Тот, кого не называют

Техути пригласил сестру пройти в дом и разложить вещи. - Я бы предложил тебе пожить в комнате с Мутемхеб, как раньше... но теперь не смею. И у тебя теперь своя служанка, госпожа царская наложница! - У меня не только своя служанка, но и своя кошка, - напомнила высокая гостья, улыбаясь. - Надеюсь, Мутемхеб не завела новую змею? - Змеи сами приползают, когда хотят, - улыбнулся писец Амона. - Кажется, в это время шему у нас ни одна не показывалась. Но Мутемхеб они почему-то любят. Хозяин дома невольно поежился: хотя змеи, как и кошки, считались священными охранительницами жизни. Кажется, у него не одна такая сестра, подумала Анк-су-намун, даже посочувствовав Техути. Хорошо, что фараон не заметил Мутемхеб: хотя та и не так хороша собой, как старшая! Все это время она старалась не смотреть в сторону Имхотепа: хотя жрец незаметно ушел, разумеется, стараясь не оставаться в такой близости от царской наложницы. Любезничая с Техути, Анк-су-намун лихорадочно пыталась просчитать, как ее любовник поведет себя сейчас... и знал ли Имхотеп о ее посещении? Или боги свели их без их ведома и участия?.. Закон не требовал от жреца Осириса немедленно покинуть дом царской наложницы. Он только не мог оставаться с нею наедине и прикасаться к ней - но мог присоединяться к Анк-су-намун, ее брату и сестрам за общей трапезой и разговором... Хотя такой общий разговор будет пустым и мучительным. Почему суд богов так жесток? "Мы найдем, как нам быть", - думала Анк-су-намун. Ее терзания остались незамеченными братом. Он предоставил ей собственную комнату: а значит, там она сможет не притворяться. Почти. Хенут рано или поздно все поймет - скорее сейчас, чем позже. Но Анк-су-намун знала, что девушка не выдаст ее. Маат требовала от слуг преданности прежде всего своему господину; и даже не будь Маат, оставался страх. Страх, который был почти всесилен. Но не сильнее любви! Анк-су-намун еще не знала, назвать ли чувство, владевшее ею, любовью... но знала, что это совершенно новое и сильное чувство, подчинившее себе и тело ее, и Ба, и Ка, и Ах. Пусть жрец Осириса скажет ей, какую из ее душ заставил слушать себя и какую себе покорил! Или Имхотеп сам этого не знал, пораженный тем же недугом?.. Анк-су-намун разложила вещи с помощью радостно щебечущей Хенут, которую она совсем не слушала. Потом молодая женщина присела на свою аккуратно застеленную кровать и прикрыла глаза. Она прошептала строки древней любовной песни: Целых семь дней не видал я мою возлюбленную, И хворь овладела мной, И не слушаются руки и ноги, И тело стало словно чужое. Лучших лекарей не надо мне, Не подвластно их снадобьям мое сердце, И чародеи не помогут, нет от них толку. Нет названия моей болезни.* Анк-су-намун обхватила себя руками и закусила губу, чтобы не застонать. Неисцелимая болезнь! Лучшее лекарство!.. Несомненно было одно - любовь была величайшим испытанием, которое боги посылали избранным. Большинство людей проживали жизнь, так и не узнав этого: и были, пожалуй, счастливее многих из тех, на кого боги указали перстом и заставили вложить свое сердце в ладони любимого - или любимой. Но избранник судьбы не мог отказаться. Выйдя из своей спальни, расположенной на втором этаже дома, Анк-су-намун коротко поздоровалась с женой брата, Тии, и сестрами, которые, высунувшись в общий коридор из своих девичьих комнат, с огромным любопытством и волнением рассматривали вернувшуюся сестру. И особенно царских стражников, в темных головных платках и с устрашающими иероглифами на щеках и лбу. Мутемхеб и Небт-хет очень хотелось бы прочесть таинственные знаки - но, как и сестра, они этого не умели. "Вот бы попросить Имхотепа научить меня читать и писать!" - промелькнула в голове наложницы мысль, обдавшая ее жаром. Знатные девушки порой обучались "божественной речи", как и знатные юноши: но женщины семьи Анк-су-намун были недостаточно знатны для этого. А чтение и письмо было не только священным, но и весьма трудным искусством. Тем более, что существовало несколько видов "божественной речи"! Анк-су-намун искупалась с дороги и выбрала себе наряд, в котором выйдет к обеду. Сейчас, раздумывая как быть с собой и со своим возлюбленным, она могла придумать только это. Царская наложница выбрала желтое платье из тонкого, но почти непрозрачного льна; и к нему пояс из множества серебряных лотосов с лунными камнями и жемчугом. Подумала, накрасить ли соски... нет, это уже слишком. Слишком много свидетелей! Она, как обычно, надела браслеты выше локтей и запястья; на пальцы несколько перстней с малахитом и розовой яшмой. Повесила на лоб, под ровную густую челку, серебряный налобник с маленьким анхом - символом жизни... вечной жизни. Посмотревшись в медное зеркало, Анк-су-намун решила, что этого достаточно. И роскоши бедным глазам ее брата, и намеков жрецу Осириса. Если тот их поймет. Анк-су-намун не сомневалась, что поймет. Когда она выходила из комнаты, направляясь в трапезную, расположенную на первом этаже, под ноги неожиданно попалась Меритсегер. Как будто у Анк-су-намун и без того ноги не дрожали, а сердце не заходилось от волнения! Наклонившись, наложница фараона подхватила кошку на руки. Та громко замяукала. - Ну нет, на этот раз я тебя не