Тот, кого не называют

Тот, о ком в Уасете начали распространяться нелестные и пугающие слухи, скоро опроверг их. Имхотеп начал часто появляться при дворе. Он оказался привержен не только Осирису, но и делам государства: а эти дела были неотрывны от богопочитания. Жрецы Та-Кемет нередко были царскими советниками, чиновниками, управителями - и даже военачальниками: потому что никакое дело в Черной Земле не решалось без участия богов. Имхотеп не был воином, как старый фараон, - он, казалось, придерживался того мнения, что воинские занятия и жреческое служение несовместимы: и к солдатам относился со снихождением, свойственным многим "божественным отцам". Однако этот красивый человек, которому было не более тридцати пяти лет, разделял многие занятия, любимые придворными и самим царем: Имхотеп хорошо правил колесницей, стрелял из лука и метал палку на утиной охоте. Сети брал Имхотепа охотиться на мелкую дичь и птицу вместе с другими придворными - в охоте на крупных хищников жрец Осириса участия не принимал, с улыбкой говоря, что ему нельзя воспитывать в себе кровожадность. Имхотеп также нередко участвовал в совете по поводу храмовых хозяйств и помогал Сети разрешать споры между жрецами разных богов - храмы были силой, с которой фараон был вынужден считаться постоянно: а богатства жрецов, особенно всесильного Амона, позволяли им противопоставить себя самому живому богу. Однако Имхотеп находил способы усмирять и жрецов Амона. За это фараон даже почувствовал к нему признательность. Сети был, во многом от старости, подозрителен и гневлив, но всегда заботился о благе страны и ценил тех, на кого мог опереться. Хотя, когда Имхотеп показал себя светским человеком, пугающие слухи о нем несколько улеглись, в его жизни оставались уголки, в которые не проникал луч света. Жрецы всегда внушали к себе страх и почтение, невзирая на прочие свои занятия: а то, чем занимался Имхотеп, покидая дворец, оставалось неизвестным. Жрецам дозволялось жениться, хотя в брачных отношениях им предписывалось воздержание, как и во всем прочем: но Имхотеп не был женат и не имел детей. Женщины гарема скоро разведали об этом все, что было можно. Красивый, умный, опытный пришлый жрец чрезвычайно возбуждал их любопытство. Великая царица даже приставила к Имхотепу соглядатаев: но те ничего нового не вызнали. Может быть, у него была супруга в другом городе - в Абидосе, или в городе Птаха*, или где-нибудь еще? Немало женщин при дворе Сети начало вздыхать по этом служителе Осириса: но подступиться к нему и полюбезничать с ним так, как с каким-нибудь колесничим, никто не смел, а сам он казался совершенно равнодушным к придворным красавицам. Анк-су-намун знала, что ее возлюбленный не смотрит ни на кого, кроме нее. Спустя неделю после их свидания в Опете Амона Имхотеп впервые появился при дворе; и увидел ее на одном из приемов, на которых фараон иногда собирал вокруг себя своих жен и наложниц. Тогда они смогли только переглянуться. Но через два дня после этого... Анк-су-намун плескалась в бассейне в одном из дворов гарема - в роскошном бассейне, выложенном голубым фаянсом с орнаментом из белых водяных лилий. Наложница купалась не одна - с ней была еще царица Сешира, которая приходилась фараону племянницей по сестре*, и юная дочка Сети, царевна Нефертири. Нефертири, как и Сешира, не очень-то жаловала Анк-су-намун: царевна опасалась за положение своей матери, великой царицы, - и, должно быть, мать нашептала царевне, что новая наложница может дурно повлиять на его величество. Но три женщины хорошо провели время вместе и порадовались воде и прохладе. Однако, когда жена и дочь фараона ушли, Анк-су-намун еще осталась. Не столько потому, что ей так хотелось, сколько потому, что она еще не упражнялась сегодня. Анк-су-намун дважды переплыла бассейн с одного конца до другого, работая руками и ногами; а когда вынырнула в последний раз, смеясь и тряся головой, чтобы вода вылилась из ушей, увидела перед собой смутную фигуру мужчины, который сидел на бортике бассейна, опустив одну руку в воду. Наложница вскрикнула и отшатнулась. Еще до того, как фигура незнакомца обрела четкость, она узнала Имхотепа: и даже будь это не жрец Осириса, а любой другой мужчина, ему грозила смерть за одно только пребывание здесь!.. - Уходи! Сейчас же! - Анк-су-намун махнула рукой, подняв тучу брызг. Только сейчас она вспомнила, что совершенно обнажена, и