Страшные сказки для Перри

Место, в котором он находится, можно было бы назвать пустыней с поправкой на то, что вместо песчаных барханов здесь до горизонта простирается однообразный ландшафт из крутых холмов, металлически блестящих в лучах низко висящего в небе слепого белого солнца. Воздух рябит от жары, вдохи сопровождаются обжигающей болью, спускающейся от горла глубоко в легкие: кажется, каждая крошечная альвеола умоляет его перестать дышать. Ровная глянцевитая почва жжет ступни даже сквозь ботинки, он переступает с ноги на ногу, надеясь хоть чуть-чуть унять неприятное ощущение, и вдруг слышит хлюпающий звук – такой, с каким камень окунается в водную гладь. Он медленно опускает глаза, чтобы увидеть, что по щиколотку увяз в поверхности холма, оказавшейся топкой и обжигающе горячей, словно расплавленная резина. Он безотчетно пытается высвободить ноги, лишь глубже погружаясь идущую кругами от каждого его движения субстанцию. Отчаянно сопротивляясь, он добивается лишь того, что позволяет холму затянуть его по середину бедра. Сердце частит, воздух с каждым вдохом вливается в легкие крутым кипятком, в сознании что-то надрывно кричит, умоляя продолжать борьбу, но, усилием воли подчинив себе паникующий разум, он замирает без движения. Сильнейшее головокружение и темные пятна, плывущие перед глазами, подсказывают, что, продолжая находиться на солнце, он в скором времени потеряет сознание, а тогда уже ничто не помешает ему погрузится в серебристую трясину. Он оглядывается по сторонам, но не видит никакого источника тени, до которого можно было бы хотя бы понадеяться добраться и никого, кто мог бы ему помочь. Он вглядывается в бесконечную холмистую равнину до рези в глазах, но надежды нет. И неоткуда ждать помощи. Он умрет здесь – рано или поздно. Вдруг он ощущает, как что-то – или, скорее, кто-то, кто-то живой – касается его лодыжки. Затем еще раз. Ощущение такое, будто под поверхностью этой источающей ядовитый пар топкой почвы прекрасно существуют какие-то неведомые твари. В общей удушающей жаре его вдруг прошибает холодный пот. Еще одно прикосновение: осторожно, нерешительно его начинают тянуть вниз. Паника накрывает волной, сердце бьется так быстро, что он почти теряет сознание. Неожиданно он чувствует, как кто-то мертвой хваткой вцепляется в его плечи. Над головой взмахивают оперенные крылья: один их мощный удар – и земля с отвратительным чавканьем упускает свою неудавшуюся жертву. Он поднимает голову, чтобы узнать своего спасителя, но солнце слепит глаза. Все, что он видит – это обжигающий белый свет. Все, что он чувствует – это боль в неловко вывернутых руках. Все, что он слышит – это хлопанье крыльев, и в этом звуке ему вдруг мерещится его имя: «Перри!» – шелестят они, и снова: «Перри!..» Сон оборвался. Агент P порывисто сел, глядя прямо перед собой и ничего не различая – ослепленный во сне, он не мог адаптироваться к освещению и в реальности. Плечи, за которую его только что вытащили из лап смерти, мучительно ныли; чтобы унять неприятное чувство, он потянулся, мурлыча от удовольствия. Перри потер глаза и принялся оглядываться: окружающая обстановка постепенно, будто нехотя, обрисовывалась из молочного тумана. Он вдруг понял, что находится не в спальне Финеса и Ферба, что было немного непривычно. Но куда более непривычно было обнаружить рядом любопытно его разглядывающего Дуфеншмирца. – Д-доброе утро, Перри Утконос, – ломающимся от сдерживаемого смеха голосом поздоровался он. Агент P упал обратно на диван, накрывшись пледом с головой. Он чувствовал, как на него накатывают волны удушливого стыда за свое милое потягивание, протирание глазок кулачками и мурлыканье – за него особенно. – Ну ладно тебе, ты же не будешь там прятаться вечно. – Не удержавшись, доктор расхохотался в голос: – О боже, Перри Утконос, ты бы только себя видел! Перри вылез из-под одеяла и, скрестив руки на груди, ожидал, когда у Дуфеншмирца окончится приступ веселья. – Все, я спокоен, – сообщил тот, прежде чем снова разразится смехом: – Ты мурлычешь! Ты, обходительное полуводное воплощение неудержимой динамичной ярости, лучший агент О.