В поисках одиночества (Проклятие)

На глаза легла плотная повязка с шипами, пригвоздившими глазные яблоки к мозгу. Поэтому Чжимин не видел, кто так старательно пилит его ноги чуть выше щиколоток. Пила была немного затупившейся, так что работа шла медленно. Зубья пилы цепляли кожу, тянули её за собой сначала вправо, потом влево, снова вправо… Кожа натягивалась, и Чжимин чувствовал каждый лопающийся сосуд, напряжение, предшествующее разрыву, и как медленно, миллиметр за миллиметром рвутся нити. Хотелось закричать, но ещё одна повязка легла на губы. Шипы прошли насквозь, кроша зубы, проткнули язык в нескольких местах и упёрлись в горло, царапая, превращая каждый глоток в мучение. Рот наполнился металлическим привкусом, и Чжимин начал захлёбываться слюной и кровью. Получалось только мычать. Раздался мерзкий звук, от которого заныли зубы и виски́: пила, наконец, дошла до кости, чиркнув по ней. К скрежету пилы присоединился отвратительный хруст: невидимые тяжёлые ботинки наступили на кисти Чжимина, надавили, ломая. Каблук проворачивался раз разом, с усилием, размалывая тонкие кости запястья в кашу. Чжимин замычал мучительно, бередя искромсанное гордо металлическими шипами, и тут же закашлялся, подавившись собственной кровью. Пила почти отпилила его ступни, когда к ней добавилась вторая, вгрызающаяся в предплечья. Чжимин захрипел, отчаянно мечтая захлебнуться, наконец. Но кровь заливалась в лёгкие вместе с каплями воздуха, продлевавшего агонию. Ноги отсоединились от тела почти одновременно с руками. Вой бился и метался в груди, не в силах выйти наружу. Когда пила принялась за его горло, Чжимин испытал почти облегчение. Сейчас, ещё немного… Голова отделилась от тела, и Чжимин умер. С подгнивающих от сырости потолочных перекладин серыми лохмотьями свисала паутина. Пахло плесенью. За всё своё путешествие Чжимин не останавливался на постоялых дворах ни разу. Он вообще не собирался заходить в города, где сложно побыть в одиночестве, не то что быть одиноким. Но дикое поручение Тэхёна не шло из головы, Чжимин просто не смог заставить себя пройти мимо городских ворот. И в наказание едва успел снять комнату, в которой можно было умереть, не боясь, что кто-то увидит и, например, обвинит в чёрной магии. Он даже не добрался до кровати, рухнул прямо перед ней, скошенный очередной смертью. Зато заплечный мешок с водой и орехами валялся совсем рядом. Комнатка было крошечной: упав, Чжимин занял всё свободное пространство. Серые стены когда-то, видимо, были побелены – полвека назад или больше. Доски пола блестели, отполированные бесконечной вереницей постояльцев, многие из которых наверняка тоже не добирались до кровати, хотя и по другим причинам, чем Чжимин. В годами немытое маленькое окошко под потолком с трудом пробивался солнечный свет. На постоялом дворе имелась «ванная комната» – сарай на заднем дворе, оборудованный парой бочек с холодной водой и тазиком. Воспользовавшись этой роскошью, чтобы смыть пот и дорожную пыль, Чжимин отправился на улицу. Город считался столицей. Он был меньше, чем тот, где вырос Чжимин, но здесь обитала королевская семья. Прямо в центре торчал изящный дворец, сложенный из магического голубого камня, делавшего стены устойчивыми к любым разрушениями. Дворец был надёжнее любого за́мка. И намного красивее. Чжимин был вынужден признать, что столица прекрасна, хотя ему всегда казалось, что ничто не затмит его родной, любимый город. Но мощёные улочки, воздушные арки, стройные колонны, черепичные крыши – всё это покорило сердце Чжимина, отвыкшего замечать что-либо, кроме ноющей боли