скрестила руки на груди. Женщины, как и мужчины, купались нагими всегда, когда была возможность. Но Имхотеп только улыбнулся, не сводя с нее глаз. - Ты еще прекраснее, чем я думал, Анк-су-намун. - Тебя убьют! - воскликнула наложница. Жрец качнул головой. - Нет. Сейчас никто не выйдет в этот двор, никто больше не любит купаться. Анк-су-намун поморщилась, хотя ее страх никуда не делся. Имхотеп говорил правду: наложницы были ленивы - или быстро становились ленивы от такой жизни. А больше в этом дворе никаких прелестей не было: только чахлая трава, даже ни одного тенистого дерева. - Выйди ко мне, - позвал ее Имхотеп. Просто каменный, изумилась Анк-су-намун, наконец решившись выбраться из воды и предстать перед ним. Последние струйки сбежали с ее безупречного тела, и она замерла на несколько мгновений перед своим нежданным гостем. Но каменным этот жрец, конечно, не был. Увидев ее неприкрытую наготу, этот человек едва ли не облизнулся... он, казалось, готов был съесть ее целиком. И она была бы рада так умереть, вдруг подумала Анк-су-намун совершенно серьезно. Но когда Анк-су-намун обернула вокруг бедер белый поясок, концы которого свешивались между ног, - единственное, в чем она пришла сюда, - Имхотеп заговорил с ней так, как если бы она была полностью одетой. - Ты помнишь, что я тебе обещал? Взволнованная и немного разочарованная Анк-су-намун кивнула. Она заложила за ухо мокрые волосы. - Да, божественный отец. Показать, что ты властен над смертью. "А вдруг он лжет?" - неожиданно подумалось наложнице; и мир сразу потускнел. Но Имхотеп быстро поднялся и сделал ей знак. - Идем. Сегодня на нем было не жреческое облачение - но другое длинное и просторное платье золотистого цвета; и в его складках, как и в сложного покроя набедреннике, поддетом под низ, можно было многое скрыть. Они покинули двор, и жрец повел Анк-су-намун куда-то в незнакомую ей часть дворца. Гарем, как и мужская половина, состоял не только из женских комнат, но и из великого множества подсобных помещений: судя по запаху, они направлялись в сторону кухонь или кладовых. Анк-су-намун никогда не бывала там сама, посылая за едой и питьем Хенут: как и приличествовало благородной госпоже. - Куда мы идем? - прошептала Анк-су-намун. Но тут она увидела, что Имхотеп больше не обращает на нее внимания: присев на корточки, он подманивал кого-то сырым мясом, должно быть, захваченным с собой. Кошка! Анк-су-намун со смутным страхом узнала одну из гладкошерстных худых дворцовых кошек, которые во множестве отирались около еды и которым, разумеется, строго запрещалось причинять вред. А за убийство священного животного следовала немедленная казнь: даже знатному человеку. Но сейчас Имхотеп просто кормил кошку мясом: и животное пожирало его с урчанием. Должно быть, при таком количестве людей, населявших дворец, даже воплощению богини Баст приходилось голодать. Когда мясо кончилось, кошка слизала с пальцев жреца кровь. А потом громко замурлыкала, позволяя почесать себя за ухом. Хотя дворцовые кошки чаще всего дичились незнакомых людей, и даже тех, кто их прикармливал. Анк-су-намун, присев рядом, смотрела на это, как на какое-то страшноватое чудо. Имхотеп с улыбкой гладил желтый живот разнежившейся кошки... а потом вдруг, выхватив бронзовый нож из рукава, где он, должно быть, крепился браслетом, жрец всадил его в доверчиво подставленное брюшко. Анк-су-намун громко вскрикнула; и тут же зажала рот обеими руками. С ужасом и жалостью она смотрела, как бедная кошка издыхает, мяукая и корчась: кровь не переставая лилась из страшной раны. Жреческий нож был слишком велик для зверька. - Ты... Ты... - выдохнула Анк-су-намун, глядя на человека, о котором грезила ночами, со страхом и омерзением. Она хотела броситься прочь и никогда больше не видеть его; но жрец с силой перехватил ее руку прежде, чем молодая женщина вскочила. - Это только начало, - сказал он. Кошка наконец умерла. Имхотеп невозмутимо улыбался. Он поднял теплое и еще дергающееся тельце животного одной рукой и быстрыми шагами направился куда-то по коридору; Анк-су-намун поспешила за жрецом, хотя она все еще была охвачена ужасом и отвращением. Но притягательность этого человека оказалась неодолимой. Анк-су-намун оглянулась: на мраморном полу остался широкий кровавый след. И на одежде жреца была кошачья кровь. Мы оба погибли, подумалось Анк-су-намун: и от этой мысли почему-то стало