Б.К.А., мурлычешь, как котенок! Это... хм, а знаешь, это, пожалуй, довольно мило. Вдруг прекратив потешаться над зло сверкающим глазами агентом, доктор резко посерьезнел – будто тумблер щелкнул, переводя его из одного расположение духа в другое. Эти перепады настроения всегда приводили Перри в растерянность. Он предпочитал иметь дело с теми, чьи поступки легко просчитать, чтобы быть на два хода впереди, но с Дуфеншмирцем и его внезапными эмоциями это было не так просто. Наверное, именно поэтому его, одного из первых агентов Организации (доктор все же польстил ему: Перри не был действительно лучшим), приставили к такому бестолковому злому ученому. Чтобы одержать победу в их ежедневных маленьких сражениях, Перри постоянно приходилось импровизировать, к чему он совершенно не был склонен. А вот его врагу, напротив, доставляло особое удовольствие действовать по обстоятельствам и полагаться на случай – даром что это неизменно приводило к проигрышу. – Так... так что тебе снилось на этот раз? – без перехода поинтересовался доктор, отвлекая Перри от размышлений. Агент P снова встал в тупик. Как он мог ответить Дуфеншмирцу, который, судя по всему, то и дело забывал о том, что даром речи утконосы не наделены? Да и надо ли было это делать, если сон на самом деле не был таким уж ужасным? Конечно, ничего приятного в нем тоже не было, а ощущение чьего-то живого присутствия внутри раскаленной земли однозначно намекало, что самое интересное только начинается. Но кто-то с крыльями спас его, поэтому сон не казался таким уж мрачным – по крайней мере, это были детские сказки в сравнении с тем, первым. Пожалуй, не стоило даже тратить время на то, чтобы, используя скромный талант к пантомиме и языку жестов, растолковывать ученому его содержание. Единственное, что беспокоило Перри – это неприятная боль в плечах. Рассеянно окинув взглядом особенно сильно саднящую руку, он вдруг заметил под шерсткой начинающую зацветать синим гематому. После того, как она отозвалась болью на первое же осторожное касание, Перри поднял вопросительный взгляд на Дуфеншмирца. – Ой, – только и сказал он, а следом принялся сбивчиво тараторить: – Я... я просто не мог тебя разбудить, и испугался... И стал тебя тормошить и... и, кажется... кажется, перестарался, – извиняющимся тоном закончил доктор. О, прекрасно. Интересно, что подумают Флинн-Флетчеры, если увидят у любимца синяки, явно оставленные чьими-то руками? Перри тихо вздохнул, мысленно уже приготовившись к повышенному беспокойству семьи о себе. Но Дуфеншмирц по крайней мере не попытался убить его во сне – более того, он действительно помог хоть немного выспаться. И... он сказал, что испугался за Перри? Агент P давно перестал пытаться заставить себя относиться к доктору как к «просто врагу», и подобные случайно оброненные фразы давали ему новые причины считать, что это взаимно. По сути, их отношения были настолько сложными и строились на такой невероятной комбинации взаимной симпатии, уравновешивающей ее профессиональной вражды, некоего личного сорта созависимости, а также нескольких долгов жизни, что не было слова, чтобы описать их. Перри знал только, что они испытывают к друг другу глубокие взаимные чувства, которые далеки от обычной дихотомии дружба-вражда примерно так же, как небо от земли.