The divine one

      Из журнала доктора Мерсера.       Наблюдение первое: пациент не поддается заражению. Вирус полностью несовместим с его организмом. Причины отторжения неизвестны. Предположительно: пациент находится в состоянии клинической смерти более нескольких месяцев.       Приложение #1: результаты тестов носителя на совместимость.             1. Тест на прямое заражение: результат отрицательный;             2. Тест на заражение образца крови: результат отрицательный;             3. Тест на заражение образца тканей: результат отрицательный.       Приложение #2: результаты тестов заражения особей с различным временем, прошедшим после смерти.             1. Белая женщина, предположительно 27-30 лет. 12 часов с момента смерти. Результат положительный: вирус полностью реанимировал тело, мышечная функция в норме, умственная активность в норме, присутствуют некоторые пробелы в памяти. Объект способен внятно говорить, осознает свою личность.             2. Белый мужчина, предположительно 40-42 года. 96 часов с момента смерти. Результат положительный: вирус частично реанимировал тело, не затрагивая пораженные разложением участки, мышечная функция ниже нормы, координация движений и умственная деятельность рассеяны, наблюдается полная потеря памяти. Объект почти не способен ко внятной речи, не знает кто он.             3. Черный мужчина, предположительно 23-25 лет. 172 часа с момента смерти. Результат положительный: вирус реанимировал отдельные участки организма, не затронутые разложением. Мышечная функция и мозговая активность отсутствуют.

***

      – Алекс? Алекс!       Призрачный голос будит его среди ночи. Он поднимает устроенную на локтях голову и прислушивается к упавшей на логово ночной тишине. Среди звуков – мерный рокот единого организма улья, едва слышное дыхание сотен его жителей, существующих в унисон, синхронизированное до наносекунд биение сердец, пульсация крови по венам. И поверх прочего – раздражителем – робкие шаги, как будто хрупкая девушка аккуратно ступает в кромешной тьме, чтобы не споткнуться. Он судорожно тянется разумом к общей сети улья, сканирует на наличие посторонних, но тепловые сенсоры глухи к чужому присутствию. Показалось?       «Я знаю, кто ты…»       – Алекс?       Голос звучит совсем рядом и в то же время сходит почти на шепот. Голос врезается в его виски своей близостью и чужеродностью одновременно. Он резко вскакивает с места, опрокидывая кресло – то, что осталось в нем от Алекса-Джей Мерсера трепещет от радости и страха одновременно. Как она нашла его? Как пробралась сюда? Её ведь могут убить!       «…я знаю, чего ты жаждешь…»       – Алекс…       И он бежит на голос, сметая бумаги с рабочего стола, выскакивает в коридор, несется со всех ног по мрачным пролетам мимо пульсирующих алым свечением стен, между коконов, где мирно дремлют ни о чем не подозревающие Охотники. В голове бьется только одна мысль – найти её раньше, спасти её, вывести отсюда.       «…чего ты боишься…»       – О, Алекс.       Она улыбается так тепло и искренне, тянется к нему, а он подхватывает её на руки и кружит, как в детстве. Они смеются. Им так хорошо вдвоем, совсем как много лет назад, когда друг для друга они были всем, когда заботились друг о друге и не было никого ближе и роднее. Милая, милая Дана – прекрасный беззащитный цветок в этом жестоком мире и его обязанность, как старшего брата, защищать её любой ценой, прикрывать собой невинные белые лепестки от опаляющего пламени чудовищной людской ненависти. Он смотрит в родные глаза младшей сестры, совсем не обращая внимания на то, что устлавшая пол красная поросль вянет и гибнет под её кроссовками. Милая, милая Дана…       «…так или иначе, теперь ты мой...»       – Я искала тебя.       Удушливый запах горелой плоти отрезвляет. Он просыпается от кошмарного бреда. У него не было детства. Не было ни сестры, ни приемных родителей. Не было юношества, взрослой жизни. Он не окончил Колумбийский университет и не работал в Гентек, не встречался с красивой блондинкой… как там её звали? Всего этого не было. Он родился глубоко в недрах изъеденной железнодорожными туннелями земли на грязной платформе Пенсильванского вокзала и вырос в машине «Скорой помощи» по дороге в морг. Он убил настоящего Алекса-Джей Мерсера и взрастил себя из его мертвого тела. Дана смотрит встревоженно, но этот взгляд ничего не значит для него, как её слезы, как её мольбы. Он убил её за предательство много месяцев назад.       «…и ты сделаешь все, о чем я попрошу!»       – Алекс!       Серебряная вспышка вонзается в грудь точно в том месте, где у людей бывает сердце.

