be mine

      Весной дворик Паков, отгороженный относительно высоким забором, обретает зелёный цвет благодаря газону и клумбам. Приятно пахнущие цветы — заслуга папы Ёля, который обожает ухаживать за растениями. Они напоминают яркий ковёр, укрывший собой землю. И Лухану всегда нравилось приходить сюда, усаживаться на плетённый стул в саду и просто наблюдать за всей цветущей красотой, а ещё слушать рассказы Чанёля, сидящего рядом на таком же сидении и попивающего травянистый чай. Сейчас на улице осень. Вместо богатых листьев деревьев можно увидеть обнажённые ветки, а от цветов осталась лишь сырая земля. Стулья Паки убрали в подвал, прежде сняв мягкие подушки. Осторожными шагами Лу идёт медленно, боясь поскользнуться на мокрой после дождя каменной дорожке, ведущей прямо ко входу в дом. Заметив неуверенность, Чан, идущий рядом, лишь улыбается и протягивает раскрытую ладошку другу. Омега кивает и кладёт руку в чужую, переплетая их пальцы.       — Вчера я упал здесь, так что будь аккуратнее и держись крепче, — обычно Чанёль ещё тот раздолбай, но порой бывает, он начинает заботиться, и в подобные моменты Хану кажется, что ветреность друга — лишь оболочка, за которой прячется настоящий альфа, обладающий большим сердцем и ушами.       — Ты не поранился? — Лу вздёргивает бровь.       — Обошлось синяком на бёдрах, — лишь пожимает плечами Пак и слабо усмехается.       — Это так похоже на тебя, — весёлая улыбка появляется на лице Луханя, который крепче сжимает свою ладонь, обвившую чужие пальцы, и переводит глаза обратно на дорогу впереди.       Пак рассекает тишину нажатием на кнопку звонка. Он на миг переводит свои большие глаза на друга, ждущего возле, затем вновь отвлекается, услышав щелчок замка. Дверь медленно распахивается, а из проёма, пропустившего тепло наружу, выходит господин Пак. Лухан спешит поклониться, отметив про себя, что вид у старшего омеги не из самых свежих, тем не менее Хань обнажает ряд зубов.       — Добрый день, господин Пак, — громче обычного произносит Лу и поднимается. Старший лишь кивает, еле подняв уголки губ в слабой улыбке.       — Лухан, рад тебя видеть. Заходите, — родитель отступает в сторонку и пропускает внутрь ребят. Первым идёт Хан, затем проходит Чанёль. Слышится хлопок двери, из-за которого Хань вздрагивает и на миг даже забывает о том, что секунду тому назад собирался снимать ботинки. Папа Чана лениво проходит в гостиную, отделённую большой аркой, а Лу провожает его взглядом. Тот ерошит свои волосы и скрывается за стеной.       — Проходи в мою комнату, а я сейчас вернусь, — говорит Чанёль, и Лухан кивает. Блондин, поправив портфель, медленно идёт к лестнице в конце недлинного коридора, и его взгляд цепляется за фигуру лежащего на диване старшего Пака, когда он проходит мимо гостиной. Невольно Хан останавливается и засматривается, позабыв о приличии. Просто это так непохоже на папу Чанёля. Беспорядок — он везде. Лухан всегда считал, что господин Пак — эталон хранителя семейного очага. В этом двухэтажном доме всегда было чисто, вкусно пахло, а вокруг него летом и весной росли растения. Сейчас же вещи лежат чуть ли не под ногами, из кухни не доносится запах вкусностей, а ещё обычно искрящиеся глаза старшего потемнели, иссякли. И, кажется, Лухан знает причину, но никогда не позволит себе произнести её вслух. Парень вздрагивает, стоит взрослому омеге заметить его, а потому, неловко поклонившись, прислонив руки строго по бокам, спешит уйти в комнату Чанёля.       