Когда на город опустится ночь

Тусклый свет заставляет меня выйти из такого тягучего и тяжелого сна, но глаз не открываю. Первое время от чего-то звенит в ушах, и я морщусь. Чувствую терпкий запах, свойственный только больничным палатам. Болезненное покалывание в кончиках пальцев окончательно заставляет поверить в то, что я не умерла. Да и глупо было бы, если бы я умерла от выстрела в плечо и бок. Но разве смерть бывает не глупой? В горле защекотало, и из моего рта вырвался хриплый кашель. Наконец открываю глаза, и сразу же слишком яркий свет ослепляет меня. Пытаюсь хотя бы повернуть шею и увидеть, где именно я нахожусь, но она затекла и жутко болела, так что любые движения были просто невыносимы. — Пятница? – голос слушается плохо, но все же надеюсь, что помощница Старка меня услышит. — Да, мисс Рихтер? – как же я была рада услышать хоть чей-то голос. — Где я? — Вы в башне «Мстителей», мэм. — Кто сейчас находится в здании? — Мистер Старк, мистер Максимофф, мисс Максимофф, мисс Поттс и мисс Хилл. — Позови того, кто ближе всех, – господи, надоело-то уже все как. Хочется пошевелиться и пить. И еще блинчиков. — Слушаюсь, мэм. Остается надеяться, что этот человек не задержится. Секунды текли долго, лениво складываясь в несколько минут, когда стеклянная дверь бесшумно открылась, и вошла Ванда. — Привет, Инга, – она села на стул рядом со мной и чуть пожала мою руку. — Привет, — я честно попыталась улыбнуться, но выходило, судя по всему, не очень. — Не могла бы ты, пожалуйста, чуть приподнять спинку кровати, а то мне вообще неудобно. — Конечно, – она нажала на какую-то кнопку сбоку, и спинка начала подниматься. Но так резко, что я аж ударилась. — О боже, прости, пожалуйста. Я не специально. — Normal, — на самом деле игла в моей руке чуть сдвинулась и причинила мне просто адскую боль. Но разве я могу обидеть такое милое создание? — Что-что? – она непонимающе посмотрела на меня. — Ничего страшного, говорю, — вытаскиваю из себя все иглы, которых было в избытке, кривясь и чуть шипя. Плечо все еще болело, но было видно, что над ним поработала если не Хелен Чо, то просто очень хороший доктор. С боком дела обстояли примерно так же, но двигаться было крайне неприятно. — Что случилось после того, как меня подстрелили? — Пьетро отнес тебя в самолет и заставил Старка тут же улететь, оставив все остальное Железному Легиону. Ты была вся в крови, и я безумно испугалась. — Ванда сильнее сжала мою руку. Это было для меня… непривычно. Я уже отвыкла от того, что кому-то есть дело до меня. Тони редко показывал, что ему не все равно. Но только вот фрау Максимофф кое-что упустила: я была не только в своей крови. — Да рана-то пустяковая, вроде, — я даже покраснела. Ванде была моя судьба небезразлична. — Но ты потеряла очень много крови и пролежала сутки без сознания. Ты была так похожа на Пьетро после битвы с Альтроном. Это так странно, — она усмехнулась. — Тогда я показывала «Мстителям» их самые страшные кошмары, а чуть не сбылся мой. Мне казалось, что я не достойна таких откровений. Главным образом потому, что сама все еще не открылась им. Сжав свою волю в кулак, я решилась рассказать обо всем. — Пятница, позови Пьетро. Вitte. — Слушаюсь. Ванда непонимающе посмотрела на меня. — Раз уж вы двое теперь в «Мстителях», то я расскажу вам все о своем прошлом и способностях. Раньше мне казалось, что мои откровения будут словно пытка, но мне уже давно нужно было с кем-то поговорить по душам. Хотя кого я обманываю, самое наболевшее никогда не высказать толком. Дверь тихо отворилась, и в ней показалась… седая голова брата Ванды. Не знаю, как назвать этот цвет. — Доброе утро, — Пьетро посмотрел на часы в углу комнаты. — То есть вечер. Как ты себя чувствуешь? — Неплохо, спасибо, — указываю на второе кресло рядом с Вандой. — Присаживайся. Близнецы смотрели на меня удивленно и вообще, казалось, не понимали, что происходит. Я глубоко вздохнула и начала: — Раз уж вы