Под знаком "Весёлого Роджера"

      Сердце, только что колотившееся, как сумасшедшее, трепетавшее, как птица в кованой клетке, бившееся навылет, как дикий мустанг, стремящийся вырваться из-под узды, враз замерло, затихло насмерть, пропуская удар. В сухой глотке застрял вопль отчаяния, а с губ не смел сорваться даже жалкий хрип: дыхания на него просто не хватило, весь воздух разом вышел из груди. Рукии и вправду казалось, что в эту секунду она испустила дух: мир, словно в её предсмертный час, задрожал и замедлился, мучительно растягивая мгновения, дробя моменты для большей жути, а пробка из истошного, пронзительного звона не давала услышать ничего вокруг, даже собственное дыхание.       В потускневших глазах Рукии отражался ужас. Ужас оттого, что она уже в который раз — но по-настоящему впервые в жизни — не знала, буквально не представляла, что ей делать.       Вокруг Рукии кипел бой нешуточной силы, да и сама она была в разгаре битвы.       А по правую руку от неё напротив безоружного и обескураженного Куросаки стоял человек со звериным оскалом на лице и с пистолетом, направленным в межреберье её капитана. И как предотвратить судьбоносное движение пальца врага, она не имела ни малейшего понятия.

***

      День назад.       Ичиго, сделав жадный глоток из фляги, с удовольствием выдохнул, отнимая её ото рта. День стоял жаркий и погожий, как раз самое то, чтобы растянуться на палубе, вдохнуть поглубже влажный солёный воздух, обжигающий щедрыми поцелуями щёки, просушить рубашку под прямыми лучами, позволить им слизать лишнюю рыжину с отросших волос и просто отдохнуть, наконец, прикорнуть на пару-тройку часов, привалившись спиной к бизань-мачте…       Громкий несдержанный лающий смех мгновенно выдернул Куросаки из его сладкой и почти осуществившейся дрёмы, словно пожарный набат. Ичиго, разглядев источник шума, тут же недовольно скривился и сделал ещё глоток, впившись глазами в яркий затылок своего старпома, покидающего каюту Исиды вместе с… «Каракатица меня задери, опять этот сопляк», — нахмурился капитан, заприметив копну тёмных волос рядом с Абараем. Не закатить глаза сейчас было бы непростительным преступлением, поэтому Ичиго не смел отказать себе в столь желанной прихоти.       За последние несколько дней они, насилу выровнявшись и попав ещё в н-ное количество бурь, смогли-таки выползти из треклятой штормовой полосы. И вот сейчас, в разгар третьего дня, проходящего с момента их последней схватки, во время которой все подряд разбрасывались благородным геройством направо и налево, Куросаки явственно осознал, что ни о каком отдыхе и речи идти не может. Ичиго вместе с офицерским составом вот уже три дня старался привести «Лунный Клык» в надлежащий вид после нападения этих ублюдков Южных: на его красавца было, честно говоря, просто страшно смотреть, особенно учитывая пробитый борт и как минимум на половину опустошённый трюм. Он всем телом ощущал, как его корабль страдает: стоило ему только дотронуться до штурвала или провести рукой по неровному фальшборту, как по кончикам пальцев будто тёк раскалённый, зло обжигающий металл, а ветер в разлаженных парусах по ночам завывал порой так горько, что это можно было бы принять за скулёж раненого зверя, никак не получавшего спасительного исцеления. Никто не понимал «Лунный Клык» так, как его хозяин, хотя Ичиго не слишком любил это слово, всегда ощущая его как верного друга, напарника, как живой организм, но ни в коем разе не как просто хороший корабль. Он не терпел, когда кто-либо недооценивал значение «Клыка» и обращался с ним просто как с орудием, не осознавая, о чём говорит. Поэтому если бы он мог — отгрыз бы тому ушлёпку-капитану голову за подобную наглость, но всё, что сейчас было в его власти — это бродить с осмотром по кораблю и то и дело раздражённо прикрикивать на матросню, отлынивающую от работы, и угрюмо подбрасывать своим подчинённым всё новые поручения. Подтянуть ванты, прочистить клюзы, ослабить штуртрос — сухие приказы, а порой и несдержанные ругательства и сердитые выкрики зачастили срываться с его языка, но всё это время капитана едва ли волновали вопросы этикета и сдерживания своих эмоций. Ичиго был зол и до безобразия вымотан, а когда в игре «Настроение капитана» кости складывались в подобную комбинацию, вся команда и любой, кто мог попасться под горячую руку, оказывались в знатном и затяжном проигрыше.       Удачнее всего уничтожал настроение Ичиго тот факт, что эти последние отчего-то крайне тяжёлые дни он был совсем не в силах контролировать свои мысли — в голове неизменно штормило, как за бортом, и в громадном спутанном клубке мыслей, с каждым разом затягивающимся всё сильнее в тугой узел, он различал ясно и отчётливо лишь пару вещей: следующую точку на карте, которую им необходимо будет посетить из-за очередных непредвиденных обстоятельств (которых оказалось предостаточно для вроде как «хорошо спланированного спасательного плавания») и его главную головную боль во всех смыслах этого слова — парнишку-юнгу, Ру.       Как по заказу, стоило только подумать об этом «герое» с чересчур острым языком, как он тут же заявил о себе очередным гоготом Ренджи, видимо, вызванным как раз его особо удачной шуткой, снова приковав к себе зоркий капитанский глаз. Куросаки не знал, что с ним творилось в последнее время, но он так часто стал ловить себя на том, что до боли сосредоточенно буровит взглядом смоляную макушку в синей бандане и следит чуть ли не за каждым его движением, что сейчас со спокойной душой мог бы назвать непрерывное наблюдение за парнишкой своим новым любимым занятием. Воистину непостижимо, чем Ичиго притягивал этот Ру. В нём, если уж по-честному, в общем-то, не было совсем ничего особенного, так ведь?..       Ичиго почти сразу же покачал головой на собственный вопрос, устало потирая переносицу. Кого он пытался обмануть? С собой жизнь всегда требовала быть честным: только себе он мог доверять на все сто, только своей голове на плечах и своему мечу, крепко стиснутому в руке. Так почему бы не признаться: в парнишке столько всего примечательного и необычного, что ни он сам, старательно сливавшийся с толпой-матроснёй, ни Ичиго, заметивший с первого взгляда в странных глубоко-аметистовых глазах выдающий талант огонёк, не могут больше этого избегать?       Внимательный к деталям взор капитана уловил сдерживаемую усмешку паренька, снисходительно выслушивавшего абараевы шутки и подколы, но не прошло и минуты, как уголки его красиво очерченных аккуратных губ дёрнулись, и лицо юнги озарилось поистине светлой улыбкой. Ичиго неверяще моргнул, надеясь прогнать неожиданно налетевший морок, но картина осталась прежней: Ру, не устояв перед обаянием старпома, улыбался до ужаса наивно и притягательно, так тепло и мягко, что в сердце Ичиго что-то предательски нежданно ёкнуло не на шутку. Он вздрогнул, сглатывая ком в горле и сдерживая дрожь пальцев. «Не может быть», — судорожно метнулось у него в голове, так же, как и его взгляд метнулся к подтягивающим ванты морякам.       