be mine

      — Я нравлюсь тебе, Сэхун? — биение сердца ещё никогда не было таким быстрым, даже когда О впервые поцеловал Лу. Хань чувствует, как его начинает трусить изнутри, как бабочки норовят взорвать низ живота; ему хочется обрезать им крылья, что так щекочут внутренности. Сейчас трудно смотреть в эти до одури родные и красивые глаза, но омега держится — нужно держаться. Он видит в карих радужках удивление, смятение, и это вызывает плохое предчувствие, но сливка борется до последнего — он всегда обещал себе бороться до последнего.       — Я… — Сэхун ошарашен. Его брови сдвигаются к переносице, а в горле появляется ком, превратившийся в преграду для дыхания. Альфа нервно зарывается рукой в волосы и скользит взглядом в сторону. Кто бы мог подумать, что сегодня его ждёт второе признание от Хана? — Хань… — у омеги внутри всё сворачивается в тугой узел. Эта нотка сожаления в таком уже порядком привычном «Хань» заставляет поджать губы в тонкую бледную полосу. Кадык у Сэхуна поднимается и опускается, выпирает двумя горбиками. — Хань, я… — альфа вновь переводит взгляд на истинного и встречается с его глазами, в которых всё ещё читаются остатки надежды. — Я правда не могу ответить тебе взаимностью, — и омеге кажется, что это предложение, подобно острому ножу, впивается в сердце, принося невыносимую боль. Глаза медленно наполняются горькими слезами, и Лу стискивает кулаки, впиваясь ногтями в кожу, пытаясь затмить душевную боль физической. Ему хочется закричать о том, как сильно этот альфа нужен ему.       — Пожалуйста… — Хан громко выдыхает и закусывает губу. — Пожалуйста, дай мне шанс. Ты же сам говорил, — слеза всё-таки скатывается по щеке, а за ней — другая. — Сам говорил, что привязался ко мне.       — Мне жаль, — альфа сглатывает. Наступает невыносимое молчание, которое нарушают лишь тихие и такие глухие всхлипы омеги. Оно длится несколько секунд, но в конечном итоге Сэхун не выдерживает этого. Ужасно слышать, как плачет омега. — Я уйду, — его голос не такой твёрдый, как обычно. О почти бесшумно поднимается на ноги и, бросив ещё один виноватый взгляд на опустившего голову истинного, уходит. Слышится хлопок входной двери, после которого Лухан даёт волю эмоциям. Парень вопит громко, и если бы у него были соседи, они бы точно услышали рыдания брошенного омеги. Лу опускается на пол всем телом, зарываясь лицом в рядом лежащую подушку, пряча за её мягкостью свои слёзы. Ему хочется взвыть от безысходности. Чёрт возьми, зачем ему нужно было всё это? Его лишь опять втоптали в землю. А хуже всего то, что даже после очередного отказа Хан не чувствует апатии. Сейчас он искренне хочет ненавидеть О Сэхуна; хочет, чтобы при мысли о нём внутри разгоралось пламя злости, но светлое чувство любви не позволяет подобному случиться, и вместо Сэхуна Лухан ненавидит себя.       Проходит каких-то полчаса, прежде чем дверь вновь скрипит — кажется, Хан даже не слышит этого. Когда Чанёль входит в комнату, он не сразу понимает, что к чему. В чувство его приводит очередной всхлип, который глухо доносится от лучшего друга, лежащего на полу и уткнувшегося в диванную подушку. Теперь плевать на свечи в руках — альфа откидывает их на пол и бросается к Ханю.       — Эй, ЛуЛу, — Пак обхватывает слабое тело своими длинными руками и прижимает к себе. Волнение охватывает его всего мелкими горошинами. Пальцами Ёль поворачивает лицо Луханя и приходит в изумление, когда видит налитые красным цветом глаза того, которые блестят влагой. — Лу, что случилось? — альфа спешит протереть мокрые дорожки на щеках Хана. Его ужасает подобное состояние друга.       — Чанни… — омега бросается в объятия Пака, крепко обхватив его шею руками и уткнувшись носом в плечо. Чанёль до сих пор не понимает, но его руки сами по себе опускаются на выпирающие и такие острые лопатки омежки. Лу чувствует, как его спину успокаивающе поглаживают. Хан благодарен, что сейчас он может вот так выплеснуть всю боль кому-либо, ведь если не сделает этого, просто угаснет. — Я не нужен ему, — почти слышно шепчет Хань, но Чан понимает каждое его слово, которое тот произносит чуть ли не на ухо ему. Кожей шеи Пак чувствует теплоту дыхания друга детства. — Я вновь признался, но… даже сейчас не нужен, — сердце у Чанёля до боли сжимается. Голос у Хана дрожит, как и каждая частичка души Ёля. И почему Сэхун не ценит такого омегу? Почему отталкивает, словно тот — худшее, что вообще может быть? Почему Лухан до сих пор слеп и не видит ничего вокруг себя? На долю секунды Чанёль задумывается над такой несправедливостью, после чего, руководствуясь лишь чувствами и позабыв о здравом рассудке, осторожно отодвигает блондина от себя. Альфа ухватывает двумя пальцами подбородок Лу и поднимает его лицо чуточку выше, заставляя посмотреть на себя. В медовых глазах Ханя слёзы, а ещё непонимание, но полно родной теплоты, которая окончательно рвёт все цепи. Чанёль прикрывает веки и, нежно притянув лицо омеги, всей душой желает накрыть губы Лу своими, но вместо этого сцеловывает чужие слезы. Реснички у омеги влажные и мягкие, и Паку хочется ощущать их вечность. Лухан же замирает, словно его тело парализовало, а сам он не в состоянии даже думать. Мысли улетучиваются с его головы, и там остаётся лишь один вопрос: что происходит?       — Чанни… — дрожащим голосом шепчет парень, но Пак словно не слышит. Он продолжает касаться теперь уже щёк мягкими поцелуями. Лухан напуган. — Что ты делаешь?       — Лухан, пожалуйста, — альфа опускается чуточку ниже и шепчет это в алые губы, искренне желая коснуться и их лаской, но не позволяя себе сделать это. Чанёль, прикрыв веки, до боли закусывает губу, пытаясь не сорваться, и упирается лбом в лоб омеги. В нос Хана ударяет природный запах друга, а сам омежка начинает дрожать, словно от ветра. — Не говори о других альфах, когда я рядом. Я больше не могу слышать, как сильно мой любимый человек влюблён в кого-то другого, — и Лухан теряется окончательно. Внутри будто всё переворачивается, а сознание отказывается верить. — Можно я стану твоим парнем? — в голосе чувствуется опасение. Омега округляет глаза и краснеет.       — Чанёль, я не могу относиться к тебе так, — блондин сглатывает и отодвигается, стыдливо пряча глаза. — Ты мой лучший друг, и… это не изменится. Вот то, что я чувствую… — Чанёль хмурится. Он задумывается на несколько секунд, буравя взглядом Лу, затем резко поддаётся вперёд и хватает того за кисть руки. Испуганный Хань не сразу понимает, что случилось, но когда чувствует под ладонью слабые, но такие быстрые удары внутри чужой груди, приоткрывает рот в изумлении. Ёль нежно держит тонкое запястье сливы, прижав его к своей груди и тихо наблюдая за лицом мальчишки, который, кажется, сейчас не дышит. Такой родной.       — Ощущаешь? — Хань лишь смотрит на свою ладонь, не шевелясь и не говоря ни слова. — Это то, что чувствую я, — уже тише добавляет Пак. А Лу всё также молчит и смотрит. Удары такие равномерные — их можно так легко почувствовать, — а грудь тёплая, как и сам Чанёль. — Я не буду настаивать, не стану принуждать тебя, буду всегда стараться оберегать и заботиться. Только, пожалуйста, давай попробуем? — и Лухан немеет. Не хватит языков всего мира, чтобы описать его состояние сейчас. Он подавлен из-за потери друга, растерян из-за того, что узнал о скрытых чувствах Чанёля, изумлён из-за этого биения, которое дарят именно ему. — Знаю, что слишком резко взвалил на тебя это, да и не к месту, но я бы больше никогда не осмелился бы сказать тебе, боясь разрушить всё, что нас связывает. Сейчас, когда Сэхун отказался, я хочу стать твоим любимым. Подумай об этом, Лухан. Только не тяни слишком долго, иначе я не выдержу, — и омежка чувствует, как его вновь целуют, только теперь в макушку. Пак ерошит его волосы и, тяжело вздохнув, поднимается на ноги. — Хочешь, чтобы я ушёл?       — Д-да… — честно отвечает блондин, даже не смотря на того. И Чанёль понимающе кивает. Альфа закусывает губу, после чего покидает дом семейства Лу. Омега же всё также сидит на полу, всматриваясь в одну точку и желая верить, что всё это — сон; что не было отказа так же, как и не было признания, но жар, оставшийся от недавних прикосновений чужих губ к лицу, доказывает обратное. Лухану жаль себя — впервые за этот год. Мысль, что его предали сразу оба близких человека, не покидает голову омежки.       Большая комната украшена шариками, она пахнет кремом торта и запахом апельсинового сока. На полу лежат неиспользованные свечи, а возле них плачущий омега. Он крепко прижимает к себе подушку, наверное, надеясь, что так станет легче, и тихо всхлипывает, а его слёзы каплями утопают в ткани свитера. На стене, украшенной картинками в рамках, висит длинный плакат, сияющий надписью «С днём рождения, Лухан!»

***

      Молочных щёк касаются лучики солнца, пробивающиеся сквозь шторы, прикрывающие большое окно уютной комнаты. Лухан рад бы проспать ещё вечность, но свет куда более упёртый, нежели желание не просыпаться. Омега приоткрывает веки, которые начинают болеть из-за движения ими. Под глазами синяки и мешки, а сами они красные, выглядят нездорово. Именно поэтому папа не стал будить Лухана с утра: он подумал, что сын заболел. Вчера, когда старший вернулся домой, Хань так и не спустился, и встретились они только сегодня утром, когда родитель пришёл к тому в комнату и увидел такого изнеможённого юношу. «Может, переутомился», — подумал папа, но лишь Лухану известна истинная причина его внешнего вида. И парень не собирается подниматься с кровати сегодня. Он не хочет умываться, кушать, гулять — лишь лежать, погрузившись в музыку, доносящуюся из капелек наушников, и пытаться не думать ни о чём. И хорошо, что ему позволили не идти в школу сегодня: меньше всего сейчас блондин хочет видеть Сэхуна и, к сожалению, Чанёля.