Помещение хранит слабый запах Пака — пряная корица. В нём переплетаются в тоненькую ниточку нотки сладости и одновременно терпкости. Эта комната поистине мальчишеская: кое-как заправленная кровать наверняка на скорую руку, разбросанные на ней журналы о видео-играх, а ещё несколько учебников, что удивляет Ханя. Приоткрытая форточка пропускает в светлую комнату холодок, ужиться в комнате которому шторы вовсе не мешают. В углу, прямо возле письменного стола, на котором расположен ноутбук и ещё книги, так одиноко стоит гитара. Лухан вспоминает, как восхищённо Чан рассказывал ему об этом инструменте, что ему подарил дядя на день рождения, в тот же день, когда получил подарок. В животе вдруг скручивается узел, неприятно тянущий, и противная мысль заползает в голову: они повзрослели. В этом городе, на этих улицах и в этих комнатах они провели всё своё детство, делясь эмоциями, переживаниями, радостью и грустью. Ещё когда-то у Пака были совсем чёрные волосы, не испорченные краской, вместо таких длинных ног — оттопыренные ещё больше уши, угловатая походка и забавные очки. Сейчас он — сложившийся альфа с пышными прядями коричневого цвета, высокий и без очков — лишь походка и уши остались прежними. Неужели и Лу изменился? Наверное. Очень? Он не знает. Знает лишь то, что уже на этой неделе ему исполнится восемнадцать по-корейскому и семнадцать по-обычному. Медленно, словно боясь тех воспоминаний, он ступает шаг за шагом, чувствуя сквозь ткань белых носков, как ворс небольшого, но мягкого ковра упивается в ступни, слегка массажируя их. Опускаясь на чужую кровать, Хань забывает о журналах. Когда он усаживается на один из них, то сразу же чуточку приподнимается и убирает, чтобы потом вновь расположиться. Не проходит и минуты, когда друг тоже заходит внутрь. Заметив Ханя, Пак, не мешкая ни секунды, разбегается и запрыгивает на свою кровать, к Лу. Омега сначала пугается, пытаясь прикрыть руками голову, но когда эльф приземляется рядом, даже не задев его, успокаивается. Они начинают смеяться, словно дети, и омега откидывается на спину также. Парни смотрят друг другу в глаза и слабо улыбаются.       — Как думаешь, — шепчет блондин, игнорируя, как раздражающе волосы упали на глаза, — это когда-нибудь закончится? — Ёль отвечает также тихо.       — Что именно?       — Всё… это. Оно же, наверное, скоро уйдёт в круговорот прошлого. Ты уедешь, я, может быть, тоже куда-то перееду или останусь в Сеуле, но отдельно от папы. И не останется ничего — лишь воспоминания.       — Эй, — прыскает Пак и пододвигается ближе. — Что за ерунда? У тебя началась осенняя депрессия?       — Нет, просто в последнее время я думаю об этом. Буду ли я жалеть о прожитых годах? Смогу ли доказать всем, что я личность? Я сделал вывод: страшно нести ответственность, — Чан лишь улыбается ещё шире. Он тянется рукой в носу омежки и слегка щипает его кончик.       — Мне тоже страшно. Но ведь от этого никуда не денешься, да? — Лу лишь кивает. Пак скользит пальцами по щеке, поднимается к виску и зарывается в чужих густых волосах. Лухан чуть ли не прикрывает глаза, когда голову массажируют. Он чувствует спокойствие — прекрасное ощущение.       — Сыграешь мне? — шепчет омега, и Чанёль, поразмыслив с долю секунды, соглашается, кивая. Он поднимается, и блондин слышит за спиной шаги. Ещё несколько странных звуков, после которых альфа возвращается на кровать, но теперь в сидящем положении. Он держит гитару, сосредоточенно настраивая всё, что нужно. Омежка тоже поднимается, не отрывая взгляда от друга. Сейчас можно запечатлеть момент, когда Ёль сконцентрирован: брови альфы сдвинуты к переносице, и рот слегка приоткрыт. Кажется, если мимо пролетит муха, юноша даже не заметит её.       — Я спою нашу, — шепчет Пак, всё также не смотря на друга, и склоняется над гитарой. Натянутые струны издают первый звук, стоит Чану задеть их. В знакомых аккордах Лухан теряет сердце, которое замирает от мелодии. Она связана со многими событиями и воспоминаниями, и слова Хань знает наизусть, а потому начинает подпевать: сначала неуверенно, но затем красиво. Бас альфы и ангельский голос Лу создают необыкновенную гармонию, от которой у постороннего слушателя наверняка прошлись бы под кожей мурашки, будь он здесь сейчас. Пак слабо усмехается и переводит глаза на друга, продолжающего петь, не прекращая играть. Он машет головой в ритм. Что может быть лучше таких теплых посиделок? Оба уверены: ничего. Только вот громкий звук, доносящийся с первого этажа, словно что-то разбилось, нарушает идиллию, а крик папы и вовсе заставляет Чанёля отбросить гитару и броситься к лестнице, а Ханя — за ним.       Глаза альфы округляются, когда он забегает на кухню и видит, как отец, стоя у холодильника, орёт на папу, неадекватно размахивая руками. Старший омега в свою защиту лишь кричит ещё громче, а когда бросается на бывшего любимого с кулаками, то сын сразу же срывается с места к нему, желая успокоить.       — Папа! — кричит он, когда родитель пытается вырваться из захвата рук сына, уже, кажется, вовсе не контролируя себя. — Не унижайся, — тише проговаривает парень — в ответ лишь получает удары в плечи от родителя. Хоть Чанёль и его сын, настало время, когда ребёнок повзрослел, и теперь эти удары для него — словно лёгкие касания.       —Не лезь — сами разберёмся! — слышится за спиной, и Чан резко поворачивает голову к отцу, всё также держа папу крепко-крепко. Он замечает в глазах старшего альфы нездоровый блеск, а самого мужчину чуточку шатает, и Ёль брезгливо стискивает зубы.       — От тебя несёт алкоголем. Будь вы способны разобраться, ты бы больше никогда не пришёл сюда. Иди домой, — чуточку морщинистое лицо альфы краснеет, и, кажется, из его ноздрей сейчас пойдёт дым.       — Ты как разговариваешь с отцом? Мало я тебя порол.       — Да лучше бы порол! — наблюдавший за всем этим, Лухан вздрагивает, когда слышит вопль друга. Он растерян, ведь понятия не имеет, как себя вести сейчас, — хочется провалиться под землю. Чанёль нахмурен и видно, как ему больно. Юноша ловит на себе непонимающий взгляд отца, затем закусывает губу со злости. — Достали! — вновь выкрикивает он и резко отпускает кисти рук папы, после чего бросается к выходу на улицу. Лухан недоуменно смотрит на хранящих молчание сейчас родителей друга ещё несколько секунд, затем спешит вдогонку Чанёлю.       Блондин находит друга за домом, облокотившегося на холодную стену; его глаза закрыты, голова откинута назад и касается затылком твёрдой поверхности, а сам альфа тяжело дышит, словно ему в лёгкие кислород не поступает совсем. Из приоткрытых губ доносится хриплое мычание, и Лухан знает, к чему это приведёт. Он медленно, боясь, приближается к лучшему другу и, шумно сглотнув, обнимает его, утыкаясь носом в плечо. Сейчас всё, в чём Пак нуждается, — поддержка. И альфа разрешает эмоциям вырваться наружу. Он зарывается носом в пышные волосы омеги и обвивает его плечи сильно, словно пытается вложить в это всю свою боль и превратить её в ласку; из его карих глаз текут слёзы, которые позволено видеть лишь Лухану.       — Всё будет хорошо, — шепчет омежка, на что Ёль кивает.       — Просто я так устал… Он снова напился и приполз к нам, чтобы выяснять отношения, но на самом деле он просто не может оставить папу в покое: любит. А мне так страшно, Лу… Ведь в таком состоянии он может не давать отчёт своим действиям, — и от того, как дрожит Чанни, Ханю становится невыносимо больно. — Уеду — и всё закончится. Осталось ещё совсем чуть-чуть, — юноша отстраняется. — Прости, что так случилось. Мне жаль, что ты видел всё это. Давай я провожу тебя домой?       — Л-ладно, — блондин в смятении: с одной стороны, он видит, что Пак нуждается в поддержке, но с другой — понимает, что тому нужно побыть наедине. И Лу считает, что правильнее выбрать последнее. Поэтому следующие полчаса они идут по знакомым улицам, направляясь в сторону дома Лухана.