легче. Имхотеп зашел в одну из полупустых кладовых, наполненную запахом чеснока. Не обращая внимания ни на что вокруг, служитель Осириса вновь присел на корточки и положил мертвую кошку на пол. Анк-су-намун присела напротив любовника. Едва дыша, она уставилась на кошку, над которой теперь Имхотеп вытянул собственную руку. И в следующий миг он рассек ножом свою плоть! Анк-су-намун тихо вскрикнула, глядя, как кровь святотатца заливает труп животного, смешиваясь с кровью из смертельной раны, которая еще не загустела. При этом Имхотеп говорил какие-то слова, но Анк-су-намун почти не прислушивалась к ним. Она смотрела на то, что происходило перед ее глазами, и отказывалась верить своим глазам. Кошка снова шевельнулась, а потом замяукала! Она воскресла!.. Имхотеп широко улыбнулся. - Ты видишь, что я сотворил, моя царевна? - Великий бог, - прошептала наложница. Она подумала было, что рана оказалась не смертельной... но когда кошка вновь неуверенно поднялась на лапы, Анк-су-намун стало видно, что рана полностью исчезла. Животное по-прежнему было в крови, но стало целым и невредимым! - Ты великий таинник, - взглянув на Имхотепа, прошептала Анк-су-намун: сложив руки теперь в восторге и благоговении. - Ты сделал то, что подвластно лишь богам! И так легко! Ей вдруг опять стало страшно находиться рядом с таким посвященным. Но Имхотеп только улыбнулся. - Это всего лишь кошка, - сказал он. - Чтобы вернуть к жизни человека, нужна намного большая жертва и требуются куда более сложные заклинания... которые может творить только тот, кто отождествился с Великим богом! Посвященный самой высокой ступени! Он небрежно кивнул на кошку, которая теперь сидела и вылизывалась от крови. - Вот это... это мог бы сделать любой из моих младших жрецов. Но Великий бог ненадолго отдает свои силы. - Тебе нужно замотать руку, - Анк-су-намун теперь, глядя на рану своего любовника, озаботилась другим. И прежде, чем Имхотеп успел остановить ее, она сняла свой белый поясок и обмотала вокруг его раны. Туго стянув пояс, скрепила узлом. Подняв глаза на жреца, Анк-су-намун увидела, что теперь он не отрываясь смотрит на ее тело: на то, что скрывал ее пояс. Она знала, что мужчину, пролившего кровь, наполняет иная страсть! Пусть даже это была жертвенная кровь! И теперь Анк-су-намун не могла и не собиралась противиться. Может быть, это первый и последний раз! Имхотеп уложил ее прямо на пол, подстелив свое одеяние. Его руки, горячие и еще липкие от крови, стали ласкать ее - гладили ее колени, поднимались к бедрам и животу; потом опять спускались. Анк-су-намун застонала от какого-то звериного нетерпения. Кровь возбудила и ее чувства! Почему этот жрец не коснется ее там, где... Он навис над нею и приник к губам жадным поцелуем; Анк-су-намун издала стон, и сразу же ощутила его руку там, где царственный любовник почти не ласкал ее. Только тогда, когда хотел доставить удовольствие себе самому! А этот новый мужчина словно наполнялся ее существом, угадывая, чего она хочет, раньше, чем женщина успевала подумать! Она не успела опомниться, как ощутила горячее вторжение. Любовники начали двигаться вместе, сердце к сердцу, душа к душе; и Анк-су-намун сотрясли судороги облегчения, едва только ее вновь коснулась там, внизу, жесткая окровавленная рука. Имхотеп оставил ее сразу же, как ощутил это. Он не излился! Он боялся ее оплодотворить!.. И казалось, что ему ничего более не нужно - только быть с ней, видеть ее восхищение собой и ее наслаждение. Анк-су-намун поцеловала руку жреца, когда встала на ноги. Ее еще пошатывало: Имхотеп поддержал подругу, обняв за плечи. - Сейчас я оставлю тебя... Иди, омойся в бассейне, - сказал он. Анк-су-намун быстро поцеловала его и, как была, нагая, бегом вернулась во двор; ей никто не встретился. Она сразу же погрузилась в бассейн, смывая с себя кровь. Кошачья кровь уже присохла и смылась не сразу. У Анк-су-намун снова сжалось сердце... а потом она рассмеялась, разбрызгивая воду обеими горстями. Она снова бросилась плашмя на воду и проплыла еще несколько раз от одного конца бассейна до другого, прежде чем вышла наружу и направилась в женские комнаты. * Мемфис: египетское название Хут-Ка-Птах ("Дворец Духа Птаха"). * В Египте в царской семье близкородственные браки были распространенным явлением и поощрялись: фараоны женились на сестрах и дочерях. Считалось, что это сохраняет чистоту божественной крови.