be mine

      Одной рукой Сэхун нежно поглаживает плоский живот омежки, другая же уже давно затекла под давлением веса его тела. Но альфа терпит, не желая шевелиться: он боится, что любое движение может разбудить недавно успокоившегося парнишку. Тем временем жар начал спадать, а запах сливы — заполнять каждый уголок небольшой комнаты и души Хуна. Сэхун чувствует, как аромат шампуня, хранящийся на пшеничных волосах истинного, переплетается томными сладкими нотками с природным запахом Лу. Таким приятным и бодрящим. Эта слива напоминает ему конец лета — тёплые деньки, богатые на свежие фрукты и лучики палящего солнца. Вдыхая её, хочется продолжать жить. Порой О кажется странным, что из всех возможных омег ему достался парень с запахом фрукта и что именно этот запах так нравится альфе, но затем Сэ вспоминает: он и сам пахнет дыней.       Дверь приоткрывается совсем не громко, из-за чего Сэхун не сразу слышит её скрип. Он отвлекается от мыслей только тогда, когда до него доносится звук тихих шагов. Парень округляет глаза, когда видит напротив папу Лухана с немым удивлением в глазах, и чувствует, как смущение и чувство вины подкрадываются к его сознанию, пожирая остатки уверенности в себе. Проходит каких-то десять секунд, затраченных на переглядывания. Затем родитель, словно почувствовав что-то, вздрагивает и кивает сначала в сторону альфы, затем в сторону двери. О не глупый — он всё понимает. Медленно поднимается, вглядываясь в лицо сопящего Лухана, и убирает руку, затем натягивает на открытый участок кожи рубашку. Хань хмурится лишь на секунду, после чего устраивается носиком в подушке и, причмокнув, проваливается в ещё более глубокий сон. На место испуга из-за пробуждения омеги приходит страх перед предстоящим разговором с папой Лу, и Сэхун чувствует, как под телесным покровом пробегаются мелкие мурашки — так не похоже не него. Просто юноша знает, что придётся объясняться, и дело совсем не в том, что их застукали лежащими в одной постели. Родитель спросит о другом — о намерениях и мыслях.       Они встречаются на кухне. Взрослый омега как раз разливает по чашкам кипяток, который совсем скоро превратится в согревающий чай. Родитель выглядит спокойным. Он замечает стоящего в дверях Сэхуна и нерешительность в его карих глазах, из-за чего слабо усмехается и кивает.       — Садись. Сейчас будем тебя поить чаем, — старший вновь отвлекается на приготовление, а альфа, зажав между зубов нижнюю губу, тихо подходит к столу и усаживается на стул. Он оглядывается по сторонам, положив руки на колени. Перед глазами невольно милыми воспоминаниями всплывают моменты, когда Сэ и Лу, казалось бы, ещё вчера готовили здесь еду, а потом сидели, разговаривая и кушая. Тогда было слишком уютно, а потому и непривычно. И Сэхун бы продал весь бизнес отца, лишь бы перенести эту «тёплую жизнь» дома семьи Лу в их собственный. В большом доме О есть прислуга, дорогая мебель и растения, но нет любви и светлого уюта. Сэхун ненавидит роскошь.       От мыслей отвлекает звук приземлившейся на стол чашки. Сэ впервые замечает, что руки у папы Ханя венистые, а на тыльной стороне ладошки располагается маленькая родинка. Господин Лу присаживается напротив, обхватив пальцами уже свою кружку, и, склонившись над ней, еле слышно вдыхает приятный аромат, чувствуя, как пар щекочет нос. Эта слишком спокойная, учитывая ситуацию, пауза превращается в сотню невидимых иголок, колющих альфу в бока. Словно затишье перед бурей — Сэхун ощущает это.       — Сэхун, — негромко зовёт его старший. О поднимает глаза на того. — Он выпил лекарства? — шатен только согласно кивает, вспоминая, что пластинку с таблетками положил на прикроватную тумбу в комнате Хана.       — Да, — и вновь молчание. Родитель подносит чашку к губам, делает глоток, отчего его кадык поднимается и опускается. Затем ставит обратно на стол.       — Спасибо, что позаботился о нём, как полагается добросовестному альфе, — слегка улыбнувшись, старший чуток смущает альфу. Но его лицо быстро меняется, и во взгляде появляется твёрдость. Альфа готов поклясться, что впервые видит такую серьёзность со стороны главы семьи Лу. — Сэхун, ты же понимаешь, что время принять решение? — от подобных слов внутри старшеклассника всё стягивается в тугой узел. Он искренне не желает начинать этот разговор, а ещё обсуждать подобное со старшим человеком. Но в тот же час ему понятны переживания старшего. — Лухан не может жить надеждой всё время. Не теперь, когда он нуждается в поддержке, — альфа внимательно слушает старшего, смотря прямо в глаза. Родитель слегка сдвигает брови друг к другу. — Вы ведь истинные.       — Это так, но… — Сэ запинается на миг. Он сжимает лежащие на коленях ладони в кулак, впиваясь ногтями в бледную кожу. Из-за заслуженной боли прикрывает глаза и слышно сглатывает. — Вы всё равно не поймёте меня.       — Тебе незачем моё понимание, — спокойно отвечает старший. Его голос ровный и негромкий, мягкий. Такой тон не позволяет Сэхуну чувствовать себя морально задавленным, а скорее наоборот — появляется слепое доверие, хочется открыться в надежде выплеснуть всё, что накопилось. — Важно, чтобы ты сам понял себя. Так будет лучше и для тебя, и для Лухана. Прими его, либо же отпусти.       Сэхун потупляет взгляд. Он поджимает губу и слегка хмурится, вслушиваясь в неожиданную тишину, ставшую между ними. Слова старшего — сам здравый смысл. Но ведь легко сказать… И теперь даже чая не хочется.       — Мне, наверное, уже пора, — проговаривает О, приподнимаясь. Он ловит на себе снисходительный взгляд омеги и еле заметную усмешку уголками губ. Наверное, господин Лу разочаровался в нём. Сэхуну ужасно жаль, что всё это обернулось именно так. В этом не виноваты ни Лухан, ни его папа — просто так сложилось. Скорее всего, старший сейчас мысленно прощается с альфой, полагая, что тот сделал выбор не в пользу Хана. Может, так действительно будет лучше?       Сэхун видит тени своего отражения в лужах на асфальте, когда направляется на остановку недалеко отсюда. Его руки спрятаны в карманах куртки; они ищут тепло. А воздух сырой, и эта сырость попадает в лёгкие при слабых вдохах. Вечерний ветер играет с шоколадными волосами, а на небе уже начинают пробиваться первые огоньки-звёзды. О не спешит. Его шаги медленные и маленькие, порой даже ленивые. Сэ не видит смысла торопиться куда-либо. Дома его ждёт лишь очередная вправка мозгов и безразличный тон отца — плевать. Пока это касается лишь его самого — плевать. И Сэхун решает отпустить. Не провоцировать больше и не давать ложных надежд. Лухан должен отвыкнуть и забыть о нём. И Чанёль поможет ему с этим… Вмиг дыня останавливается и словно замирает, вновь мысленно повторяя эти слова. В горле появляется ком, а под кожей — неприятные мурашки. Он судорожно выдыхает, наблюдая, как пар из его рта рассеивается в сумерках, контрастирующих с уличными фонарями.