за грудиной. Он, задрав голову, разглядывал очаровательный балкон, полностью увитый изумрудно-зелёным хмелем, когда услышал возгласы и перестук копыт. Обернувшись, он увидел пятёрку всадников, направляющихся в сторону дворца. Они были такими жизнерадостными, эти всадники. Чжимина кольнула мимолётная зависть. Они казались совершенно свободными, живыми. Они не умирали ещё ни разу. Их лица озаряли яркие беззаботные улыбки. Один из них, тот, что в центре, красноволосый, и вовсе улыбался так, что глаза жгло. Чжимин зажмурился лишь на мгновение – и только почувствовал движение воздуха, когда всадники пронеслись мимо. Дворец освещали лучи закатного солнца, отражавшиеся в многочисленных стрельчатых окнах. В свете заката магический камень казался нежно-сиреневым, полупрозрачным. Выкапывать сердце разумнее всего было ночью, но сначала нужно было найти, где копать. Тэхён сказал, что выбрал ту часть «забора», что не была из магического камня. Чжимин шёл вдоль стены, надеясь, что заметит разницу на глаз. Солнце совсем зашло, когда он нашёл, что искал. Всего два вертикальных ряда камней не были таинственно-голубыми, грубым серым швом сшивая края волшебной ленты стены. Чжимин огляделся, но вокруг не было ни души. Некому было удержать его от этого совершенно безумного поступка, поэтому Чжимин принялся копать. Тэхён постарался на славу. С Чжимина семь потов сошло, яма уже была ему по пояс, а ночь подбиралась к середине, когда он, наконец, наткнулся на маленький деревянный гроб с ладонь размером. Открыть гроб он не успел: что-то тюкнуло его по голове, и Чжимин потерял сознание. Камера была почти точь-в-точь как снятая им на постоялом дворе комнатушка, что заставляло Чжимина периодически глупо хихикать. Та же кровать, тот же отполированный пол, та же паутина и плесень. Только немытое окошко, больше похожее на горизонтальную щель под потолком, было забрано решёткой с толстыми прутьями, а дверь заперта – вот и всё отличие. Чжимин просидел в камере уже три дня. Когда он услышал, в чём его обвиняют, не мог поверить. Подкоп? Под дворцовую стену? Они серьёзно?! Однако объяснить, что же он тогда там делал с лопатой и по пояс в яме, Чжимин не смог. Он попытался рассказать про сердце Теодора, но ему, разумеется, никто не поверил. Ситуация казалась нелепой, но самым абсурдным было то, что преступление Чжимина приравнивалось к покушению на королевскую семью (!) и каралось смертной казнью. Казнь должна была состояться через неделю, на центральной площади – будет праздник! – и Чжимин не знал, что обо всём этом думать. Он вроде как и сам хотел умереть, но, во-первых, не знал, сработает ли такой метод, а во-вторых… расстаться с жизнью из-за обвинения в том, чего не совершал, казалось жутко несправедливым. Может, это глупо, но Чжимину хотелось уйти с чистой совестью и незапятнанным именем. В коридоре послышались очень тихие, почти бесшумные шаги. Узник напрягся, потому что стражники всегда наоборот громко топали тяжёлыми сапогами, да и до обеда, судя по пятну света на полу, было не меньше часа. Совсем рядом, справа, скрипнула дверь. Было похоже, что кто-то вошёл в соседнюю камеру. Насколько Чжимин успел понять, камеры справа и слева до сих пор были пусты. Но кому могло прийти в голову тайно посетить одну из них? – Эй? – неуверенно, почти шёпотом позвал Чжимин. В ответ раздалась такая тишина, что ему показалось, странный гость казематов замер, стараясь не дышать. Чжимин сам себе пожал плечами. Если кому-то приспичило добровольно посидеть в камере, это его дело. Сумасшедшего отшельника было более чем достаточно, зачем