Нет, он явно не в себе, иначе как ему — пусть даже на мгновение, одно чёртово мгновение, спровоцированное игрой света и дремотным жаром полуденного солнца, скорее всего, ударившего его в голову — могло почудиться, что этот парень, этот мелкий засранец, заноза в куросакиевской заднице, каких ещё его зад не видывал, неуёмный дуралей и любитель покрасоваться и погеройствовать улыбался так же невозможно и притягательно, как и… его мама? Разве может быть подобное?.. Нет, конечно, нет, о чём вообще тут говорить. Для пущей уверенности — кого он старался убедить, он сам до конца не понимал — Ичиго яро закачал патлатой головой, открыв фляжку и намочив лицо. Стало легче как будто бы…       Куросаки, с опаской и исподлобья, бросил новый неуверенный взгляд на «сладкую парочку», продолжавшую премило болтать теперь уже у грот-мачты. Солнечные лучи будто нарочно скользили по хрупкой фигуре, прыгали на лицо, заставляя юнгу щуриться и склонять голову к парусной тени. Ичиго не знал, что и зачем он делает, но продолжал следить за путешествием солнечных зайчиков по его подчинённому, попутно заново пускаясь в размышления, от которых он уже не знал, куда деться.       Первые же слова Ру убедили Куросаки в том, что перед ним не простой дворовый мальчишка, решивший попытать судьбу в наборе на знаменитый пиратский корабль. Тогда он, естественно, не придал этому факту должного значения, не желая вдаваться в подробности чужой жизни и лезть в чужие тёмные и полные скелетов шкафы: ему был нужен юнга — он его получил, конец истории. Однако с течением времени закрывать глаза на очевидное не представлялось возможным. Буквально всё в этом парнишке кричало, что он не так прост и не тот, кем хочет казаться. Ухоженные волосы и руки говорили о том, что жизнь мальчишки прошла под присмотром слуг в богатом доме, и всё же отточенность, а вместе с ней и плавность боевых движений сообщали о том, сколько сил, упорства и времени было потрачено на тренировки. Больше же всего о какой-то неправильности, неуместности его здесь, на пиратском корабле, заявляли дерзкие глаза: их выражение, бывавшее частенько холодным и отстранённым, словно парень умело держал себя в руках, запросто могло смениться на непомерную гордость, приправленную молчаливыми колкостями, которые он бросал исподлобья (чаще всего в Ичиго, конечно). Эта самая гордость и выбивала Куросаки из колеи: Ру смотрел на него, на корабль, на команду и офицерский состав так, словно имеет полное право находиться здесь, словно место ему здесь было уготовано задолго до сего дня, словно он готов был защищать это самое право стоять рядом с известными флибустьерами своим мечом, словно был готов любому доказать, что он не хуже Ичиго, более того — что он равный ему, и доказать своим недюжинным упорством (или упрямством) и мастерством.       Всё в этом мальчонке мало того, что приковывало внимание, так ещё и нагло бросало вызов: миниатюрность фигуры, хрупкость и даже какая-то неправильная, чудная изящность, едва ли не чужеродная привычной глазу выпячиваемой отовсюду мужественности, которая просматривалась в чертах будто бы слишком юного лица и читалась в отработанных движениях, образованность, начитанность, базовые знания мореходного дела, грамотная речь и забитое в голову под завязку, но никому здесь не нужное благородство — все это выдавало в странном и таинственном Ру человека из хорошей семьи как минимум, если же идти дальше — представителя знатного рода. Даже отборная пиратская ругань и неприкрытый свободолюбивый дух, наконец уяснил Ичиго, не помогали больше скрыть от любопытных глаз все те неочевидные моменты, что призваны были как раз прятать. Да, теперь Ичиго мог легко сопоставить факты и прийти уже к пониманию, почему улыбка этого шкета, для начала, так тронула его, и ко всему прочему ещё показалась такой пленительно знакомой…       — Увидел что-то интересное? — внезапно раздалось по левую руку от него негромко, но вполне отчётливо.       Ичиго вздрогнул, тряся головой и прогоняя наваждение. Кажется, единственное, что он за всеми этими размышлениями не успел понять, так это как долго он уже прожигает дыру в чёрной макушке мальчишки на другом конце палубы и как глубоко в этот мысленный шторм он успел погрузиться, если Хирако оказалось так просто застать его врасплох. Да что же это такое? Может, колдовство какое за юнгой числится? Но тогда бы Иное обязательно маякнула, он бы так просто не прошмыгнул…       «К чёрту всё это, голова сейчас просто разорвётся», — уверенно решил Куросаки, поймав себя на пульсирующей боли в висках и лёгком головокружении — явно от избыточного обмозгования того, что подобной скрупулёзности не требовало, по крайней мере, пока. Можно подумать, у него больше дел никаких нет, как только загадки таинственных юнцов разгадывать!       Отгоняя остатки неоформленных выводов и несформированных подозрений, огонёк которых постепенно стал затухать, уходя куда-то глубоко, но, к сожалению, ненадолго, Ичиго подрагивающими руками взлохматил влажные, давно не мытые волосы, ещё раз глянул исподлобья на юнгу и, выдохнув, вернул всё внимание карте. Хирако рядом как пить дать проследил за сменой направления его взгляда и хмыкнул.       — Нет, ничего такого.       — Уверен?       — Безусловно.       — А зря, друг мой. Ведь если бы ты в своих наблюдениях был хоть вполовину так внимателен, как ты пребываешь сейчас, разглядывая карту, ты бы увидел нечто стоящее, — Ичиго не было необходимости поворачиваться к своему квартмейстеру, чтобы увидеть широкую, в манере Шинджи жуткую, но оттого не менее довольную лыбу. Его даже передёрнуло, а на голову накатила новая волна стискивающей боли, такой сильной, что Куросаки тихонько шикнул сквозь зубы, но не смог сдержать судорожного выдоха, от которого — чёрт бы побрал это всё — очередные колючие ощущения расползлись уже по всему телу, концентрируясь где-то в груди.       Ичиго постарался взять себя в руки и, усмехнувшись, поднял взгляд на Хирако, сразу же встретившись с его прямым, не позволяющим увиливать взором, которым он всегда просматривал душу, будто рисовую бумагу на свету. Попытался ответить задорно:       — Неужели? Не расскажешь, когда это успел настать тот момент, что твои намёки стали настолько жирными? Где же твои хвалёные ненавязчивое изящество и уместная деликатность?       Хирако не отрывал он него внимательного взора, когда в разговор неожиданно вклинился извечно стоящий за штурвалом Шухей:       — Так о какой деликатности и тонкости может идти речь, капитан, когда вы глаз с него не спускаете уже третий день. Без обид, кэп, но стоит ли тратить время на загадку, которая не желает быть разгаданной? — неопределённо махнул рукой боцман. — Вряд ли кто-то, помимо Исиды и Абарая, сможет пролить на это дело свет.       — Если уж говорить открыто, тут и проливать нечего, всё давно должно было стать предельно ясно, если, конечно, смотреть глазами, а не другим местом, — фыркнул Шинджи. Шухей разразился хриплым смехом, а Ичиго, хотевший было бросить в ответ какую-нибудь колкость, вдруг закашлялся, ощущая знакомое жжение в груди. «Плохо… — стараясь побороть разрывающий лёгкие кашель, подумал Ичиго, — неужто уже?..»       — …и снова наш квартмейстер оказался самым догадливым! — где-то на фоне рассыпался в язвительных комплиментах Хисаги, но обрывки его фраз едва достигали Куросаки, опиравшегося трясущейся рукой на стол, а второй прикрывавшего рот. В ушах зазвенело, боль разделилась, перетекая к старой ране в груди — там жгло так, словно сердце его вмиг превратилось из куска мяса в горнило печи кузнеца. Нет, нет, только не сейчас…       — Да помолчи ты! — рявкнул Хирако, заставив Ичиго дёрнуться и снова зайтись в неконтролируемом кашле, уже едва не сгибаясь пополам над столом. — Ичиго? Что с то…       В тот же миг капитан дёрнулся в сторону, а из его груди вырвался мерзкий влажно-хрипящий звук прорвавшегося кашля, больше похожего на несдержанный приступ рвоты. Ноги подкосились, и Ичиго рухнул на колени, не переставая биться в судороге и что-то отхаркивать. Ему показалось, что он сейчас выплюнет свои внутренности прямиком на палубу, незатуманенным краешком сознания он ощущал отвратительную тёплую влагу, стекающую сквозь пальцы по ладони до локтя и капающую прямиком на деревянный настил.       — …мать! Хисаги, быстрее! …надо к Иное! …снова приступ! — он почти не понимал, чьи возгласы слышал, чьи сильные руки резко схватили его и куда-то быстро поволокли. Время и место потеряли значение, он словно провалился в сплошное чёрное полотно небытия, плотно укутавшего его с головой — отвратное, но чертовски знакомое чувство, вкупе со скрежещем, как клинком по стеклу, пробирающем до мозга костей безумным голосом в голове, от нечеловеческих интонаций которого, кажется, можно поседеть:       «ЙУвтсВАрДз, ьлОроК…»       …Отголосок боли в предплечьях будто от неудобной позы был вкраплением здравости среди кошмарной темноты очередного приступа, что дало ему почти что глоток свежего воздуха, необходимого для того, чтобы шестерёнки в голове закрутились. Какого дьявола снова так быстро? Почему прошло так мало времени? Неужели проклятье усиливается?..       — ...Орихиме!       — …скорее, сажайте сюда! …теряем его, держите!.. Куросаки-кун, что ты… Хисаги, перо и пергамент, вон там!..       «еБЕт ЕН ьтАЖЕбс, ЬлОрОК… и ЬРЕтаМ йЕРом ен тиЖРеДу ЯНЕм ОглоДаН… илСе ЕН ЬШЕщыТо теВС ывЕЛороК, от ьнЕЧО ОрОкС яоВт акрУкш ТЕнаТС ЙеОм…»       — …все вон! Я сама…       …Кромешный мрак перед глазами, словно он ослеп… невыносимый скрежет в ушах и нестерпимое чувство, будто кто-то сжал сердце в кулак и готов вырвать его из груди, но просто застрял, не пробившись сквозь трещащие рёбра… если он ещё не спятил, кажется, пальцы правой руки онемели…       «…Я ЯнДоГеС В меШОРоХ иИнеорТСАН, УМОтэоП ьШеЧоХ теВОс?.. ен иРМоП, ЯлД аЛачаН. ЙАшУлс, о мёЧ еБЕТ теЧпЕШ ЕРОм оП маЧоН, и ЬРев йОнЛоП ЕнУЛ. йащИЩаз ЙЫнмЁт тЕвС. А ЬрепЕт ИшЫд, аКоп я ЮАд, ьлОроК».       Внезапный холод обжёг спину так, что он, не помня себя, с воплем дёрнулся в сторону, но тяжесть чьих-то настойчивых рук на плечах не позволила отодвинуться, и холод усилился, пронзая естество, одновременно с тем вспарывая непроницаемый кокон, который облепил его, как нож разрезает кусок парусины, прогоняя источника нечеловеческого металлического смеха и впуская свет…       Ичиго как обухом по голове ударило острое осознание самого себя, и пелена, окутавшая взор ранее, начала спадать, постепенно открывая ему окружающий мир во всех привычных красках, чувствах, звуках. Стальная хватка вокруг сердца пропала, нездоровый кашель стих, и Ичиго смог вдохнуть полной грудью — в то же мгновение отрезвляющий холод в районе лопаток превратился в успокаивающее тепло. Благодатное ощущение чего-то мягкого, растекающегося по спине и всему телу, выводящего мышцы из болезненных спазмов и судорог, сорвало с губ Куросаки облегчённо-удовлетворённый стон и позволило устало ссутулиться, сидя на деревянной лавке — а именно на ней, как он успел убедиться, он и находился.       — Тише, Куросаки-кун, всё закончилось, — тишину, наполненную его громким дыханием, нарушил спокойный голос Иное. Куросаки прикрыл глаза, глубоко вздохнул и уставился в пол. В полумраке отдельной и специально оборудованной для подобных ситуаций части лекарской Ичиго чувствовал себя до боли привычно: всё та же лавка возле стола, заваленного древними книгами и кипой листков, исписанных рецептами зелий и лекарств, тот же стойкий аромат трав с нотками спирта, тот же огарок свечи на столе рядом с глубоким серебряным блюдом и острым кинжалом. Знакомое бледно-зелёное свечение за спиной создавало причудливые тени на стене и отбрасывало множество ярких бликов на всевозможные ёмкости и склянки из разноцветного стекла, которыми был уставлен широкий комод по левую руку от Ичиго. — Посиди так минуту, пожалуйста, — её спокойный и поразительно уверенный тон, который она использовала сразу же, как только дело доходило до её целительского предназначения и вещей, в отношении которых остальные были совершенно не уверены, не оставлял выбора, кроме как полностью довериться лекарю. Тем более учитывая тот факт, сколько раз она спасала им жизнь способами, не ведомыми обычному человеку. Она всегда словно преображалась, становилась лучшей версией себя, внимательным цепким взором оценивавшей ущерб твоему телу и за несколько минут же прикидывавшей нужное лечение.       Негромкий звон стукнувшегося друг об друга стекла отвлёк Ичиго от раздумий: Иное как раз доставала из комода три пузырька, каждый из которых различался по цвету содержимого и форме. Вынула пробку из самого большого, вылила микстуру в деревянную кружку на столе, разбавила водой из фляги, добавила несколько капель из совсем маленького пузырька. Каждое движение было отточено, просчитано, но Ичиго не мог не заметить напряжения, сковывавшего её. Она вручила ему кружку с красноречивым взглядом, сама же откупорила последний прозрачный бутылёк, встала за спину и, нанеся немного масла на его старый шрам, прошептала что-то на греческом. Куросаки вновь ощутил прежнее тепло, исходящее из её ладоней, пробирающееся под лопатки и мягко проникающее куда-то вовнутрь. Новая вспышка зелёного света в этот раз стала ярче, мятный запах масла защекотал нос, Ичиго сделал щедрый глоток зелья из кружки и, вздрогнув от странного вкуса, усмехнулся.       — Почему у меня ощущение, будто я пью настой из сосновых шишек?       — Потому что это почти так и есть. Это отвар из выжимки сосновых иголок. Они полны энергии жизни, а ещё хвойная эссенция проясняет сознание и успокаивает эмоции.       — Вот оно что… А что за горьковатый привкус? Полынь?..       — Базилик. Для повышения твоей природной защиты.       — Да, защита бы лишняя моей голове совсем не помешала, — фыркнул он, тряхнув плечами — и спущенная Иное рубашка — исключительно для того чтобы добраться непосредственно до шрама — слетела окончательно на пол. Куросаки чувствовал некое замешательство от сухих и формальных ответов Орихиме, а потому, выпив залпом остаток отвара, решил добавить ложку мёда в тухлый разговор и фыркнул, продолжив, — О, а мята… стой-стой, не подсказывай!.. насколько я помню, мята помогает против нечистых сил, проклятий, отпугивает нечисть?..       Обернувшись, он встретился с испуганным взором Орихиме своим насмешливым. Она смотрела на него затравлено, как смотрят обычно на успокоившегося, но все ещё не до конца обезвреженного зверя. Смотрела не мигая прямо в глаза. О, он знал, что означал этот её взгляд. Ему не нужно было подходить сейчас к зеркалу, чтобы убедиться в своей догадке — он и так отлично знал, что сейчас на корабельного лекаря смотрели холодные и дикие жёлтые глаза. Не его глаза.       Орихиме быстро сморгнула страх, тем не менее, её неотрывный взгляд на Ичиго выражал сильное беспокойство.       — Ты наконец запомнил.       — Стоило всего-то вдалбливать мне это в голову на протяжении пяти лет, — уже эту шутку Иное проигнорировать не смогла, тихонько рассмеявшись и поджимая губы в улыбке. У Куросаки значительно отлегло от сердца: если уж она, видевшая его за столько времени в любом виде, перестала выказывать трепет, он мог перестать беспокоиться о своём пугающем виде. Однако совесть его, кольнув в левое подреберье, так просто сдаваться не собиралась — Ичиго вздохнул, хмурясь. — Прости меня… прости, что опять напугал. Тебе из-за меня несладко пришлось… — она хотела что-то возразить, но капитан покачал головой, прерывая её заранее. — Не отрицай, я и так знаю, что это правда. Жаль, что всё напрасно… приступы опять участились… ситуация с пугающей скоростью ухудшается…       — Что было в этот раз? Ты видел его?       — Нет, я его слышал. Он редко подаёт голос, но когда всё-таки начинает разговор, это всегда нечто особенное… будто только так он способен передавать всё важное и в наиболее точной, однозначной и неискажённой моим больным рассудком степени… хотя и несёт он постоянно какую-то тарабарщину… — задумчиво протянул Ичиго. То, что произнесла дальше Иное, заставило встрепенуться:       — Поэтому ты бросился записывать всё в этот раз?       — В каком смысле? — он непонимающе уставился на лекаря. Та безмолвно села на другой край лавки прямо перед ним, и Ичиго мгновенно почувствовал тянущую боль в правой руке, до которой она дотронулась и которую аккуратно подняла на уровень глаза. Лекарь наклонилась к полу, поднимая явно слетевший кусок пергамента, а Куросаки перехватил своё ноющее запястье второй рукой, чувствуя, как засосало под ложечкой: правая рука мелко подрагивала, всё ещё сжимая перо, полная остаточных колющих ощущений, которые обычно всегда наступали после острой судороги, все пальцы были перепачканы чернилами и… кровью. Да и левая рука, как он теперь заметил, выглядела куда более пугающе — вся в крови до локтя, видимо, от кровавого кашля, именно ей он прикрывал рот. Взгляд метнулся к скомканной на полу рубашке и зацепился за приметные алые пятна на холщовой ткани.       Орихиме в который раз привлекала его внимание, протягивая листок, который Ичиго принялся разглядывать не без доли изумления, читавшегося и на лице девушки. Его приступы раньше были никак не контролируемыми припадками, он мог даже провалиться в бессознательное состояние, а тело его совсем не слушалось… Он никогда не подумал бы, что оно само в определённый момент решит нечто без ведома его головы… Или это он сам пожелал, но настолько неосознанно и глубоко внутри себя, что ничего и не понял?       Не менее странным во всём этом происшествии было и само послание, почти нацарапанное дрожащей рукой. Буквы его и без того нечитаемого почерка плясали, как безумные, но это была половина беды — он буквально не мог ничего прочесть, потому что на листе была полнейшая бессмыслица, точно такая же, как и в словах потустороннего металлического голоса в голове. Куросаки чувствовал, зная ощущение встающих на затылке волос, что в этот раз он появился не просто так: весь этот приступ был совершенно не похож на предыдущие, он будто и не хотел полного контроля, а всего лишь напоминал порядком расслабившемуся капитану о своём существовании в весьма изощрённой и садистской манере. Казалось, что он очень хотел что-то сказать Ичиго и постарался сделать это так, чтобы тот наверняка понял, что было до крайности непривычно и странно, почти зеркально тому, как он обычно себя ведёт…       Погодите-ка, зеркально?..       — Куросаки-кун, что… — не успела Орихиме закончиться фразу, как Ичиго вскочил, опасно пошатнувшись, — Не вскакивай так резко! Сколько раз тебе говорить, что после приступа нужно отдыхать! — Но Куросаки пропустил её слова мимо ушей, тряхнув головой, подходя к небольшому зеркалу в углу комнаты и развернув записку прямиком к зеркалу. Всё тут же встало на свои места, — …неужели… что там, Куросаки-кун?       Ичиго сглотнул вязкую слюну, заговорил, вчитываясь в отражённые буквы:       — Тебе не сбежать, король… и матерь морей не удержит меня надолго… если не отыщешь свет королевы, то очень скоро твоя шкурка станет моей… хочешь совет?.. не помри, для начала. Слушай, о чём тебе шепчет море по ночам, и верь полной луне. Защищай тёмный свет. А теперь дыши, пока я даю…       Густая тишина будто заложила уши. Никто не решался заговорить первым, видимо, на Иное записка произвела такой же сильный эффект, как на Ичиго. Его мысли судорожно метались в голове, пока он вслушивался в едва долетающие до него возгласы с палубы.       — Ч-что всё это может значить? — голос Орихиме сорвался в самом начале, выдавая её взволнованность. Ичиго хмыкнул и плюхнулся обратно на лавку, поднимая с пола рубашку и накидывая её на плечи. — Он тебя явно предупреждает, что если ты не поторопишься и не найдёшь… Королеву — кем бы она ни была — он завладеет тобой… и… получается… — краем глаза Ичиго заметил, как крепко женские пальцы сжали ткань юбки.       — Ты всё верно поняла. Матерь морей — это ты. И твои силы больше не могут его сдерживать, — застегнув пуговицы, капитан вперился взглядом в пятна своей же крови на рукавах и груди. Потустороннее послание только усугубило его предположения. Дьявол, он и представить не мог, что осталось так мало времени… Он почти ощущал, как оно обжигающим кожу песком сыпалось сквозь пальцы, как оно оставалось противным солоноватым привкусом на кончике языка, как пачкало губы прорывающимися через рот внутренностями, осветляло глаза и ощущалось сливающимися с рукоятью меча пальцами. — Орихиме, у меня просьба, — он почувствовал, как она вздрогнула, когда он сжал её ладони своей рукой и встретился с её печальными глазами. В них читалось предчувствие того, о чём он хотел её попросить, и ярый протест подчиниться обстоятельствам. Что ж, он тоже не испытывал радости по поводу своего решения, но выбора как обычно не было. — Ты как никто другой знаешь, что мне осталось недолго. Но я доведу дело до конца, буду до последнего сопротивляться ему. И ты должна мне в этом помочь. Делай со мной, что хочешь, но не дай мне потерять рассудок до того момента, как я всажу свой меч в сердце Айзена.       — Может есть другой способ, может… — Иное нервно затараторила, забегав глазами по своей каюте, — …может ты просто выбросишь его за борт, и мы больше никогда о нём не вспомним, мы ведь сможем остановить Айзена и без него, мы ведь…       — Нет, ты знаешь, что не сможем, — резко осадил её Ичиго, заставив её поджать губы и опустить глаза. Куросаки устало вздохнул, ругая себя за несдержанность: не надо так грубо с ней, она всего лишь хочет помочь, неблагодарный ты ублюдок. — Ты же помнишь, как всё было в прошлый раз. Если он и сейчас собрал все реликвии, уничтожить их сможет только мой меч. Другого варианта нет, как и другого шанса покончить с ним раз и навсегда. Мне снова не справится без тебя. Эй, — он хотел дотронуться до неё, приободрить, но посчитал это неуместным, вместо того лишь чуть встряхнул её сцепленные в замок руки, и она вновь взглянула на него, — я знаю, что конкретно сел тебе на шею и взвалил на тебя неподъёмный груз, знаю, что то, о чём я тебя попрошу через минуту, это слишком, но, как я уже сказал, выбора у нас нет, — Ичиго собрался с мыслями и начал тщательно подбирать слова. — Я буду сопротивляться проклятью меча до самого конца и сделаю всё, чтобы наше плаванье закончилось благополучно. И всё же ты видела сегодня, что дело — дрянь. А потому я вскоре принесу тебе записку от Урахары-сана. Он нашёл нужное заклятье для ритуала, там будет и зелье, в котором нужно искупать пули…       — Куросаки-кун, я не понимаю… — нахмурилась она. Но не прошло и нескольких мгновений, как лицо её озарилось ужасом осознания, — Н-нет… нет, Куросаки-кун, я н-не стану… нет…       Ичиго же стиснул зубы, продолжив:       — Тебе придётся. Если я потеряю рассудок и он полностью подчинит меня, если я направлю его безумие не на врага, а на вас, вам ничего не останется, как только убить меня. Сделать это под силу либо тебе, либо Исиде, — Орихиме ахнула, невысказанный вопрос застыл на её губах. — Я скажу ему то же, что сказал тебе, но команде нет смысла об этом знать. Ренджи не поймёт и не согласится, не сможет, а вот Исида сможет. Вдвоём у вас получится меня остановить…       Он замолк, глядя на чуть ли не буквально посеревшую Иное, пустым взором уставившуюся в пол, ощущая себя самой последней мразью на свете. Но что ему ещё остаётся? Он готов был принять эту роль — роль безжалостного циничного ублюдка, не оставляющего ей ни единого шанса избежать участи палача, заставляющего девушку принять тот факт, что ей придётся собственными руками убить человека, который ей далеко не безразличен.       «Ты так и остался в её глазах добрым рыжим принцем Куросаки Ичиго, который ценит её, который нуждается в ней… — вдруг всплыли в его голове те пылкие слова шкета, которые теперь обрели особый смысл. — …Ты главное впредь не позволяй ей в тебе разочаровываться, и будешь большой молодец».       «Что ж, прости, шкет, видимо, я не справился с твоим поручением», — прикрыл на секунду глаза Куросаки, а затем поднялся на ноги, заправляя рубаху в брюки, прошёл мимо лекаря, бросив ей короткое еле слышное: «Прости», и собрался было покинуть лазарет, но неожиданно спокойные слова Орихиме остановили его:       — Скажи, ты уже догадался, что означает вся та часть про королеву, тёмный свет, полнолуние и шёпот моря?       — Нет, — честно ответил он, — не представляю, о чём это всё…       — Последнее полнолуние выпало как раз на ночь после нападения русалок. Думаю, тебе стоит обратить внимание на свои сны, Куросаки-кун, — она сделал паузу, а потом ещё более уверенно закончила. — Приходи завтра за новой порцией отвара. Буду делать его столько, сколько потребуется.       На это Ичиго ничего не сказал, бесшумно покидая как особую комнату, так и лазарет, и направляясь к себе в каюту, не переставая с восхищением думать о том, какая невероятная и отважная девушка досталась команде «Лунного Клыка».

***

      — Поднять паруса! Брасопь к на-ветру! Закрепить топенант!       Рукия слушала громогласные команды Ренджи наперебой с приказаниями Шинджи, которые всеми силами старались отвлечь матросов от того жуткого происшествия, свидетелями которому стали все на корабле около часа назад, но не могла сосредоточиться на работе. Даже до сих пор порядочно ноющие руки, не успевшие зажить со дня нападения Южных и заявляющие о себе, стоило ей только схватить шкот, не могли заставить её отвлечься от обмозгования произошедшего. Рукия не знала, что и думать, а потому, помогая всем вокруг и выполняя уже заученные и привычные до скрежета зубов действия чисто механически, решительно отринув все, право слово, бесполезные потуги отбросить невероятно навязчивую панику и ещё более навязчивое смятение, согласилась с мнением промелькнувшего в нескольких ярдах от неё хмурого и едва ли не мертвенно белого Хисаги о том, что ветер переменился и нужно переместить парус, и собрала матросов, натянувших и зафиксировавших брас. Пока они привязывали его к фоку, Кучики вслушивалась в их тревожный бубнёж о том, что, мол, с капитаном неладно, на него кто-то морок навёл — может, те же русалки, всё одно морское лихо, да и только — что он силы явно подрастерял за последнее время и что сложно ему придётся в сраженье, если Орихиме не подлатает. Рукия вслушивалась, и изо всех сил старалась сдержать изумлённые вздохи и мелкий, но мерзкий трепет перед таинственным недугом Куросаки. Хоть она и успела заметить, как тихонько и незаметно он прошмыгнул из лазарета в каюту Исиды, что наводило на хорошие мысли, избавиться от предыдущего видения капитана не получалось ни в какую. От вида харкающего кровью капитана, попеременно срывающегося то на вопль боли, то на полоумный металлический смех, почти не стоящего на ногах и трясущегося, как в лихорадке, кровь в её жилах остыла, а желудок неприятно подпрыгнул и сжался. Может во взглядах волочащих Ичиго Хирако и Шухея, смешанное с паникой, и было заметно какое-то понимание, узнавание — хотя в случае с боцманом паника явно возобладала, если он до сих пор был бел, как полотно новой парусины — а Ренджи выглядел больше поражённым, чем испуганным, и знания о том, что тут, каракатица их за ногу всех дери, творится, сверкали в его уверенных глазах, когда он мгновенно подхватил