i need u?

— Хосок? Из прострации меня вырывает голос, и я поднимаю голову, глядя доктору в глаза. — Да, я… — прокашливаюсь и встряхиваю головой. Сжимаю и разжимаю кулаки, стараюсь сидеть спокойно, но меня постоянно что-то раздражает. То сидение неудобное, то руки на коленях лежат не так, то заусеница на пальце раздражает, или же слишком пристальный взгляд доктора заставляет ерзать на месте. — С тобой точно все в порядке? — спрашивает он, и я слишком резко киваю. Для достоверности и подстраховки я не пил таблеток перед приемом. Последний раз — в пять с половиной утра, прошло уже пять часов, и я на приеме у своего психиатра. Переживаю как в первый раз, почему-то. Луч солнца сквозь жалюзи за время моего молчания проделал большой путь, и сейчас завис прямо под часами, которые сообщали, что до конца приема еще 24 минуты и около 20 секунд. Девятнадцати. Восемнадцати… — Как у тебя дела? — спрашивает доктор, сцепляя руки на коленях в замочек, а я съеживаюсь в кресле и вжимаю голову в плечи. Неосознанно, просто меня трясет, когда я начинаю разговаривать. — Все хорошо, — кратко отвечаю я, постукивая пальцем по колену и кусая губу. — Как поживает Джей-Хоуп? — как ни в чем не бывало спрашивает он, а я вздрагиваю всем телом. Доктор замечает это и что-то чиркает в своем блокноте. — Я не хочу о нем говорить, доктор, — почти шепчу, глядя только на луч на стене. — Ты должен мне доверять, Хосок, помнишь? Иначе я не смогу тебе помочь, — спокойно и с доброй улыбкой говорит доктор, а я только затравленно на него смотрю. Просто выпиши мне рецепт и отпусти, пожалуйста. — Мы не общаемся, — просто отвечаю и снова отвожу взгляд. — Давно? — заинтересованно спрашивает доктор и снова что-то чиркает. — Около недели, наверное, — буркаю, складывая руки на груди. — Он раньше пропадал настолько надолго? — заинтересованно спрашивает доктор, глядя на меня, а я упорно смотрю в стену около двери. Там пятно, похожее на бабочку. Не знаю, от чего, но оно похоже на бабочку. Было ощущение, что если я отведу взгляд — она растает, исчезнет, или же я, на деле, просто забуду, где видел это странное пятно и больше никогда не смогу найти его вновь. — Хосок? Снова настойчиво зовет меня доктор, и я, закусив губу, мотаю головой. Руки находят место на кожаных подлокотниках, и пальцы впиваются в гладкий материал. — Как часто ты вспоминаешь о маме? — звучит почти ненавязчиво, и, как бы вскользь, но я мычу сквозь плотно сжатые зубы, неосознанно, правда, а ногти корябают дорогую обивку. — Хосок, мне абсолютно не нравится наш сегодняшний прием. В прошлые разы ты был намного разговорчивее со мной. Что произошло? Я мычу что-то отрицательное и мотаю головой, затравленно глядя на «бабочку». Я хочу домой. К Тэхену хочу. — Ты следуешь моим указаниям, Хосок? Ходишь на прогулки, общаешься с людьми? — осторожно спрашивает доктор, и я киваю. Это неправда, но зачем ему об этом знать? — И о чем ты разговариваешь с людьми? — молчу. Ответить, просто, нечего. Спустя две минуты молчания, доктор снимает очки и устало трет переносицу. — Хосок, ты же прекрасно понимаешь, что если у нас с тобой не будет сдвигов, мне придется передать тебя другому врачу, — я резко перевожу испуганный взгляд на доктора и мотаю головой. — Ты же тоже не хочешь этого, да? Я хочу помочь тебе, Хосок, но для этого ты должен мне доверять и должен следовать моим указаниям, — говорит он мягко, заглядывая мне в глаза. — Ты