навязываться ещё одному психу? Таинственный посетитель скрипнул дверью буквально за несколько минут до появления стражи, принёсшей узнику обед. Наверное, ушёл. Вечером у Чжимина появился настоящий сосед. Его сопровождал грузный топот стражи и тихие ругательства под нос на тему того, что правосудие вообще и эти стражники в частности собой представляют. – Привет? – осторожно спросил Чжимин немного погодя, когда недовольная возня в камере слева затихла. Показалось, что ответа не будет, но в конце концов за стенкой тяжело вздохнули: – Ну, привет. Голос у новенького был низкий, с приятной шероховатостью. – Я Чжимин. Молчание было достаточно долгим, словно собеседник размышлял, что именно ответить. – Мон, – наконец, представился он. Это не было похоже на настоящее имя, но вряд ли что-то меняло. – Ты тут… надолго? В ответ раздалось хмыканье, и Чжимин сообразил, что вопрос довольно бестактный. – На три дня, – почему-то повеселевшим голосом сообщил Мон. – А… – А потом меня повесят, – беспечно подхватил он. – Ой, – вырвалось смущённое у Чжимина. – Ага, – Мон не казался сколько-нибудь расстроенным. – А ты? – А я пробуду тут ещё неделю. А потом мне отрубят голову. – Ого! – почему-то восхитился Мон. – Головы просто так не рубят, это привилегированная казнь. За что тебя? – За покушение на королевскую семью, – проговорил Чжимин уныло. – Серьёзно?! – судя по звуку, он возбуждённо хлопнул ладонью по колену. – Ну ты даёшь! Правда покусился? А на кого именно? На короля или принца? Надеюсь, на принца: король у нас вполне ничего, а вот сыночек у него – тот ещё кретин. – Кажется, на всех сразу. – Кажется? – совсем развеселился Мон. Если поначалу он явно не обрадовался, что у него есть сосед, то теперь в его голосе слышалось оживление. – Я ни на кого не покушался, – вздохнул Чжимин, не особо надеясь, что ему поверят. – Недоразумение получилось. – Неужели? – сложно было сказать, верит ли он. – А ты что сделал? – А я… – Мон запнулся и вдруг словно бы закрылся: – да так, убил кое-кого. Они замолчали. Скрипнула дверь справа от камеры Чжимина. Новый приступ смерти случился ночью, и Чжимин орал так, что потерял голос. Стражники и не подумали приходить: это был третий приступ за дни заключения несостоявшегося убийцы. Первый раз он переполошил всех, и его таки заподозрили в чёрной магии, одержимости демонами и боги знают в чём ещё. Наверняка дописали в обвинительный приговор. Заходить в его камеру теперь никто не станет до самого дня казни. Но вот Мона Чжимин напугал на славу. – Что это было? – дрожащим голосом поинтересовался сосед, убедившись, что вопли прекратились. На этот раз долго размышлял, что ответить и сто́ит ли вообще отвечать, уже Чжимин. – Меня прокляли, – наконец прохрипел он. – Периодически мне очень больно. – Ого, – удивлённо протянул Мон, кажется, успокаиваясь. – Интересная у тебя жизнь, – добавил он немного погодя, – то судят за покушение на убийство – королевской семьи! – то проклинают… Да видно, что не простой сглаз дряхлой ведьмы, а настоящее проклятие сильного мага. – Да, очень интересная, – нервно хихикнул Чжимин. Мон хрюкнул в ответ, а через несколько мгновений они уже хохотали на весь тюремный этаж. – Так за что тебя прокляли? – чавкая, спросил Мон. Чжимин хмыкнул. Он сидел, прислонившись к правой стене, лицом к левой, и что-то подсказывало, что Мон так же сидит лицом к нему. Было время обеда, и у них вроде как застольная беседа. – Увидел лишнее, – просипел Чжимин. Голос ещё не вернулся. Похлёбка была абсолютно безвкусной, но горячей, и в ней даже что-то плавало, отдалённо напоминающее