***

      Из журнала доктора Мерсера.       Наблюдение второе: пациент, не будучи зараженным, способен к смене облика. Механизм мимикрии не изучен до конца. Доподлинно известно, что для приобретения внешнего вида жертвы у пациента отсутствует возможность и, как следствие, необходимость контакта с ДНК жертвы. Зафиксирован широкий арсенал применяемых для мимикрии оболочек.       Замечание: для попыток побега и деморализации противника часто использует облик его погибших знакомых и близких.       Рекомендации по содержанию: полная изоляция от потенциальных жертв.       Наблюдение третье: имеет место гибель штаммов и носителей вируса при непосредственном контакте с пациентом.       Рекомендации по содержанию: содержать в стерильном помещении, не допускать прямого контакта со штаммами вируса или любыми формами носителей.

***

      И где он только достал серебряный столовый нож в здании высотки, где кроме стекла и пластика поди найди что-нибудь? Не принес же с собой, в самом деле?...       Алекс с интересом осматривает несостоявшееся орудие убийства, бросает его на металлический столик и поднимает глаза на парнишку-альбиноса, усевшегося на белом полу изолятора. Кратеры ожогов и сетка шрамов на его алебастровой коже, следы гари на одежде выглядят грязью в этом стерильном помещении. Тот наблюдает за ним и его работой сквозь прозрачные стенки своей камеры и насмешливый взгляд, лукавый блеск ртутных полумесяцев, изгиб опаленных губ заставляют сомневаться в том, кто из них здесь заключенный. Он что-то говорит и показывает руками, не смывая с по-детски невинного лица хищной улыбки – советует, догадывается Мерсер, хотя не может расслышать ни одного слова сквозь толстое бронированное стекло.       Как странно, что он не понимает того, что умер, как странно, что его сознание до сих пор отказывается верить в гибель собственного тела. Магнитно-резонансная томография показывает начавшееся разложение тканей головного мозга, и тем не менее пациент абсолютно разумен, обладает отличной памятью, реакцией. Кроме того – он невероятно умен, образован и пытлив. Во время исследований, тестов и анализов он никогда не оказывает сопротивления, только смотрит, оценивает.       – Результаты показывают, что ты давно мертв, – сообщает Алекс в первую их беседу с момента формального знакомства. – Как получается, что ты двигаешься, мыслишь, говоришь?       – Я задавался тем же вопросом долгое время, – охотно отвечает парень, будто ждал, когда с ним, наконец, заговорят. – Проводил похожие исследования, пытался себя реанимировать – без толку.       – Причина смерти?       – Остановка сердца. Точный диагноз без вскрытия поставить невозможно.       Секундный ступор, наведенный той легкостью, с которой юноша, вряд ли окончивший медицинский университет, выносит самому себе такие заключения, сменяется потребностью задать новый вопрос:       – Что ты почувствовал в момент смерти?       – Ничего, – пациент пожимает плечами. – Я не сразу понял, что произошло, не почувствовал боли, даже не заметил. Это было… странно. Я констатировал смерть на третьи сутки, когда кровь после свертывания не подверглась эффекту фибринолиза. Ощущения появились позже. Я чувствую, как мое тело разлагается и гниет, чувствую каждую мышцу, каждую клетку.       – Соболезную, – наугад бросает Алекс. – Мне жаль.       Он собирается уйти, но его собеседник еще не готов закончить разговор.       – Нет.       Мерсер оборачивается. Непонимающе хмурится, глядя на паренька, что сидит на полу прозрачной белой клетки, обняв колени руками, и слегка раскачивается из стороны в сторону.       – Тебе не жаль, – он улыбается, обнажая черные зубы. – Думаешь, ты знаешь, что такое боль, что такое страдания? Думаешь, ты видел ад? НЕТ!       За неуловимую долю секунды он оказывается у стеклянной перегородки… Нет, не он. Кто-то другой. Взрослый мужчина, которому принадлежала эта ртуть в глазах, которому она идет больше. Он весь в ожогах и шрамах – таких же, как у юноши-альбиноса, он ударяет ладонями по бронированному стеклу и стекло прогибается, лопается, осыпая упавшего на пол от неожиданности Мерсера дождем мелких осколков. Пепельная дымка скрывает силуэт, просачивается сквозь трещины и вот он уже стоит по ту сторону преграды над своим противником.       – Думаешь, ты смог поймать меня? Закрыть, как бабочку, в стеклянной банке?       Столик, на котором лежит небрежно брошенный столовый нож, вздрагивает и подпрыгивает в воздух, ломается, гнется, сворачивается в однородный кусок расплавленного металла и мгновенно приобретает очертания клубка колючей проволоки. Заостренные кончики змеятся между кусков разбитого стекла, словно живые, обвивают запястья и накрепко скручивают их. Израненные руки стекают черной смолой, а проволока продолжает сжиматься, остановившись на локтях. Будь он человеком – и кости уже давно превратились бы в дробленое крошево.       – Кем ты себя возомнил? Не ты здесь тиран. Не ты здесь самый опасный хищник. Я видел множество таких, как ты. Твоих детей. И я просил их, а они не могли отказать мне. Они шли в бой за меня и рвали на части себе подобных, своих братьев и сестер.       Каждым словом он делает шаг вперед – размеренно, слегка покачиваясь каждый раз, когда босая ступня твердо становится на усыпанный осколками пол. Его, в прошлом белый, а теперь закопченный, с обгорелыми полами медицинский халат шевелится, будто от невидимого сквозняка. Каждым словом он делает шаг к пятящемуся прочь Мерсеру, наступая до тех пор, пока тот не натыкается спиной на стену. Он подходит совсем близко, присаживается на одно колено, заглядывая в лицо и обдавая запахом горькой плесени, сладковатой гнили. Он вливает в душу отраву, он наполняет до краев ядовитой ртутью. Но хуже всего – он не лжет.       – Ты знаешь это – ты видел это сотнями их глаз. Я знаю, кто ты. Я знаю, чего ты жаждешь, чего ты боишься. Так или иначе, теперь ты мой. И ты сделаешь все, о чем я попрошу.       Его тело растаивает, пепельной дымкой растворяется в воздухе, как будто и не было вовсе. Мираж отступает, оставляя его наедине с разбитой стеной и пареньком, что так же мирно сидит на полу прозрачной белой клетки, обняв колени руками, и слегка раскачивается из стороны в сторону. Пораненные кисти быстро заживают, стоит выпутаться из колючей проволоки.

