мысли, оторвался от книги и, отложив её в сторону, лёгким скользящим движением поднялся с дивана. Кивком головы он поприветствовал вошедших и мягко произнёс, обращаясь к слегка оробевшей Луне: – Благодарю вас, мисс Лавгуд, за неоценимую помощь моей подопечной. А теперь вы свободны. Уверен, что у вас масса своих дел. Мы не смеем задерживать вас. Луна бросила виноватый взгляд на Гермиону и, скомканно попрощавшись, вышла из гостевых апартаментов, оставляя подругу наедине с её опекуном. Гермиона почувствовала, как уснувший было гнев снова просыпается в ней. Она надеялась быстро проскользнуть к себе, не вступая в переговоры с Малфоем, но понимала, что теперь этой беседы вряд ли удастся избежать. Люциус будто прожигал её взглядом, и она ощущала себя кроликом под гипнотизирующим взором удава. Лорд Малфой первым прервал недолгое молчание: – Надеюсь, ты оправилась от своего недавнего приступа и можешь адекватно оценивать возникшую ситуацию. Запомни: новых истерик с твоей стороны я более терпеть не намерен. Я не Дамблдор и не потакаю капризам своих подопечных. – Мы оба знаем, кем была спровоцирована моя истерика! – гневно выпалила Гермиона. – Тебе следовало бы быть более рациональной и не давать воли чувствам. Тогда бы ты не оказалась в столь трагичном положении, полностью зависимой от своего недавнего врага, при этом не имея сил и средств дать ему достойный отпор, – хладнокровно парировал Люциус. – Не смейте бравировать передо мной своим привилегированным положением, вы мне не хозяин, я знаю цену всем вашим словам. И, поверьте, она невысока! – срывающимся голосом произнесла Гермиона, задрав свой маленький подбородок кверху. Она собиралась гордо прошествовать мимо Люциуса Малфоя, но не заметила лежащий на полу свиток пергамента и, зацепившись за него каблуком, начала медленно падать вперёд. Лорд Малфой, как галантный мужчина, ловко подхватил свою подопечную под мышки, не дав ей растянуться перед ним на полу. Он поставил её на ноги, но выпускать из рук не спешил. – Тебе надо быть осторожней, маленькая грязнокровка. Ты слишком неугомонна. Если так будет продолжаться и дальше, то в будущем тебя ждут одни только неприятности. Как твой опекун, – он цокнул языком, выделив это слово, – я не могу допустить подобного. Непослушание и дерзость старшим неприемлемы в цивилизованном обществе. Твоя наглость не имеет границ. Нам придётся с этим что-то сделать, и чем скорее, чем лучше! – низко наклонившись к самому её уху, доверительно зашептал Люциус. Он держал её одной рукой за талию, крепко прижимая к своей сильной груди, а второй рукой схватил за подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Гермиона почувствовала, как в ней постепенно нарастает паника. Сцена была очень интимной, глаза Малфоя подозрительно блестели, словно два серых лунных камня. Гермионе показалось, что он видит её насквозь, все её помыслы и чувства были перед ним как на ладони. Ещё никогда она не чувствовала себя столь беззащитной. И никто не сможет спасти её от этого самоуверенного и надменного человека, считающего её своей собственностью. Её, как вещь, отдали ему на хранение, но он уверен, что это не на установленное магическим договором время, а до тех пор, пока ему интересно с ней играть – как кошке с мышкой. Гермиона чувствовала, что земля вот-вот уйдёт у неё из-под ног, она ощущала силу и внутреннюю мощь, исходящие от этого человека. Эти ощущения были одновременно и страшны и странно возбуждающе действовали на неё. Одна часть её сознания кричала, что ей необходимо оттолкнуть от себя и проклясть мерзавца, зато вторая составляющая её души млела и шептала: «Отпусти ситуацию и посмотри, что случится. Вдруг он тебя поцелует. Он красив и уверен в себе. И уж точно знает, как надо целовать женщину». Гермиона почувствовала, что щеки её заливаются краской. И даже она сама бы не смогла сказать, краснеет от стыда или ещё и от волнения. Она выставила вперёд кулачки и уперлась ими в грудь Малфоя, отталкивая его от себя на безопасное расстояние. – Немедленно отпустите меня! Дамблдор сказал, что он будет за вами пристально наблюдать! – гневно выкрикнула Гермиона прямо в лицо Люциусу, сверкая глазами. К её удивлению, он подчинился и выпустил её из объятий. – Я пока не знаю, что вы задумали, мерзавец, но выясню это, не сомневайтесь! И тогда берегитесь! – Она чувствовала дрожь от переполнявшей её ярости и гнева. Но стоило ей произнести последние слова, как Люциус снова схватил её за руки и с силой тряхнул: – Можешь меня не любить, можешь меня ненавидеть, но я никогда больше не позволю тебе так со мной разговаривать. Гермиона