i need u?

POV Хосок Нравится чувствовать себя нужным. Нравится чувствовать себя счастливым. Тэхен ластится и прижимается, целует жарче, а я плавлюсь, забывая совершенно обо всем. Сам с удовольствием целую его, зарываясь пальцами в волосы, и страшно становится от мысли, что мне этого уже, вроде, мало. Мы смотрим различные фильмы, которые крутят по местному тв. Да, я вспомнил, что у меня есть старенький телевизор, который не показывает ничего, пока по нему не долбануть хорошенько. Тэхен проявляет инициативу и сталкивает меня с кресла, предлагая сделать уборку, и мы и делаем, выгребая тонны пыли и окурков Тэхена, которые ему лень кидать в пепельницу. Теперь он засыпает со мной в одной кровати. Я сам утаскиваю его с собой, потому что так нужно. Мне нравится, как он меня обнимает. Тепло становится, правда. Теперь хватает двух таблеток в день. Теперь улыбаюсь чаще, и слушаю внимательней. Замечаю больше. Думаю чище, что ли. И люблю. Люблю чертовски. Это какой-то сдвиг по фазе, так ведь не бывает, он слишком необходим. Прям рядом. Прям пришить к себе хочется. И меня пугает та неопределенность, что нависает над нами. Что будет дальше? Я не смогу спокойно жить в этом районе, тут слишком много неприятных воспоминаний, но сможет ли Тэхен уйти со мной? POV Тэхен Я как под наркотой. Волосы Хосока приятно пахнут, и шея тоже, и я нюхаю, как псих какой-то, почти невесомо проводя носом по его шее. Светает, а родители опять срутся. Я слышу их крики через тонкую стену, слышу, как бьются бутылки, посуда, как кричит мама. Я слышу, и это злит чертовски. Но спящий хён неплохо отвлекает, и я пытаюсь сосредоточиться на нем. Во сне его сердце все равно бьётся не ровно, как у зверька, периодически он напрягается, но расслабляется вновь, дышит часто. Мой странный хён. Худющий — даже под слоями футболки могу пересчитать все его ребрышки, но тёплый и такой родной, если честно. Хён, заверив меня, что это последняя баночка таблеток, которые он покупает, уходит в аптеку, а я решаю зайти к родителям. Интересно, они замечают вообще, что меня нет дома? На улице уже темнеет, обычно, отец к этому времени уже уходит куда-нибудь, но не в этот раз, видимо. Весь пол в коридоре в осколках, маму не вижу, а отец сидит на кухне, в окружении пустых бутылок и сигаретного дыма. — Явился, выродок. POV Хосок Нет, серьезно, это правда последняя. Даже доктор сказал, что выписывает мне рецепт в последний раз, и что я хорошо справляюсь. Я правда чувствую, что я меняюсь. Это слишком странно, пугающе, волнующе, что ли, но я благодарен. Мне нравится, я не хочу сворачивать назад, я хочу идти вперед, рядом с Тэ. Пугает не отсутствие лекарства в организме, а отсутствие человека в жизни. Погода на улице хорошая, может, выйдем с Тэ погулять? Иду по улице и улыбаюсь, как идиот. Как псих. Люди шарахаются даже, но мне слишком все равно. Решаю сильно не торопиться и спокойным шагом иду до дома, ведь, мать твою, меня там ждут. Правда ждут, я же чувствую это. Сегодня по телевизору будет какой-то новый фильм, который меня еще рекламой заинтересовал, поэтому вечер обещает быть приятным. Боже, неужели жизнь налаживается? Дома тихо и темно. Это настораживает. Это пугает, на самом деле. Но в комнате накурено, а это значит, что Тэхен здесь. На ощупь продвигаюсь к креслу, по памяти, пока глаза более-менее не начинают привыкать к темноте. По пути спотыкаюсь о что-то стеклянное, и раздается противный