гуляешь, как я просил тебя? Общаешься с людьми? Под его пристальным взглядом я мотаю головой. А потом киваю. — И что это значит? — с улыбкой спрашивает доктор, и я вздыхаю, раздумывая, стоит ему говорить про Тэхена или нет. — Я… у м-меня друг появился, — поджимаю губы и отвожу взгляд, снова пытаясь найти «бабочку» у двери, но не могу. Она, как будто бы, растворилась. — Как Джей-Хоуп? — осторожно спрашивает доктор, взяв в пальцы ручку и уже готовясь записывать, а я снова смотрю на доктора и мотаю головой. — Н-нет, он… он н… настоящий, — затравленно выдыхаю и опускаю голову. Уверен, сейчас доктор записывает в блокнот что-то вроде: «признал, что Хоуп — плод его воображения», или что-то в этом духе. — Расскажи мне о нем, — по доброму спрашивает доктор и я вздыхаю. — Его зовут Ким Тэхен и он мой сосед. А еще он младше меня. И он красивый очень. Ему не важно, говорю я с ним или нет, слушаю или нет, он просто вытаскивает меня куда-то и говорит-говорит-говорит… рассказывает что-то… Я замолкаю, понимая, что это первое настолько длинное предложение за весь прием. Взгляд падает на часы — до конца приема 12 минут 8 секунд. Доктор улыбается, что-то отмечая в блокноте, и снова переводит взгляд на меня. — Как вы с ним познакомились? — Я стоял у своей квартиры и он решил мне помочь. Подумал, что я немой, потому что я не мог и слова вымолвить… — на секунду замолкаю, глянув на доктора, но тот все еще смотрел на меня с улыбкой, и я, набрав в легкие побольше воздуха, решил продолжить. — Он просто подошел ко мне, и стал говорить. О чем-то, я почти не слушал. Предлагал помощь, а я… меня трясет рядом с ним. Я давно не общался с настоящими… — я осекся, — людьми, — доктор все так же слушает, а я все говорю и говорю. Не могу остановиться, просто, не могу и все, мне хочется говорить о нем, о Тэхене, как можно больше, чтобы доктор знал, какой он хороший и как он мне помогает. — Вы не подумайте, он не наркоман, он только сигареты курит, и то, при мне старается этого не делать, — я улыбаюсь, наверное, впервые за все наши сеансы, а доктор удивленно поднимает брови. Поверьте, доктор, я тоже удивлен. — Он сам подумал, что я наркоман. Ну, худой такой весь, руки трясутся, да и таблетки… — я снова осекся и, уже, замолчал, снова вжимаясь в кресло. — Наверное, он очень интересный молодой человек, раз ты называешь его другом, да? — спрашивает доктор, снова надевая очки. Я киваю, не в силах больше произнести и слова. Сам от себя не ожидал таких тирад, поэтому сидел сейчас в каком-то забытье. Правая нога отстукивала какой-то непонятный ритм по полу, нижнюю губу все еще терзали зубы, а пальцы сжимали уже знатно потрепанную мной обивку. — Ты сказал про таблетки… ты принимаешь их по одной три раза в день, да? — доктор ждет, когда же я посмотрю на него, и я, собирая всю свою волю в кулак, поднимаю взгляд. Доктор смотрит испытывающе, а меня начинает мелко потряхивать. Перемещаю руки на колени и пытаюсь успокоить трясущуюся ногу, сжимая пальцами колени. Он не поверит мне, он не пове… — Да, доктор, — выдыхаю, стараясь не отводить взгляд от темных глаз доктора, спрятанных за толстыми линзами очков. Он наклоняет голову и улыбается, все еще глядя мне в глаза. — Ты же помнишь, я говорил тебе, что таблетки вызывают привыкание. Помнишь же? — я киваю, и он продолжает. — Чтобы избежать привыкания, нужно ни в коем случае не увеличивать дозу, и, даже, постепенно ее