извивалась, отчаянно пытаясь освободить руки, но они будто попали в тиски. Пальцы Малфоя только сильнее сжали её запястья, оставляя на них синяки. –Ты поняла меня, грязнокровка?! – требовательно спросил он. – Я не слышу ответа! Он снова весьма ощутимо, так, что её голова мотнулась из стороны в сторону, тряхнул Гермиону, и она сквозь зубы прошипела только одно слово: –Да! Он с силой отшвырнул девушку от себя, и она ухватилась за стоящее рядом кресло, чтобы удержать равновесие и не упасть на пол. – Думаю, тебе стоит пойти к себе в спальню и подготовиться к учёбе. Ты же не хочешь отстать от сверстников, – как ни в чём не бывало светским тоном заявил Люциус, оправляя манжеты на камзоле. – Вы очень предупредительны, мистер Малфой. Но вам не перед кем здесь ломать комедию, разыгрывая из себя роль заботливого наставника! – Я настоятельно рекомендую тебе, обращаясь ко мне, называть меня опекуном. И выбирать выражения! Помни: кто я – и кто ты! – А я с вами на брудершафт не пила, не смейте мне тыкать! – вскинулась Гермиона. – Я буду делать в отношении тебя то, что сочту целесообразным, грязнокровка. Твоё мнение – последнее, что я приму во внимание. Запомни это и научись элементарной вежливости. Или мне самому придётся восполнить пробелы в твоем воспитании, – тихо произнёс Малфой. Его тёмно-серые глаза смотрели прямо в глаза Гермионе, и та неосознанно попятилась под этим тяжёлым взглядом, словно прожигающим её насквозь. Она наткнулась спиной на дверь своей комнаты и, нащупав ручку, повернула её и буквально ввалилась в помещение, захлопнув за собой дверь и отгораживаясь ею от грозного взгляда опекуна. Гермиона понимала, что первый раунд боя она позорно проиграла, и очень надеялась, что её уход из гостиной не походил на поспешное бегство. Она дала себе слово противостоять Малфою и его воздействию на её жизнь. Она разработала стратегию своего поведения с врагом и надеялась, что будет придерживаться выбранной тактики. Но первая же стычка порушила все её планы и расчёты. Поведение Малфоя было непредсказуемым, он менял его стремительно, а импровизировать на ходу Гермиона не любила. Ей было страшно. Она не хотела признаться самой себе, что боялась этого надменного человека и странного влияния, которое он на неё оказывал. Дрожа с ног до головы, будто в лихорадке, Гермиона присела на край кровати и судорожно обхватила себя руками за плечи. Ей захотелось залезть под одеяло и испытать чувство мнимой защищённости от внешнего сурового мира, но она понимала, что иллюзия долго не продлится, и пересилила возникшее желание. Надо поскорее взять себя в руки и подумать, как можно противостоять этому снобу. Она должна быть сильной и мужественной. Гермиона и сама не заметила, что встала и теперь ходила кругами по спальне. Нет, так тоже нельзя, нужно успокоиться и ещё раз всё хорошенько обдумать. Гнев постепенно уступал место полной апатии. Гермиона легла на постель и подтянула колени к груди, приняв позу эмбриона. Обхватив себя руками за ноги, она начала синхронно раскачиваться из стороны в сторону. Как ни странно, но это помогло ей частично снять то сильное эмоциональное напряжение, которое охватило её после разговора с Малфоем. Несколько раз прокрутив в голове произошедший разговор, она решила, что рано стала расстраиваться. Война только начинается, и сдаваться без боя она не намерена. Придя к подобному умозаключению и совсем обессилев от переживаний, несмотря на то, что день только начался, Гермиона, не раздеваясь, залезла под одеяло и почти мгновенно уснула. Как только дверь за Гермионой закрылась, Люциус вольготно устроился в кресле спиной к камину и задумался, потирая расцарапанную любовницей щёку. За прошедший с Хэллоуина месяц он довольно много думал о несносной грязнокровке, и это всё меньше нравилось ему. Пару недель назад он даже приказал Драко достать ему волосы Грейнджер и, бросив один из волосков в оборотное зелье, напоил им свою любовницу-вейлу. Люциусу пришлось применить к даме [i]Империус[/i], чтобы заставить её выпить зелье и стать маленькой грязнокровкой. Но даже занимаясь любовью с мнимой Грейнджер, он понимал, что хочет большего, желает не подмену, а настоящую гриффиндорскую всезнайку. Разозлённый неприятным открытием, Люциус стёр память любовнице-вейле и вернулся в Малфой-мэнор. Именно тогда ему в голову пришла довольно занятная мысль. «Человеческий мозг, и мозг волшебника – не исключение, реагирует на одно лишь качество любого раздражителя, на новизну. Вот в чём кроется причина моей заинтересованности грязнокровкой. Она для меня новый запретный сексуальный объект, не