теперь тоже «Мстители», то вам так же, как и другим, нужно знать обо мне все, дабы не возникало взаимных непониманий. — Пьетро хотел меня перебить, но я жестом попросила его это не делать. — И не перебивайте, пожалуйста. На следующий день после нашего знакомства Ванда показывала мне свой дар и назвала все верно: я действительно родилась в Верхней Франконии, и мои родители держали пивоваренный завод в пригороде Кобурга. Бизнес нашей семьи процветал, и мы всегда жили в достатке. Неделя перед «Октоберфестом»* выдалась напряженная, и отец постоянно пропадал, заключая сделки и находясь в поисках самого вкусного пива. Но в тот роковой вечер мы были все вместе, к сожалению. Близнецы сначала слушали не очень внимательно, но на этих словах оба навострили уши. В то время прошло лишь три месяца с того момента, как мне исполнилось десять лет. Мы все сидели у камина и жарили знаменитые баварские колбаски. Внезапно в дверь постучали. Мы мигом смолкли и замерли. Папа пошел открывать дверь, а мама почему-то прижала меня сильнее. «Еще ведь слишком рано, да, Йозефф? — до сих пор помню мамины слова. — Они не могли узнать, мы были слишком осторожны». Отец лишь промокнул лоб носовым платком, на котором я собственноручно вышила его инициалы, и открыл дверь, даже не посмотрев в глазок, будто знал, кто находится по ту сторону. Тогда я не понимала, что если скрываешь мутанта – платишь собственной жизнью. Я не видела, с кем говорили родители. Лишь слышала, как всхлипывала мама и повышал голос отец. Чуть позже они уехали, поцеловав меня на прощанье, и больше не вернулись. Мне всегда говорили, что они попали в аварию, но я никогда не верила, даже побывав на их могиле. Около месяца жила у бабушки, которая очень скоро от меня отказалась. Я не виню ее – она была очень стара и воспитывать меня ей было не под силу. Тогда-то меня и определили в пансион «Zwölf Föhren». — Какой-какой? – переспросила Ванда. — "Двенадцать сосен". Он располагался в старинном поместье, коих в Германии с избытком. Воспитанниц было немного, но все были сироты с тяжелым багажом прошлого. Мутантов было совсем мало: три или четыре, включая меня. Заведовала нами фрау Ульбрихт, старая немка без каких-либо чувств и с тяжелой рукой. Она требовала от нас всех безукоризненного послушания и дисциплины, которой от меня ждать никогда не стоило. Если меня пытались подровнять под кого-то, то я всегда делала все на свой лад. За это меня часто пороли, но я всегда была очень эмоциональной и неусидчивой. Но старой ведьме все же удалось сломить меня, и в пятнадцать лет я заболела анорексией*. От такого сильного эмоционального давления и напряжения я была просто не в состоянии удержать еду внутри своего тела. Однажды она увидела, как я блевала в туалете в очередном приступе, и за волосы выволокла меня и выпорола перед всеми. Тогда на меня было страшно смотреть: ноги стали совсем как палки, волосы истончились и выпадали, а ногти пожелтели. Глаза впали внутрь, скулы обострились, и еще бы месяц такой жизни и начали бы выпадать зубы. Тогда-то я и сблизилась со своей учительницей по химии. Фройляйн Гутеншварц не побоялась перечить фрау Ульбрихт, как делали другие преподаватели. Она помогла мне справиться с моим недугом, ведь анорексия психическое заболевание. Она варила мне бульон, которым кормила меня в течении месяца, пока я не смогла есть мягкие каши и пюре. Тогда-то у меня и появился интерес к химии, а затем и к биологии. Я начала делать поразительные успехи в этих двух областях. Фройляйн Гутеншварц отправляла мои проекты в различные университеты и колледжи в тайне, потому что фрау Ульбрихт никому не позволяла выезжать из пансиона. Стараниями моего дорогого ангела-хранителя после совершеннолетия меня ждали во многих довольно престижных университетах страны. Но параллельно нас обучали не только точным наукам. Я чуть отвлеклась, чтобы попить воды и посмотрела на близнецов. Они были в ужасе. Сидели неподвижно, но