командование и не дал страху запустить свои липкие щупальца в рядовых пиратов, Рукия никогда не видела Ичиго таким… да никого, признаться честно, ей не довелось увидеть в таком ужасающем состоянии! Чёрта с два она была готова поймать молниеносный прицельный и колкий взгляд диких неестевенно-жёлтых глаз и ощутить, как каждый волосок на спине встаёт дыбом от предназначенной ей — сомнений в этом быть не могло, она нисколько не спятила на нервной почве — жуткой улыбке, больше смахивающей на нечеловеческий оскал или судорогу…       Рукия судорожно сглотнула и нервно дотронулась до коротеньких волос, вновь и вновь восстанавливая в памяти этот момент. Тот человек, которого она должна называть капитаном, но который был совершенно на него не похож в момент странного приступа или одержимости, адресовал именно ей, а не кому-то другому, набор многозначительных знаков, о значении которых она ничего не могла предположить. Что он хотел ей сказать? Неужели он узнал её лицо, когда не узнавал даже себя?.. Нет, в его безжизненно-жёлтых глазах не было ни капли от прежнего Куросаки, ни капли просветления… но смотрел он так, будто наверняка знал о ней всё, знал её всю, видел насквозь как в прямом, так и в переносном смысле — будто знал, кто она такая, и будто имел на неё какие-то личные планы, осуществление которых проходило уже сейчас без каких-либо помех…       «Боже праведный… — вдруг её словно толкнули, осознание накрыло с головой, и она вцепилась в пояс, перевязывающий её рубашку, — …кровь… сколько же там было крови… как же он теперь выкарабкается с такими потерями… ему ведь только чудо должно… — резкий громкий звук со стороны бака, где как раз располагались каюты Орихиме и Урю, отвлёк её от ужасаний ранением капитана и заставил обернуться. Глаза её тут же расширились в непонимании, фраза в голове закончилась сама собой, — …помочь…»       Источником громкого звука оказалась распахнутая и силой впечатавшаяся в стену дверь каюты Исиды, и теперь юнга буквально во все глаза уставилась на спокойно и даже немного вразвалочку покидавшего её капитана Куросаки, уставший, но с примесью некоторого довольства вполне себе здоровый вид которого совсем выбил Рукию из привычной колеи понимания вещей, происходящих в этом, казалось бы, совсем привычном мире. Однако её список необъяснимых и непривычных вещей пополнился спустя мгновение, когда из глубины каюты послышался форменный ор её друга детства:       — ВОН! ТЫ ГРЯЗНЫЙ МЕРЗАВЕЦ, КУРОСАКИ! — мгновенье спустя прогремел выстрел, а над головой увернувшегося Куросаки просвистела шальная пуля. Рукия, онемевшая и совсем не понимающая, что за чёрт творится на этом странном корабле, уже готова была присесть в попытке спрятаться от ещё одного выстрела, как в проёме двери каюты показался Исида, перезарядивший на ходу пистолет и тут же наставивший его на Ичиго. Болезненная оторопь не спешила отпустить Кучики, испуганно уставившуюся на друга детства во все глаза: настолько встрёпанным и взвинченным ей ещё не доводилось его видеть. Губы его сжались в тонкую линию от злости, между бровями залегли морщины, а жилка на виске запульсировала от странного напряжения. Куросаки же, напротив, был эталоном спокойствия: ни одна мышца на его лице не дрогнула, весь его вид говорил о полнейших спокойствии и уверенности. Ему оставалось только криво усмехнуться для завершения образа, что, пожалуй, лишь сильнее раззадорило навигатора. — ИЗБАВЬ МЕНЯ ОТ НЕОБХОДИМОСТИ ПРОСТРЕЛИВАТЬ ТЕБЕ КОЛЕННУЮ ЧАШЕЧКУ И ПИНКОМ ПОД ЗАД ВЫШВЫРИВАТЬ ИЗ МОЕЙ КАЮТЫ! — вновь рявкнул Урю.       Ичиго таки не сдержался и хмыкнул:       — Ну вот как тебе поручать важное дело прикажешь? Я же сказал: «в особом случае», а ты уже палишь направо и налево.       — Может, мне легче покончить с этим прямо сейчас? Если ты сию же секунду не отправишься в свою чёртову каюту, я буду вынужден сделать это, — он снял пистолет с предохранителя. Ичиго, прищурившись, пилил его взглядом пару десятков секунд, а после просто развернулся и направился прочь. — И только попробуй сойти на берег без сил, как только мы прибудем!       Ответом ему служило только небрежное и вроде бы положительное помахивание рукой, для которого Куросаки не удосужился даже обернуться, уверенно и расслабленно, будто вполне удовлетворённо, побредший по палубе как раз в свою каюту. Рукия бросила короткий обеспокоенный взгляд на Урю: тот, всё ещё яростно втягивая воздух и сжимая трясущейся рукой пистолет, резко прикрыл ногой дверь к себе, звучно и как-то обречённо протопал до лазарета и от всей души хлопнул уже дверью в обиталище Иное, исчезнув за ней. Давно она не видела его таким разозлённым… Рукия нахмурилась вновь. Да что же они там такого обсуждали-то?!       Поведение же капитана до крайности настораживало юнгу: никаких признаков былого приступа, кроме, пожалуй, излишней бледности, не наблюдалось и в помине. О нём напоминали только, возможно, его чуть наигранный смех с матроснёй, чуть пристальное внимание к их работе и едва ли кому-то, кроме Ру, заметные кивок Шинджи и отечески-благодарное похлопывание по плечу попавшего под руку Шухея, пока он тихонько и незаметно держал путь через всю палубу к корме, и, судя по тому, с каким трудом он переставлял ноги, Куросаки мечтал уже провалиться в спасительный сон и забыться в своей постели. Рукии, пристально уставившейся в рыжий затылок, оставалось лишь гадать, сколько сил Ичиго тратил на восстановление от очередного приступа, а то, что зрелище, представленное ей ранее, демонстрировалось на этом корабле не первый и не последний раз, она была убеждена.       На мгновение она задалась вопросом, стоило ли его так просто отпускать: может, нужно было пойти за ним и спросить, нужна ли ему помощь, или может надо было наведаться в лазарет и переговорить с Урю и Орихиме, а может следовало…       «Не следовало, не нужно было, — столь же резко осадила она себя и остановила поток лихорадочных мыслей, поймав краем глаза предупреждающий взор Ренджи из-за штурвала. — Если Иное его опустила, угроза миновала… И сейчас точно уж не лучшее время выяснять у неё подробности… Что нужно — так это прекратить навязываться. Наверное… — Рукию неуверенно потёрла шею, закусив губу и тяжко выдохнув. Сомнения вкупе с не дюжем недоумением оказались непривычно мучительной смесью, не дававшей возможности сосредоточиться и определиться с тем, что правильно и должно ощущать и хотеть в данный момент. Докучать излишним любопытством вымотанным до предела офицерам и капитану совсем не хотелось. Но если бы речь шла о голом любопытстве, терзаться бы не приходилось. Душу с остервенелым жаром сгрызала тревога, причём касавшаяся конкретного человека. И дело было даже не в том, что Куросаки спас ей жизнь, буквально выдернув из бездны, и даже не в их глупом споре. Она действительно переживала за него, она хотела знать, что происходит на самом деле, она до безумства хотела ему помочь. Хотя бы «помочь», на пафосное «спасти» она не рассчитывала — даже её наивность до такого не опускалась.       