***

      Всё ещё мокрый после вечернего душа, обнажённый Лухан стоит напротив зеркала, висящего над умывальником. Он, слегка склонив голову, наблюдает за своим отражением в зеркале, словно заново, изучает взглядом свою длинную шею, линии аккуратных плеч, видит выпирающие ключицы и родинку, прячущуюся на одной из них. Молчит. Эту тишину не нарушает абсолютно ничего, разве что его дыхание. Парень неспешно зарывается ладонью в слипшиеся пшеничные волосы, оттягивает их назад, проводя пальцами между прядей, всё это время всматриваясь. Парня вдруг бросает в дрожь — и дело не во влажных каплях, осыпавших его тело и дарящих холодок, — дрожь эта идёт изнутри. Ханю хочется взвыть — да так, чтобы этот вопль услышали в Северной Корее. Этот альфа… Этот чёртов альфа держит его, даже не прикасаясь. Лу помнит эту мягкость — тёплая рука, сминающая его живот и утоляющая острую боль. Помнит запах — аромат, что въедается в сознание, которое норовит вот-вот попрощаться с тобой. Помнит успокаивающий голос — бархат, оседающий приятными бабочками внутри. Сейчас, когда Лухан пообещал себе забыть, О вновь врывается в его жизнь подобно драгоценному вихрю. Но если голос Сэ был сегодня таким громким и взволнованным, почему альфа продолжает твердить, что Хань безразличен ему? Это не правда… Не может быть правдой… Не должно быть правдой! Впрочем, это ведь О Сэхун.       Лухан шумно сглатывает, прикрыв глаза. Его скулы сводит из-за стиснутых в мысленном порыве зубов, а на обветренных губах ещё не зажившая трещинка. Омега пытается прислушаться к языку своего тела. Ноги всё ещё чувствуют слабость, но Ханю после лекарств намного лучше. Теперь он может осознавать происходящее сполна, а перед глазами не слоняется серый туман. До сих пор странно осознавать, что теперь ты - настоящий омега. И ведь Лу так ждал первую течку, но сейчас он ненавидит это состояние. Хан громко выдыхает, затем, последний раз взглянув на себя в зеркало, тянется за большим полотенцем, лежащем в шкафчике. Он стирает им воду, совсем свежие ниточки смазки, тянущиеся по внутренней стороне бедра, стирает невидимые следы касаний истинного. Парень натягивает на себя домашнюю одежду и покидает ванную комнату. Омега плетётся в сторону своего небольшого убежища медленно, и когда всё же оказывается там, то просто устало плюхается на мягкость кровати. ТоТо привычно лежит где-то в ногах, но и на этот раз его хозяин спешит затянуть игрушку в крепкие объятия, без которых Лу не может уснуть. Блондин даже не желает проверять на наличие новых сообщений телефон, мечтает лишь об отдыхе. Устроившись поудобнее под тёплым одеялом, Хан ощущает, как медленно намокает его подушка из-за всё ещё влажных волос. Подобное всегда слегка раздражало его, но сейчас нету сил даже на возмущения. Он лишь удобнее устраивается и вдыхает, надеясь прочувствовать запах постели. Неожиданностью становится обнаружение слабого аромата дыни, витающего здесь. Хань на несколько секунд замирает, затем, прикрыв глаза, медленно пробирается рукой к месту рядом с собой — ещё несколько часов назад О лежал здесь. Лу сглатывает, не открывая глаза, и трепетно касается постельного белья теперь уже кончиками пальцев. На миг даже кажется, что постель всё ещё хранит тепло Хуна. Он проходится нежными касаниями чуть выше и закусывает губу, когда утыкается ладонью в край подушки. Он точно уверен, что наволочка бережёт в себе аромат шампуня Сэ. Порой Ханю удавалось уловить слабый запах волос истинного. Ему всегда нравилось, как пахнут каштановые пряди. Чем-то очень сладким. Чуток подумав, Лухан придвигается поближе и утыкается лицом в подушку. Наедине с самим собой он не боится показать свои слабости, именно потому вдыхает глубоко и громко, ощущая, как тот же сладкий запах тонкими ниточками пробирается внутрь, даря минутное и такое обманчивое блаженство. Эту подушку хочется обнять сильно-сильно, прижать к себе и утонуть в её запахе, но Лу боится, что ТоТо будет ревновать и обидится. Наверное, Лухан не переживёт этого. Именно поэтому игрушка оказывается там, где сегодня лежал Сэхун, а сам Хань обнимает её и, проведя по подушке кончиком носа и уткнувшись им в неё в последний раз, тихо шепчет:       — Спокойной ночи, дыня…