звон. Я подозреваю, что это бутылки, и внутри что-то сжимается. Я не хочу, чтобы это было так, Тэхен-а, пожалуйста, все же было так хорошо. Чьи-то руки из темноты хватают меня, и валят на кровать. Хочу вскрикнуть, но не могу. — Побудь со мной, пожалуйста, — шепот в самое ухо, и меня обдает горячим дыханием и противным запахом перегара, попеременно с табаком. Становится противно. Я толком даже понять ничего не могу, мозг отключается, особенно в темноте. Я боюсь темноты. Тело сковывает, и я слова вымолвить не могу. Каким-то закутком сознания понимаю, что это Тэхен, но сознание шепчет, что это кто-то другой. Просто страшно, но и сделать я ничего не могу. Руки забираются под просторную футболку, поглаживая, а я даже не вздрагиваю, цепенея еще больше. — Хён, мой хён, — меня разворачивают на спину, и пьяное тело нависает надо мной. Я смотрю в потолок, сотрясаясь внутренне от страха. Сознание подкидывает какие-то старые и забытые, похожие картинки, размытые, нечеткие, но явно из прошлого, и от этого сердце долбится, как сумасшедшее и голова готова взорваться от такого потока мыслей, что вертятся в ней с неимоверной скоростью. — Я так хочу тебя, — шепот куда-то в щеку, и я морщусь. Губы мажут по скуле, щеке, и опускаются на шею, присасываясь к коже. Больно, даже. Такая апатия внутри. Его руки задирают футболку выше, с нажимом проводя по животу и ниже. Я чувствую, как у него подрагивают руки, чувствую его учащенное дыхание на своей коже, я даже чувствую, что он злится от моей никакой реакции, но ничего поделать не могу. Я просто хочу, чтобы это все мне приснилось. — Скажи что-нибудь, — сдавлено просит, утыкаясь лбом мне в грудь. Дышит тяжело. А я молчу, и он уже рычит: — Блять, не молчи! Руки резко стягивают мою футболку, пальцы хватают резко и даже больно, там где еще никто и никогда не хватал. Страшно. А я слова вымолвить не могу. Я вообще ничего не могу. Меня зовут Чон Хосок, мне двадцать один год, мою мать убили пол года назад, и я был главным подозреваемым. У меня есть… был воображаемый друг по имени Джей-Хоуп, и я был зависим от таблеток. Глаза застилает какая-то пелена, совсем ничего не вижу, а он расстегивает ремень, засовывая руку под резинку трусов. А когда не находит там того, чего ожидал, звереет. Запах перегара ударяет в нос, он говорит что-то, громко, озлобленно, глядя мне прямо в лицо, в глаза, но я не вижу его. Щеку обжигает удар. Меня зовут Чон Хосок? Мне двадцать один год? Я убил свою мать? Джей-Хоуп все еще издевается надо мной? Я наглотался таблеток, и умер? Из глаз начинают литься слезы, а он стягивает с меня джинсы. Наконец, мой мозг начинает осознавать, что же происходит, защитная реакция срабатывает слишком поздно, и к горлу подкатывает истерика. — П-прекрати, — еле слышно произношу, глотая всхлипы, когда его пальцы обхватывают невозбужденную плоть. — Х…Хоуп, прекрати. Давлюсь слезами, начинаю рыдать взахлеб, когда он действительно останавливается. Не слышу, что говорит, а у меня начинается настоящая истерика. — Мам, мне страшно, мам, — рыдаю, свернувшись на кровати. В кромешной темноте. Сначала его руки стараются обнять, но у меня вырывается какой-то нечеловеческий крик, и он отступает. Сердце долбится, как сумасшедшее. Мне чертовски страшно. Я не знаю, как, но в моей руке оказывается баночка с таблетками, а дверь в квартиру громко хлопает. Как меня зовут? Сколько мне лет? Кто я? Плевать. Я остаюсь один.