более. Удовлетворив свою потребность в новизне, я тем самым уступлю своим желаниям, и влечение к маггловскому отродью быстро пойдёт на спад. Есть желания, долгие размышления о которых не способствуют их прояснению, потому и не стоит о них слишком долго думать. Это только всё портит и усложняет. Гораздо лучше получить желаемое и успокоиться». Слегка удовлетворённый размышлениями, Люциус задумался о том, как будет проще разорвать отношения с вейлой. Шеридан (так звали любовницу Малфоя) недавно исполнилось двадцать семь лет. У неё была гладкая золотистая кожа, молодое нежное лицо без морщинок и мешков под глазами. Её нельзя было назвать стопроцентной красавицей, но она постаралась и выжала максимум из тех данных, которыми её одарила природа. Шеридан была очень привлекательной, сексапильной, знойной рыжеволосой вейлой с чарующим голосом. Её глаза сулили мужчинам бездну удовольствий. Когда Люциус познакомился с ней в парижском кабаре «Мулен Руж» во время делового ужина со своими французскими партнёрами по бизнесу, то о ней говорили как о «фам фаталь» – роковой женщине. Вейле для того, чтобы навсегда приворожить нужного мужчину, достаточно было всего лишь раз взглянуть на него. Поклонники, попадавшие под её чары, переставали владеть собой и буквально сходили по ней с ума. Шеридан прекрасно сознавала силу собственного женского очарования, но на Люциуса чары вейл не действовали. У него в роду по материнской линии тоже были вейлы, что давало ему иммунитет к их колдовству. Шеридан постаралась приворожить английского аристократа, но вскоре поняла всю тщетность усилий. И она, боясь потерять его, старалась угодить своему властному любовнику во всём. Шеридан часто выходила в свет, но Люциус относился к этому неоднозначно. Он понимал, что раз она посещает светские мероприятия столь часто, значит, у неё слишком много свободного времени, и стал ловить себя на мысли, что предпочёл бы более избирательную спутницу. У Шеридан был собственный ярко выраженный стиль в одежде и манере держаться, и в начале их отношений это привлекало в ней Люциуса. Но после ночи в канун Дня Всех Святых Шеридан почему-то всё больше стала его тяготить. Во время их последней встречи она была одета в чёрное блестящее платье с эффектной вышивкой стеклярусом. На ногах красовались изящные туфли-лодочки и подобранные в тон платью чёрные чулки. Её наряд казался довольно откровенным, но Люциус отметил про себя, что вульгарности в нём не было. Она поднялась навстречу, протягивая к нему руки, украшенные драгоценностями, которые он ей подарил по случаю годовщины их отношений. Шеридан лукаво и вопросительно заглядывала в глаза любовнику. Она старалась угадать, в каком он находился состоянии, чтобы подстроиться под его настроение и желания. Люциус перехватил её ждущий взгляд и усмехнулся про себя. Он грациозно поклонился вейле и прикоснулся губами к тыльной стороне её ладони. Потом его губы переместились на запястье и проложили тропинку из поцелуев до сгиба локтя её руки. Люциус слегка отстранился, наблюдая за реакцией женщины. Та тихо вздохнула и потянулась к нему. Слов Люциусу больше не требовалось. Он властно обнял вейлу за тонкую талию и притянул её к себе в объятия. Всё было как всегда, её искусные ласки возбуждали его, но даже тогда Люциус отстранённо подумал, что предпочел бы видеть на месте Шеридан другую женщину. Хотя не женщину, а правильнее было бы сказать – совсем юную девушку. И от сознания недоступности любовного свиданья с той, другой, чувство сожаления накрыло Люциуса и привнесло некий горький привкус в его постельные удовольствия. Ласкать, пусть и очень сексуальную, но нежеланную женщину, представляя себе на её месте другую, – это примерно то же самое, как предложить жаждущему напиться съесть яблоко. Оно временно утолит жажду, но не более того. Или как, например, пить шампанское, думая только о бокале с мартини. Потом желание возникнет с удвоенной силой, и замена уже не поможет, а только разозлит жаждущего. Так произошло и с лордом Малфоем. Наслаждаясь интимной близостью с вейлой, Люциус на краткий миг поднял голову. В огромном зеркале, висевшем на стене, он увидел обнажённую Шеридан с высоко поднятыми ногами и себя, уютно расположившегося между её широко разведённых бёдер. И мгновенно осознал, что эти отношения больше ничего ему не дают, они попросту ему не нужны. Люциус твёрдо знал, кого он представлял себе на месте Шеридан в момент семяизвержения и кого он действительно хотел: маленькую всезнайку-грязнокровку. Он был из тех людей, кто всегда старается получить желаемое любым доступным способом.