Deaspair, Eternity Аnd Love

— Я тебя люблю, Сейшин. Ты единственное счастье в моей долгой жизни или, вернее сказать, в длительном существовании. Единственный светлый отблеск из дневного мира. Ты моя светлая радость. Это так сентиментально, но мне подобного так хотелось. Я никогда не любила вот так. Я испытывала любовь к родным и близким в то время, когда была жива, испытывала такое и к собратьям усопшим, Чизуру, Тацуми… Но это другое. Я уже давно не ребёнок, я чудовище, я та, кто полюбила тебя. Давно. Сунако не отводила от него взгляда во время признания, держала его за обе руки, как бы тем самым призывая понять всю глубину недосказанных чувств через все жесты, движения рук.Она боялась, что он станет отвергать её, сочтёт это признание недостаточно искренним. — Сунако, — он произнёс её имя, вкладывая в него какое-то заветное значение, и заключил это странное создание в объятия, напрашивавшиеся сами собой. — Сейшин, ты мне веришь? — спросила она, чуть отстраняясь от него с целью заглянуть в очередной раз в его невообразимо красивые глаза. — Конечно… Сунако, конечно… Я чувствую подобное… Но разве обязательно об этом говорить? Всё давно было и так понятно, — сказал он, сжимая в ответ её руки, — я не думал, что со мной может случиться что-то подобное. Для меня это чувство было под запретом, было чем-то несуществующим. Однако я явственно ощущаю это теперь и понимаю тех, кто подвластен ему. Сунако… — он отпустил её, чувствуя, что она хочет большего, чем просто держаться за руки; не её давно потускневший взгляд, но всё её существо сказало ему об этом. Сунако прильнула к его груди, сжимая в объятиях, сколько позволяли силы, как бы пытаясь максимально приблизиться к нему. Но этого было мало, ей хотелось еще большего, недозволенного ей и её нечеловеческой сущности. — Сунако, я тоже тебя люблю… Его словесное признание уничтожило в ней все адекватное: она, ведомая чем-то непознанным, присущим человеку, распустила свои ручки, яростно сжимавшие возлюбленного, и легко, едва заметно коснулась его губ своими. Сейшин не предпринимал ничего, а только ждал, что она будет делать, боясь спугнуть её. Ему было интересно, к чему всё это приведет. Её близость была бы ещё более одуряющей, если бы она была человеком. Тем не менее, краска бросилась ему в лицо. Затем она поцеловала его так, что он ощутил её холодный поцелуй. Он по-прежнему не предпринимал ничего. Только когда Сунако углубила поцелуй, в нём что-то изменилось. Он ответил ей взаимностью. Его не смущало уже её детское тело, ведь он видел и чувствовал её истинную натуру. Сунако запустила руки в его локоны, он же обхватил её за талию и прижал к себе. — Сунако, ты понимаешь, что дальше зайти это всё не может? — сказал он в перерывах между поцелуями. — Не знаю… — ответила она и опечалилась. — Прости, — сказал он, увидев, как огорчил её. Ему стало не по себе от того, что ему пришлось расстроить её и от того, что вообще произошло. — Думаю, ты прав. Сейшин, я люблю тебя, очень сильно, — сказала она и бросилась ему на шею, а затем покрыла его лицо холодными поцелуями. — Мне так жаль, что я … такая, — сказала она, и всё её настроение вмиг улетучилось. — Сунако, я тебя всё равно люблю, — произнёс он и снова обнял. — «Люблю», какое хорошее слово. А сколько происходит от любви. С ума сойти можно, — вновь мелькнули позитивные нотки в голосе. Говоря это, Сунако делала отсылку на странные его поступки времён Сотобы. Её губы, холодные, точно лёд вновь коснулись его губ, тогда они оба, увлекшись друг другом, не заметили, как легли на кровать и предались неудержимым нежным ласкам. Она ласкала его губы, сладкие, будто мёд, его руки, нежные как шёлк, его мягкие волосы, пропитанные его особым запахом. Он был такой… живой, не то, что она, холодная, как мрамор. Этот контраст между ними будил в ней зависть ко всем живым. В этот момент ей очень захотелось быть человеком или хотя бы как её возлюбленный. В нём же её мертвенная холодность тела с её ледяными прикосновениями никак не могла разбудить что-то большее, чем духовную тягу. Она всё порывалась снять с него рубашку, но пуговки долго не расстегивались. Однако с ними было покончено, потому что в конечном итоге его торс был обнажен. Сунако приложилась головой к груди в том месте, где было сердце. Бьется. Он такой живой и этим прекрасен. В порыве гнева, испытываемого из-за ущербности своей сущности, она не заметила, как поцарапала ему кожу. Ему это не понравилось, но благодаря его способностям внезапная боль тут же исчезла вместе с царапинами. Она целовала его снова и снова, каждый раз поцелуй был всё продолжительнее. И в самый продолжительный она сняла с него рубашку полностью. Таким он нравился ей больше. Ей этого показалось мало. Тогда она взялась за пояс. Когда это случилось, Сейшин её остановил: — С-сунако, чего ты добиваешься? Хватит… Я не могу так! Он заключил её в объятия, думая, что так ей будет не очень досадно. Она крепко вцепилась в него. Казалось, это могло продолжаться вечно, но вскоре наступил рассвет. Не меняя положения, они оба заснули.