***

      Из журнала доктора Мерсера.       Наблюдение четвертое: пациент обладает невероятной способностью комплексного воздействия на окружающее пространство. Среди наблюдавшихся эффектов создание собственной материальной проекции, физическое воздействие на преграды, изменение структуры предметов. Возможность объяснения произведенного эффекта галлюцинацией исключена.       Приложение #1: записи видеокамер из лаборатории.       Приложение #2: моток заградительной проволоки (химический состав совпадает с составом уничтоженного медоборудования).       Наблюдение пятое: внешний вид т.н. материальной проекции частично не совпадает с внешним видом пациента. Объект имеет сходные с пациентом повадки, сходное расположение следов от ожогов и ранений, сходную форму и цвет глаз. Основные различия: рост, предполагаемый возраст, телосложение, черты лица, одежда. Объект крайне агрессивен.

***

      – Знаешь, я тут поискал в больничных архивах «Маяка» и нашел кое-что, – Мерсер взвесил в руке две картонных папки с прикрепленными проржавелыми скрепками фото, чтобы ясно продемонстрировать сидящему в герметизированном боксе пареньку. – Занятная вещица, не правда ли? Лесли, я полагаю? Или ты предпочитаешь имя Рубен?       – Я думал, ты уничтожил здание, – игнорируя вопрос отзывается заключенный.       – Я думал, ты в это время был без сознания.       – Копаешься во мне, как будто я справочник или наглядное пособие, теперь еще и мемуары поднял, – выплевывает очередную насмешку Рувик. – Никакого уважения к покойникам.       – Когда упокоишься – дай мне знать, – сквозь зубы раздраженно цедит Алекс. – Зарою в земле со всеми почестями.       – А не пошел бы ты, чертов некрофил? – в ход идет незамысловатая инсталляция со средним пальцем.       Зевс фыркает и нервно дергает плечами – и где только этот упырь набрался таких манер? Аристократам, пусть даже с истекшим сроком годности, вряд ли свойственны подобные фразы и жесты. Каждым своим словом, каждым движением, изгибом изувеченных губ – выводит из себя, как будто бы нарочно. Бесит. И если бы он уже не был мертв, одним фактом своего существования заставляя ученого биться в догадках о том, как такое возможно, Мерсер с удовольствием прикончил бы его еще разок, да так, чтобы уже не воскрес.       – Я полистал дело Лесли Уизерса, оно меня не впечатлило: обычная параноидальная шизофрения, плюс-минус пара отклонений, – он откладывает тонкую папку, с обложки которой заплаканными серыми глазами смотрит замученное худое лицо Лесли, и принимается за вторую: бинты, сплошь закрывшие широкими полосками острые благородные черты человека, изображенного на пожелтевшей фотокарточке, не могут, однако, скрыть этот взгляд. Прошлое во плоти смотрит на него глазами мертвого подростка. – Зато в досье на некоего Рубена Викториано здесь целый том литературы. Думаю, читать все это тебе не имеет смысла, так что остановимся на самых интересных моментах. Тут написано, что ты погиб… в 87-ом? Я бы сказал, что ты отлично сохранился, но дальше следует документ о кремации. Сам собой напрашивается вопрос…       – …как я выжил? – Рувик снова не дал ему договорить, с ехидной усмешкой наблюдая исподлобья.       – Именно, – прежде, чем продолжить, Алекс делает паузу. Сосредотачивается. Надо подавить свою ненависть к характеру этой твари – уж сам характер он подавит потом. Сейчас нужно пойти на компромисс. – Не смотря на мою грубость, я предпочел бы видеть тебя более… живым.       – Зачем я тебе? – чертова ухмылка никак не сходит с лица не-Лесли и вряд ли сойдет, только если самому не содрать её когтями. – Мало в этой местности психопатов?       – Мне нужны союзники: сильные, умные. Ты обладаешь всеми необходимыми качествами, – спокойно, пытаясь держать себя в руках, отвечает Мерсер.       – В таком случае, ты совсем не умеешь заводить друзей.       – Разве я сказал, что мне нужны друзья? – его голос, не смотря на все усилия, все равно срывается на наигранное удивление вперемешку со злобой. – Друзья предают: рано или поздно – всегда. Мои союзники не способны на предательство. Они подчиняются. Беспрекословно. Я говорю «убей» – и они убивают. Я говорю «к ноге» – и они не смеют даже шагу ступить в сторону. Я говорю «пожертвуй собой ради своего повелителя» – и они с готовностью бросаются в бой, умирая с радостью во имя меня!...       Гневную тираду прерывает громкий металлический лязг. Мерсер отворачивается на секунду, взглядом пытаясь найти источник шума, всматривается напряженно в темноту, но не чувствует там чужого присутствия, и, успокоившись, собирается вернуться к разговору. Резкое появление Рувика совсем близко заставляет его вздрогнуть и отшатнуться, но не более – он по ту сторону и на этот раз уже не может преодолеть такой прочной преграды. Призраку остается только скалить зубы, да пачкать толстое стекло сажей с обугленных рук. Теперь он опасен не более, чем ядовитая змея в банке, что, правда, не умаляет его возможности плеваться своим ядом.       – Тогда зачем я тебе? – он склоняет голову чуть набок, испытывающе рассматривая блестящими ртутными глазами. – Я вижу, ты не отметил в своих записях моего рвения выполнять приказы. Как там?.. «Неуправляемый, опасный и… подверженный вспышкам агрессии»?       Он тычет пальцем, указывая туда, где в неосвещенной зоне стоит рабочий стол Мерсера с рассыпанной кипой бумаг и журналов.       – Ты тоже подчинишься. Скоро, – заверяет Мерсер и, раздраженно хмыкнув, уходит прочь.       Его чеканные шаги скоро смолкают в темном коридоре, а Рубен празднует очередную победу над волей соперника. Одержимого яростью, его легко будет контролировать.