Возможно, бриз свободы, то и дело наполняющий багровые паруса «Клыка», окончательно вскружил ей голову, лишая последних крупиц разума, но Рукия не могла отделаться от невыразимого до конца, но скребущего где-то глубоко внутри ощущения, усиливавшегося, чем дольше она находилась на корабле. Рукии всё отчётливее казалось, что они с Ичиго связаны чем-то большим, чем простой случай, сведший их вместе. Нечто почти осязаемое натянулось меж ними, как только подошва её сапог коснулась палубы, нечто, что всё чаще стало проскальзывать мимо бранных слов в их перебранках, сквозить в долгих нечитаемых взглядах, — то нечто, что она стала улавливать в мягком изгибе уголка мужских губ, сложенных в полу-ухмылку, брошенную ей, и различать под многими слоями мёда его глаз. Они таили что-то и вместе с тем отчаянно старались что-то ей рассказать — это «что-то» точно пряталось в её затяжных и путанных снах.       Куросаки Ичиго притягивал её, как всю жизнь её тянуло к себе море. Ей хотелось узнавать его, учиться у него, разгадывать его загадки. Но больше всего ей просто хотелось помочь ему справиться с чем-либо. С чем угодно, она готова была помочь ему во всём, о чём бы он ни попросил, вдруг с лёгким трепетом от силы данного заявления осознала Рукия. Загвоздка была в том, что он как раз ни о чём не просил. И боже правый, как же Кучики это злило.       Справедливости ради, не то чтобы она тоже делилась с ним тем, что её угнетало, или подробностями своей жизни, и скорее всего причины на то у него были… И всё же Рукия была вся как на иголках, её тянуло сделать хоть что-то, ей хотелось узнать, что с ним случилось в этой жизни или в прошлой такого, что оставило подобный шрам на его мировосприятии, духе и даже теле (при взгляде на громадный шрам у солнечного сплетения не смогла сдержать судорожного вздоха, не понимая, кто мог сотворить такую рану).       То, что она испытывала сейчас, не подлежало сравнению со всем возможным набором чувств, что она могла ощущать в своей жизни, и это странно пьянило, а вместе с тем и пугало. Она, во что бы то ни стало, должна была разобраться в себе, но для начала ей предстояло разобраться в том, от чего её явно намеренно отгораживали.       Поставив именно такую мысленную точку в своих затянувшихся раздумьях, Рукия, оправив выбившуюся на ветру рубашку, уверенно топая прошествовала к капитанскому мостику, отбивая пятками сапог незамысловатый ритм по деревянным ступеням лестницы.       В самом деле, она юнга «Лунного клыка» или кто? Имеет же она право знать!..       — Уже предчувствую: ты хочешь знать, что происходит, — мысль за неё устало закончил Абарай, видимо, уяснивший все её намерения по решительной походке и сведённым к переносице бровям. Рукия кивнула, уперев руки в бока перед другом.       — Для начала, ответь, куда мы плывём. Я перестала понимать логику наших перемещений после абордажа Южных.       — Пока не сложно, — хмыкнул старпом, поворачивая штурвал и бросая на неё сверху вниз лукавый взгляд. — Тебе, как никому другому, известно, что ублюдки обокрали нас. Слишком много провизии потеряно, не говоря о добыче и ущербе, нанесённом кораблю. До Затерянных гаваней в таком состоянии мы не дотянем. Поэтому придётся делать одну вынужденную остановку.       — Возможно, я ошибаюсь, но что-то мне подсказывает, что таких остановок в будущем ожидается всё больше, — сощурилась юнга, скептически выгнув бровь. — Что же это за план у вас такой «продуманный», в котором всё идёт с ним вразрез?       Абарай снова усмехнулся, рывком отбрасывая с лица мешающие алые пряди. Однако в глазах его, как и в тоне, не было заметного веселья:       — Большое и долгое плаванье. Опасный маршрут. Слишком много факторов для просчёта, за всем уследить невозможно, как невозможно знать, что всё наверняка пройдёт по плану. Да и не этим настоящее мореходное мастерство определяется, — штурвал снова накренился, — а тем, как ты выбираешься из разных переделок, возникших из-за твоих же просчётов. То, как ты реагируешь на непредвиденные ситуации, — это и есть твоя оценка. — Он колко взглянул на Рукию. — И касается это, между прочим, не только морского дела. Это универсальный жизненный закон.       Ру насупилась сильнее:       — Намёк понятен, я не дура. Но разве море терпит халатность?       — Не терпит. Но больше оно не терпит трусость. А если у тебя не хватает смелости мигом придумать, как исправить то, что ты натворил, да и просто кишка тонка встретиться лицом к лицу с вызовами судьбы — считай, ты счастливчик, если не угодишь прямиком в Рундук Мертвеца.       Мысль крепко въелась Кучики в голову. И всё же, не ради неё она сюда пришла.       — Очень поэтично. Допустим, я верю. Так куда именно мы направляемся?       Абарай пожал плечами:       — На остров Развенчанных.       Название, видимо, должно было произвести сильный эффект, и где-то на задворках памяти девушка отыскала упоминания об этом месте — слышала не раз — но вышло всё не так эффектно, как предполагал Ренджи.       — Поподробнее?       — Изначально мы шли по краю штормовой полосы, защищавшей Позолоченную цепь — обиталище контрабандистов, — Рукия на это кивнула, вспоминая, как то же самое ей объяснял Исида. Старпом быстро пошевелил пальцами правой руки в её сторону, потом активнее, вызывая всё больше недоумение юнги. — Флягу, Ру, дай горло промочить, — девушка ойкнула, схватив кожаный мешочек со стола, и подала Ренджи. Три жадных глотка — и он, вытерев губы рукавом, готов был продолжать. — План был просто пройти мимо, но всё изменилось, и теперь, поскольку с контрабандистами мы в лёгкой ссоре, остался один вариант — пройти полосу насквозь и выйти к острову Развенчанных. Не могу сказать, что и там нам будут очень уж рады, но там хотя бы никто не станет задавать ненужных вопросов. И всё, что нам нужно, будь то детали для корабля или провизия, мы там достанем — с тамошней атаманшей мы расстались не друзьями, конечно, но и не врагами. Проблем возникнуть не должно, если Куросаки, конечно, договориться… — пробурчал он под конец, с новым смешком поглядывая на подругу. — Да ты не переживай, местечко, конечно, не Тортуга, и контингент тот ещё — одно неровное слово, и поминай как звали — но если не будем петушиться, всё должно пройти гладко.       — Почему же тогда Исида говорил, что нам лучше туда не соваться? — удивилась Ру. Что-то в этом рассказе не сходилось, и она не думала, что Урю как опытный навигатор стал бы так переживать из-за какой-то ерунды, которую так спокойно описывал Ренджи. Ответ на её вопрос нашёлся сам собой. — Погоди-ка… а кто такие вообще эти «развенчанные»?       