разваренный башмак. – Гадость какая, – пробормотал Мон, шумно втягивая варево. – Надо в качестве последнего желания попросить нормальный ужин. – Последнего желания? – Ага. Ты не знал? У нас как бы очень великодушный король, поэтому всем, кому посчастливилось быть казнённым в столице, полагается последнее желание. – Всё что угодно? – В рамках разумного, конечно, – весело хлюпнул Мон и тут же серьёзно заметил: – Свидетелей обычно сразу убивают, а не проклинают и отпускают гулять и болтать. Чжимин вздохнул. Он вообще-то ещё никому, кроме Чжонгука, не рассказывал в подробностях. За стенкой, на которую он облокотился, раздался едва различимый шорох. Может, крыса? – Это был мой друг. Он маг. Сильный, как ты правильно догадался. Я… думал, что он добрый, – в горле вдруг образовался ком. – Но однажды увидел его… за работой, – Чжимин зажмурился, пытаясь прогнать вставшие перед глазами образы несчастных жертв совсем не доброй магии. – Он разозлился. Но не смог меня убить. – Ага, только оставил мучиться до конца времён, – фыркнул Мон как-то раздражённо. Чжимин обессиленно пожал плечами, забыв, что его не видят. – А снять проклятие можно? – поинтересовался Мон уже мягче. – Да. Нужен поцелуй. – Чего? – сосед опять развеселился. Как ни странно, когда он принимался потешаться над Чжиминовыми бедами, становилось легче. Словно все эти проблемы и впрямь всего лишь повод посмеяться. – Поцеловать меня нужно, сразу всё пройдёт. – А… Так вот чего тебе от принца на самом деле надо было! – заржал Мон. – И вовсе не… – почему-то смутился Чжимин. – Принц тут не при чём. Нужен поцелуй совершенно одинокого человека. Даже сквозь стену чувствовалось, как сосед вдруг напрягся. – И что, никто не хочет тебя целовать, что ли? – с натужной весёлостью спросил он. – По-настоящему одинокого человека найти гораздо сложнее, чем может показаться. Как выяснилось, некоторым достаточно иметь самого себя, чтобы не быть одиноким. – То есть ты с кем-то уже целовался? – хмыкнули за стеной. – Ага, – безрадостно подтвердил Чжимин. – Безуспешно, очевидно. Чжимин вдруг ясно представил, как Мон задумчиво потирает подбородок, такой у него был тон. Это заставило улыбнуться. – Они пришли ночью, – рассказывал Мон монотонно. – Они знали, что меня не будет, что на закате прибыл караван, и мы с хозяином лавки, в которой я работал, будем до утра принимать и пересчитывать товар. Горло Чжимина окаменело ещё в самом начале, так что он не мог кричать, пока мучительно медленно превращается в камень его тело. Это было хорошо, так он не перебивал бесплодными воплями пытающегося отвлечь его от боли Мона. – Из мужчин дома был только мой трёхлетний сын. Некому было… – рассказчик споткнулся на середине фразы и замолчал. Чжимин хорошо мог представить, как он, подтянув колени к груди, зарывается длинными пальцами в волосы, обязательно светлые. Хотелось сказать хоть что-то утешительное, но из каменного горла невозможно было выжать ни звука. – Вся моя семья, – глухо выдавил Мон, – жена, столетняя бабушка, за всю жизнь никому не сделавшая зла… дочка… сын. Боль Чжимина была такой маленькой, такой ничтожной в сравнении с болью Мона, что стало стыдно, и горько, и противно от самого себя. Лежит тут страдает. Тоже мне. – И всё из-за чего?! – вдруг взревел Мон. – Из-за чёртова герцога, который лезет своей высокородной мордой куда не просят! Разве сто́ит его отдавленная нога хоть одной невинной жизни?! Чжимин только смог согласно выдохнуть. Не сто́ит. В глазах стояли слёзы, но каменеющее тело было не при чём. – Я убил его, – продолжал Мон бесцветным голосом. – Прямо