по глазам все прекрасно понятно. Я сама иногда удивляюсь, как могла пережить все это. — Если вам неприятно, то я могу закончить на этом, — ставлю стакан на место и, потупив глаза, мну край одеяла. — Нет, продолжай. — Хорошо, — киваю и прочищаю горло. — В обычных школах преподают физкультуру. У нас тоже было подобие этого урока, но немного в другом направлении. Приглашенные мастера обучали нас таким искусствам, как карате, айкидо, бразильское джиу-джитсу, самбо, сават. Нас стравливали между собой, словно хищников, но до убийств дело никогда не доходило. До поры до времени, конечно. Через несколько месяцев после начала обучения мы начали замечать на себе ссадины, кровоподтеки и раны. Мы вставали со своих постелей без сил, точно не спали всю ночь. Как позже выяснилось, так оно и было. Как я уже говорила, я редко подчинялась тамошним порядкам. И однажды волшебное суперзелье, которое вышибало нам память на всю ночь, не сработало, и я очнулась тогда, когда готова была пристрелить маленького мальчика и его семью. Правда, потом я все же провалилась в небытие, но этих двух минут было вполне достаточно. Нас использовали как самое настоящее пушечное мясо, дабы не терять взрослых и опытных агентов. — А как ты попала к «Мстителям»? — несмотря на мою просьбу, Пьетро все же перебил меня. — Это была чистой воды случайность. Eine Zufälligkeit, — поправляю челку, назойливо спавшую на лоб и продолжаю: — Тони тогда был в Германии по каким-то особо важным делам и проезжал совсем недалеко от нашего пансиона. У него сломалась машина, рядом никого не было, и лил ужасный дождь. Все сбежались вниз посмотреть на незваного гостя. Сначала фрау Ульбрихт никак не хотела принимать в «Двенадцати соснах» заплутавшего гостя, оставшегося без связи из-за бури, но потом все же отвела ему комнату. Видимо, ведьма решила, что если нашего гения, миллиардера, плейбоя и филантропа пришибет какое-нибудь упавшее дерево, то полиция в таком месте ни к чему, и уступила. Я не помню, почему Старк задержался у нас еще на неделю, но однажды он застал нас вместе с фройляйн Гутеншварц за работой над новым проектом и дал несколько советов. С тех пор мы с ним подружились, если можно так выразиться, и почти каждый день засиживались с чем-нибудь новым. Видимо, он распознал во мне потенциал и вывез из этого ужасного места и обеспечил мне место в самом Гарварде, а потом взял сюда. Некоторое время мы все молчали. Я измяла край одеяла от волнения и страшилась реакции брата и сестры, хоть внутри и была уверена, что нельзя человека судить за прошлое. — Ты нам так и не рассказала о своих способностях. Мы видели в Египте, на что ты способна, но чем именно ты владеешь? — Ванда откинулась на спинку стула и налила воды теперь уже себе. — Только это вас интересует? — я хмыкнула. — Если я вложу много отрицательных эмоций в свой голос, то могу создавать такие звуковые колебания, которые в прямом смысле взрывают мозг. Однажды меня заставили петь колыбельную, когда мне было восемь, и весь класс отрубился на полчаса. А после они ничего и не вспомнили. — Ты стала такой в результате эксперимента или еще чего-то? — Пьетро наоборот придвинулся ближе и сложил руки замком. — Нет, я родилась такой, — смотрю прямо ему в глаза. — И отдала бы очень многое, чтобы избавиться от этого проклятия. Наступило неловкое молчание. Не знаю, стоит ли жалеть о том, что я выложила им все подчистую. Максимофф, наверно, гадают, зачем я рассказала им все. Ответ прост и крайне наивен: я верю в то, что если каждый член команды будет честен, то мы все сработаемся лучше. От Ванды и Пьетро откровений я не требую – я и так знаю о них все, что только можно знать. От этой пресной неловкости нас всех спасла вошедшая медсестра, возвестившая о том, что мне нужно менять повязки, и попросила всех удалиться. Так близнецы и поступили, уйдя с крайне растерянным видом. Надеюсь, что действительно не пожалею о том, что рассказала им все.