***

      Свет луны пробивается сквозь приоткрытую шторку, пуская зайчиков по полу и стенам. Эти «создания» также касаются своим сиянием и горбик, укрывшийся одеялом. Уже несколько минут Лухань пытается уснуть, но, кажется, несмотря на усталость, его мозг вовсе не хочет отключаться. Он переворачивается на кровати с боку на бок, прячет нос под большим одеялом, пытается представить что-то приятное — бесполезно. Вместо сна его голову занимают мысли о произошедшем сегодня. Лухан терзает себя, думая о Чанёле. Ему очень жалко этого альфу, а ещё он зол на родителей Пака. Ужасно признать, но порой Хан подумывает о том, что хорошо, что у него нету отца, иначе он бы тоже видел каждую ссору родителей и страдал бы. Говорить так немного эгоистично, но это всего лишь мысли одного подростка. Мысли, от которых Лу отвлекается, стоит уже достаточно знакомой боли пронзить его живот. Брови резко сдвигаются к переносице. На три секунды у него отнимает дыхание, и парень скручивается калачиком, ухватившись за живот. Он замирает на некоторое время, вдыхая запах простыни, после чего неприятный спазм утихает, и теперь он может хотя бы нормально выдохнуть. Омега устало прикрывает глаза и впервые задумывается о неизвестной ему причине боли.

***

      Глаза сами невольно слипаются, а делать что-либо настроения вовсе нету. Лухан устало наваливается на стекло окна спиной, сидя на подоконнике. От мысли, что впереди ещё четыре урока, становится не по себе. Ему бы сейчас кофе да плед, и совсем чуть-чуть отдыха. В нос ударяет знакомый запах, от которого под кожей пробегают привычные мурашки. Невольно парень поворачивает голову, подчиняясь обонянию. Не ошибся: в его сторону направляется О Сэхун. Альфа, как всегда, спокоен, на его лице нет ничего, кроме холодности, от которой, кажется, можно замёрзнуть. Руки спрятаны в карманах брюк, а каштановая чёлка спадает на глаза.       — Ты выглядишь, словно выжатый лимон, — не лучшим образом, — усмехается альфа истинному, и тот надувается. Шатен устраивается рядом с парнем, оперевшись на руки.       — Наверное, это та поддержка, в которой я сейчас нуждался, — оба начинают слабо смеяться.       — Если серьёзно, то у тебя всё хорошо? Ты бледный, — Лу краснеет, чувствуя какой-никакой намёк на чужую заботу. Он смущённо опускает глаза на свои кеды.       — Я просто плохо спал сегодня… Пройдёт, — отмахивается. Сэ лишь пожимает плечами.       — Что же тебе снится, Хань-Хань, если ты по ночам уснуть не можешь? — несмотря на насмешку в чужом голосе, омега спокоен.       — Химия, — О не может сдержать смех, потому и начинает хохотать, а у Ханя вдруг поднимается настроение, и на время он забывает о проблемах Чанёля, желании уснуть и ничего не делать.