уменьшать. Сколько ты уже пьешь их, Хосок? — неожиданно спрашивает доктор и я поднимаю на него непонимающий взгляд. — Пять месяцев… — Сколько примерно рецептов я выписал тебе за это время, Хосок? — доктор стучит пальцами по подлокотнику своего стула, и это меня чертовски отвлекает и нервирует. Взгляд все время падает на пальцы, которые постепенно двигаются, один за другим, стукаясь о дерево с глухим ударом. — Я не помню, — еле слышно выдыхаю, глянув на часы. До конца осталось 4 минуты 42 секунды. — Хосок. Язык облизывает вмиг пересохшие губы, и я отзываюсь на свое имя, переведя взгляд на доктора. Он выглядит решительно, а я не ожидаю ничего хорошего. Это заставляет нервничать, и нога снова начинает трястись, и даже не слушается пальцев, сжимающих колено. — Я думаю, нам следует прекратить терапию с таблетками. Это было неверное решение, — решительно произносит доктор, а у меня слезы к глазам подкатывают. — Ч…ч-что? Нет, доктор, они… они помогают мне. Они… они помогают забыть тот… ту ночь, и… я перестал бояться темноты, я… я… пожалуйста, доктор, я… — бормочу что-то бессвязное, чувствуя, как в голове проносятся тысячи мыслей, по щекам текут слезы, глаза начинает щипать, и хочется кричать, очень громко. Угрожать, умолять, упасть в ноги, чтобы услышал и спас. Доктор, вы же… вы же мой спаситель, я… Я. — И после этого, Хосок, ты будешь говорить, что принимаешь по одной три раза в день? — устало произносит доктор, и вздыхает, а я понимаю, что меня подловили. Застываю, устремив взгляд на солнечный луч, который успел сместиться немного вправо. — Я выпишу тебе рецепт, Хосок. На одну баночку лекарства. Там 22 таблетки, у нас прием в следующий вторник, и тебе должно хватить этого ровно на неделю. — Н-но… Я хотел возразить, но не мог. Единственное, что я понимал — он выпишет мне рецепт, но, кроме того, я понимал, что эта неделя будет чертовски трудной. Стрелки часов медленно, но верно двигались к 11 часам утра. Осталось каких-то жалких два полных оборота секундной стрелки. — Хосок, если ты не справишься с этим, мне придется поместить тебя в наркологическое отделение. Я верю в тебя, потому не делаю этого прямо сейчас, понимаешь? — доктор вздыхает, заглядывая мне в глаза, а меня снова начинает потряхивать. Недавно высохшие слезы снова подкатывают к глазам и я медленно киваю головой. Доктор глядит на время, пишет рецепт и протягивает листочек мне. Я беру его дрожащей рукой и глотаю слезы. — Нам следует взять еще один дополнительный час? — спрашивает доктор, и я уверенно мотаю головой, поднимаясь с места и смаргивая слезы. Не выходит. — До следующей недели, Хосок, — доктор улыбается, а я только киваю и выхожу из кабинета, вытирая слезы рукавом кофты. Где-то в закутках своего сознания я понимаю, что это выход, что мне нужно слезть, что мне это необходимо, но это настолько маленький закуток, что сейчас я сижу в каком-то безлюдном коридоре большого здания, обнимая колени руками и стараюсь не рыдать в голос. Не выходит, и я затыкаю рот, закусив предплечье. Недалеко от меня валяется листок с рецептом на один экземпляр такого нужного мне лекарства, и мне хочется выть. Орать, кричать, рыдать, рвать и метать. И я делаю это, рыдаю в голос и со всей дури бью себя по голове, приговаривая, какой же я никчемный идиот. Никому не нужный. Никому не обязанный. Наркоман, зависимый, без рода и племени. Псих, ненормальный, отсталый, придурок. Ненавижу! Ненавижу.