Теперь Рукия уловила напряжение как в позе моряка, так и в его голосе, которое раньше он скрывал за смешками и шутками-прибаутками. Что ж, подумалось ей, день был у всех тяжёлый, все стараются расслабиться, как могут.       — Проблема вот в чём, — наконец откровенно и серьёзно заговорил он, — …ты, наверное, о них не слышала совсем?.. Да и немудрено, те ещё головорезы. Хоть и стоит над ними сейчас толковая баба… — Рукия грозно зыркнула на друга: терпеть не могла, когда о женщинах отзывались таким образом, — …не смотри так, тут по-другому и не скажешь. Так вот, народ — сплошные душегубцы. Все они бывшие пираты, которых погнали из их команд и братств, «развенчали», так сказать, а многие — остатки распавшихся братств, шатавшихся по континентам и морям и нашедших приют на островке под защитой контрабандистов.       — Разве такие люди не становятся наёмниками?       — Становятся, таких там полно. Но в основном это всякий сброд, которому негде больше ошиваться и которые оккупировали остров и живут какой-никакой общиной. Странно, что у них там ещё власть есть… как она их приструнила, ума не приложу…       Рукия задумалась было о том, сколько же вод не контролирует английское правительство, на сколько вещей закрывает глаза в силу слабости или трусости, но почти сразу отбросила подобные мысли в сторону, возмущённо бросив другу:       — И что, разве с такими ребятами «всё должно пройти гладко»? У них мы должны просить пищу и воду?       — Не просить, а договариваться. И если не будешь совать нос, куда не просят, и будешь помалкивать, всё пройдёт быстро и безболезненно.       Кучики фыркнула, пробурчав: «Как будто всегда было иначе», вызвав короткий, но яркий смешок Абарая. На миг Рукии почудилось, что она снова дома, они с Ренджи спарингуются во дворе, и вокруг них зависла та же идиллическая дымка детства и беззаботности, что витала много лет назад… которая, впрочем, развеялась так же быстро, как и появилась, как только взор юнги зацепился за неаккуратные алые пятна на карте и на полу возле стола. На шее, будто привязанный верёвкой и неумолимо тянувший на дно морское, повис едва ли подъёмный груз смятения. Ветерок, забравшийся под рубашку, внезапно неприятным холодком лизнул спину, вызывая табун мурашек: юнга боялась, что отныне и впредь, стоит ей моргнуть, как под веками тут же будет всплывать ужасный образ харкающего кровью Куросаки, улыбающегося своей одержимой улыбкой и впивающийся ей в душу звериными и, она готова была поспорить, горящими в темноте, жёлтыми глазами.       Руки сами потянулись, дабы обхватить себя, спрятаться и успокоиться, но Ру вовремя одёрнула себя, чертыхнувшись из-за того, что мужские повадки подобных слабостей не должны допускать — и кто это вообще придумал? Можно подумать, то, что мужчины «обязаны» кому-то держать эмоции под контролем и следить за языком своего тела, сделало их понимание и взаимодействие с ними их же собственных жён намного проще. Да чёрта с два! В гробу она видала всё, что ограничивает людей в чувствовании уже сотни лет — этикет и предрассудки!       Взгляд её был пойман в капкан взором старпома. Она понимала, что Ренджи, зная её едва ли не десять лет, прочитал в нём всё, что хотел.       — Это не болезнь, — спустя несколько минут давящего молчания, вымолвил он негромко, избегая больше смотреть ей в глаза, — но излечить это вряд ли возможно. Если даже у Иное за пять лет не получилось с этим справиться, то… — он не закончил, но Рукия и так всё поняла. «Никто не в силах ему помочь», — эти невысказанные слова звучали как внезапный залп пушки вражеского корабля, почти сбивший девушку с ног. Как же это могло быть? Во что же они ввязались, когда в прошлый раз отправлялись в Лас Ночес?.. — Предвижу, что ты спросишь. Такое тут уже бывало, хотя и в худшем состоянии мы его тоже видели. На время казалось, что эта дрянь отступила… Видимо, мы ошибались.       — Но что это? Что с Куросаки такое? Я-я… я н-не понимаю, — с трудом проглотив ком, прошелестела Ру.       — Это уж пусть он сам тебе рассказывает. Если захочет, конечно, потому что обычно он тайны хранит за семью замками, похлеще тебя, — бросив на неё многозначительный взгляд, Ренджи снова слегка накренил штурвал, мельком глянув на компас, и кивнул самому себе. — Скажу только, что наш капитан спутался с магией, с чем-то древним и очень недобрым. А когда путаешься с древней магией, будь готов к тому, что сухим из воды выйти не получится, даже если делаешь это во благо.       Из груди Рукии невольно вырвался смешок, однако серьёзное лицо Абарая не оставило ей и шанса на то, чтобы воспринять все его слова в шутку. В горле пересохло, а ладони вспотели. Древнее зло? Неужели?.. Последние сомнения исчезли при воспоминаниях о сладострастных песнях русалок, едва не погубивших всю команду: в конце концов, раз существуют хвостатые прекрасные девы, должно существовать и нечто другое, ещё более загадочное и тёмное, верно?..       — Хватит витать в облаках, твоя помощь внизу лишней не будет. До логова Развенчанных ещё с десять лиг, ты должна вкалывать вместе со всеми, — старпом несильно, но ощутимо подтолкнул её в сторону лестницы с мостика, кивком направляя вниз, к суетившимся на верхней палубе матросам. — Мы пройдём по узенькому коридорчику между рифов, и для этого нам потребуется вся возможная собранность. И да, Рукия, — на полное имя, небрежно вылетевшее из уст друга, Кучики нахмурилась и раскрыла рот в изумлении, сразу же шикнув следом, — не беспокой их. Это были тяжёлые пару часов для всех нас, но них в особенности. Просто… дай им время.       Юнга кивнула, сбросила надоедливую прядку с лица и спешно спустилась на палубу, мысленно во всём соглашаясь с Ренджи: действительно, довольно киснуть, довольно соваться, куда не просят, навязываться и вынюхивать. Подумаешь, чутьё, подумаешь, вопит, чтобы она сходила проведала Иное, подумаешь, душа прячет в закромах так и не высказанный страх перед жгуче-жутким жёлтым взором и постепенно чернеющей кровью из капитанских лёгких, подумаешь, хочется забиться в угол и громко-громко закричать от того, что понятия не имеешь, как помочь хоть кому-нибудь…       Аметистовые глаза уловили движение сбоку — Рукия изумлённо уставилась на только что покинувшего лазарет Урю, поникшего, до безумия вымотанного, нервно протирающего очки краем рубахи и определённо игнорирующего её очевидное присутствие. Мгновение — и перед ней уже снова команда, дружно работающая, как хорошо отлаженный механизм. Стоило же Мадараме, важно расхаживавшему средь подчинённых, лениво махнуть ей, как юнга сорвалась с места, направляясь прямиком к нему для выполнения очередного «важнейшего поручения».       Удивительно, но на палубе, среди таких же балбесов, как она, Рукия точно знала, что всегда найдёт того, кому сможет-таки хоть как-нибудь помочь. Её существование не было бесполезным, и в груди от этого, особенно в свете последних волнений, просто не могло не теплеть.