***

      Эксперимент проваливается, едва начавшись. Прошло всего две недели с его переезда в бывшую лабораторию Гентек, а Рувик больше не пытается бежать, не насмехается, не выводит из себя дурацкими выходками. Теперь он все время только лежит на полу, хрипя от боли, и бьется затылком о стерильную белую поверхность. Его ноги до самых колен окончательно съела плесень, которую раньше он останавливал, щедро заливая нашатырным спиртом. Омертвевшие пласты кожи и мяса отваливаются из-за малейшего неосторожного движения, обнажая нервы, что на каждое прикосновение реагируют, словно их ошпарило кипятком. Он разрывается между желанием руками сорвать с трухлявых костей остатки мышц и невообразимым страхом прикоснуться к себе. Встать прямо уже невозможно: не защищенные колени и пятки звонко бьются о пластиковый пол. Он тихо плачет без слез, одной рукой упираясь в стекло, а другой придерживает завязанное на животе отрепье, в которое он превратил рубашку, чтобы сохранить на месте органы брюшной полости, несдерживаемые более истончившейся, словно пергамент, серой кожей. Он смотрит в темноту за пределами освещенной камеры и знает, что Мерсер наблюдает, но не собирается ничего делать, все еще опасаясь новой уловки.       Лишь на третьи сутки Алекс, уверившись в безопасности этой затеи, все же ненадолго заходит в камеру, но вся помощь, на которую он способен – это перевязать чистыми бинтами пораженные части тела. Остановить процесс уже невозможно: без должного медикаментозного ухода, который Рубен обеспечивал на воле, имея неограниченный доступ к лекарствам, мертвый организм рассыпается, на полу сплошь крошащиеся куски сухой плесневелой плоти и грязная ткань изорванной одежды. Он аккуратно срезает её тонкими лезвиями-пальцами, стараясь не задевать ничего больше: страшно даже прикасаться, потому что пациент каждый раз надрывно кричит, стоит неосторожно задеть непонятно каким образом еще живые нервные окончания.       – Убей меня, – шепчет сорванным голосом парнишка, отчего-то даже сейчас не переставая улыбаться, но теперь иначе: спокойно и безмятежно. – Прошу тебя, убей.       Впервые он прикасается к своему тюремщику сам, добровольно – хватает за руку, сжимая, насколько может, иссушенными пальцами, вовсе не преследуя цели навредить. Мерсер покидает камеру, ввергнутый в смятение: неужели сломался? Неужели эта боль так сильна, что он готов умолять о смерти?       Он действительно страдает. Алекс знает это, потому что через прикосновение оголенных нервов слышал его мысли, чувствовал его боль, и теперь не может избавиться от его присутствия, от его хриплого голоса в своей голове.       «Я знаю, кто ты…»       Пуленепробиваемое стекло не должно пропускать никаких звуков. Он не слышит ни стонов, ни просьб, ни проклятий, ни скрежета сломанных желтых ногтей о пластик, но голос звучит так, будто его источник находится совсем близко, точно за спиной, чуть выше правого плеча.       «…я знаю, чего ты жаждешь…»       Этот голос рядом уже много часов, счет которым превращается в пытку, он шепчет ему на ухо одни и те же слова, преследует его постоянно, в какой бы далекий угол здания он не пытался забиться.       «…чего ты боишься…»       Он приходит даже во сне, дымным образом садиться в изголовье кровати и, забираясь тонкими, как паучьи лапки, пальцами под капюшон, гладит и ворошит черные волосы. И все шепчет, шепчет, никак не умолкнет…       «…так или иначе, теперь ты мой...»       Сил терпеть его уже нет. Только смерть избавит его от этого бреда, только смерть вырвет его из лап безумия.       «…и ты сделаешь все, о чем я попрошу!»       Мерсер не ждет, когда стеклянная дверь отъедет в сторону – когтями срывает крепление и хватает за горло свернувшегося калачиком на полу мальчишку, встряхивает его, а затем больно прикладывает затылком о прозрачную стену.       «Я знаю, кто ты…»       Источник шепота внутри и снаружи, он повсюду, он окружает, он давит на сознание со всех сторон. Он везде и сразу, множество голосов шепчут, кричат, поют, зовут его…       «…чего ты боишься, чего жаждешь…»       Они смотрят глаза в глаза – игривая ртуть и упрямая сталь – пальцы нервно сжимаются и разжимаются на тонкой бледной шее с выступающими синими сосудами.       – Теперь ты мой… – шепчут усыпанные кратерами ожогов губы.       Его последняя издевательская ухмылка окончательно сносит Мерсеру крышу и слух затопляет глухой гортанный рык, оглушающий хруст костей, треск рвущейся плоти, за которыми приходит абсолютная тишина. Куски подгнившего мяса, бывшие когда-то Рубеном Викториано, оборачиваются черной текучей смолой и один за другим скрываются в теле монстра.       Ты сделаешь все, о чем я попрошу.