на улице, посреди толпы. У меня никого не осталось, незачем было жить потом. Поэтому я не стал и пытаться пробраться в его дом, уйти незамеченным. Умирая, Чжимин думал о мести. Лишить кого-то жизни, пусть даже настоящего злодея? Вот Сокчжин совершенно точно был злодеем, но Чжимину и в голову не пришло пытаться убить его. Достоин ли кто-то судить других, решать, кому жить, а кому нет? В одном умирающий был уверен совершенно точно: Мона нельзя ни в чём винить. Утром четвёртого дня к Мону пришли. – В обед тебя казнят, сын мой, – противно растягивая слова, дребезжал какой-то старик. – Каково твоё последнее желание? – Жрать попросит, чего ещё, – загоготал кто-то, наверное, стражник. – Да уж, поесть по-человечески не помешало бы, – хмыкнул Мон, – но я придумал кое-что поинтереснее, – он выдержал театральную паузу. – Хочу напоследок поцеловать того шизанутого пацана, что сидит в соседнем номере. У Чжимина от удивления глаза полезли на лоб. За правой стеной почти беззвучно заскреблась крыса. – В этой камере заключён опасный преступник, – забрюзжал недовольный голос. – К тому же, он подозревается в чёрной магии. – Ну и что? – легкомысленно отмахнулся Мон. – Мне так и так умирать, что он мне сделает? – Но зачем тебе это, сын мой? – не унимался старик. – Извращенец я, – хрюкнул Мон. – Всю жизнь мечтал поцеловать мальчишку какого-нибудь. Незадолго до обеда стража пришла снова. Как ни странно, прошение Мона решено было удовлетворить. Его втолкнули в камеру Чжимина и тут же заперли дверь. – У тебя пять минут, извращенец, – жизнерадостно сообщил стражник. У Мона действительно были светлые волосы. Не такие белые, как представлял Чжимин, но светлые и растрёпанные. Мон неуверенно улыбнулся, шагая в пятно света, падающего из окна. – Намчжун, – тихо сказал он, протягивая руку. Они не разговаривали после того, как было озвучено последнее желание. Бессмысленно спрашивать «Почему ты это делаешь?» или объяснять что-либо. Они уже рассказали друг другу самое сокровенное о себе. Осталось только имя. Намчжун положил тяжёлые ладони на плечи Чжимина, застывшего столбом, и наклонился, нависая. – Поверить не могу, что трачу последнее желание, чтобы поцеловать парня! Чжимин закатил глаза и даже хотел что-то ответить, но не успел. Целовался Намчжун неуверенно, словно в первый раз. А потом отчаянно, потому что – в последний. Его пальцы судорожно сжимали плечи Чжимина, словно это могло как-то помочь. Он даже забыл дышать. Будто от его усилий зависела чья-то жизнь. Ха-ха. – Ну… как? – спросил Намчжун, всё ещё не дыша. Чжимин прислушался к себе. – Кажется… сработало, – он неуверенно улыбнулся. – Правда? – облегчение озарило лицо Намчжуна, мгновенно смыв следы бессонницы, слёз и отчаяния. Он глубоко вдохнул и вдруг стал… красивым. Чжимин кивнул, по-прежнему улыбаясь. – Здорово. Я так боялся, что… ну, что уже поздно. – Время! – завопил стражник, открывая дверь. – Спасибо, – выдохнул Чжимин, порывисто обнимая Намчжуна. – Прощай, – светло улыбнулся тот и вышел в коридор. На сердце у него стало легко, дышалось свободно. Он не зря прожил жизнь, он сделал что-то очень хорошее, пусть в самом конце. Ему даже казалось, что теперь мальчишка точно выживет, избежит каким-то образом казни. Проживёт долгую добрую жизнь. Если у парня будут дети, Намчжун может считать их немножко своими. Стоило двери закрыться, сил сдерживать себя не стало, и Чжимин повалился на холодные камни, впиваясь зубами в собственную кисть, чтобы не завыть, чтобы шедший на казнь друг не узнал. Кровь из прокушенной руки капала на пол. Проклятый снова умирал.