послушаю, - пробормотала Анк-су-намун. Она громко позвала: - Хенут! Закрой эту кошку в комнате, она мне мешает! Хенут, выбежав на зов, приняла у хозяйки драгоценную питомицу. При этом служанка бросила на Анк-су-намун такой взгляд, что наложница фараона до боли закусила губу, дабы не выдать себя. Люди, и особенно слуги куда более приметливы, чем многие думают. Спускаясь в общий зал, Анк-су-намун дважды останавливалась. Она так разволновалась, точно шла на первое свидание с возлюбленным, от которого не получила даже поцелуя. - Нет, так не годится, - прошептала она. Так она выдаст себя и Имхотепа раньше, чем покинет свой дом! Но, может быть, это ей одной кажется, что все вокруг видят ее метания? Тот, кто любит, никогда не может видеть себя чужими глазами! Спустившись в зал, Анк-су-намун прежде всего увидела Имхотепа. Как солнце затмевает все вокруг, когда восходит. Верховный жрец Осириса, одетый в широкий ускх - излюбленный в Та-Кемет воротник-ожерелье и повязку-схенти, желтую с золотом, уже сидел за своим столиком* по правую руку от хозяина: как почетный гость. При появлении своей подруги Имхотеп только скользнул взглядом по ее фигуре, чуть улыбнувшись: но этот взгляд обжег ее с головы до пят, как жидкий огонь. Наложница Сети перевела дыхание. - Привет тебе, Техути... И тебе, госпожа Тии, - она улыбнулась теперешней хозяйке дома, которая следила за тем, как двое слуг накрывают столики. Конечно, обед был довольно скромен - но жрец, хотя и почетный гость, не мог быть разборчив в еде. Может быть, ему сейчас вообще предписан пост?.. Служители разных богов соблюдали посты в разное время. Гостья опустилась на табурет напротив брата и жреца Осириса. Сестры-невесты сели справа от Анк-су-намун: украдкой жадно рассматривая прекрасного жреца. Ну нет, у вас ничего не выйдет, подумала наложница: охваченная неожиданным приступом ревности и ярости. Ах, если бы она могла быть женой этого человека - и он называл бы Анк-су-намун "возлюбленная сестра", как было принято у супругов; и она могла бы открыто сидеть рядом с ним и держать его руку, и все благословляли бы их! Но Имхотеп не из тех людей, что созданы для подобных благополучных и неизменных браков. Он непохож ни на кого из смертных. Им положили огурцов и кудрявого салата, свежего сыра; на большом блюде для всех был разложен белый и ячменный хлеб. Откупорили новый кувшин вина. Подали также восхитительно пахнувшую жареную рыбу и целую тарелку фруктов в меду на сладкое. Анк-су-намун едва притронулась к каждому из блюд. Она иногда поднимала глаза, даже умудряясь улыбаться брату и его гостю; но ей казалось, что сердце вот-вот вырвется из груди и прыгнет прямо в ладони жрецу Осириса. А тот ел как ни в чем не бывало - было непохоже, что Имхотеп постился. Анк-су-намун вообще не имела никакого понятия, каких ограничений и жертв Осирис требует от своих слуг. Время от времени Имхотеп делал вежливые замечания. Ему вообще одному за столом удавалось поддерживать непринужденную беседу: даже брат со своей женой были смущены обществом царской наложницы. Анк-су-намун очень надеялась, что Техути неверно истолкует ее поведение. После еды она, поблагодарив хозяев, попросила разрешения побыть одной. Прибавила, что соскучилась по дому и хотела бы снова осмотреть его. Техути, взглянув на сестру с легкой тревогой, конечно, разрешил ей делать что угодно. Поднимаясь из-за стола, Анк-су-намун посмотрела в глаза Имхотепу: надеясь, что... Но нет, сейчас она ни на что не надеялась. Сейчас Анк-су-намун просто сбежала! Стражники не ходили за ней по пятам, как она боялась: просто стали на часах у дверей столовой и ее комнаты, а также у выходов в сад. Техути, должно быть, это немало беспокоило. Но ничего, скоро он избавится от такой гостьи! В полном смятении Анк-су-намун взбежала по лестнице на крышу, где, по обыкновению многих горожан, еще ее мать устроила сад. Сад был недостаточно велик, чтобы там укрыться многим... но все же наложница обошла его, проверяя, нет ли стражи. Меджаев не оказалось: она была на крыше одна. Анк-су-намун подошла к краю плоской крыши и оперлась руками на ограждение: вздохнула. Постояла какое-то время, подставив лицо теплому ветерку. Снова ей вспомнились слова любовной песни, и Анк-су-намун стала читать вслух, не замечая этого: Возлюбленная моя – вот лучшее снадобье, С ней не надо мне врачей с их мудростью. Ее приход – мое спасение. Чуть увижу ее – и здоров опять... И тут бессмертные строки подхватил другой голос, глубокий и низкий: Взглянет на меня – молодею вновь; Говорит со мной – и я полон сил; А лишь только я обниму ее… Лишь только я обниму ее… И возлюбленный обнял ее - на крыше посреди сада, стоя высоко над целым миром. Анк-су-намун порывисто вздохнула в сильных руках и повернулась лицом к верховному жрецу Осириса. Она обхватила его за шею, заглядывая в глаза, в которых готова была совсем пропасть, как в темном царстве смерти: - Ты знаешь эту песню! Имхотеп только кивнул и склонился к ее губам. После головокружительно долгого поцелуя Анк-су-намун наконец смогла прошептать: - Нас увидят... И они чуть не упали с крыши. Этот человек уже давно ходил по краю и каждый миг мог сорваться! Анк-су-намун потянула Имхотепа назад. Жрец пошел за ней, и они укрылись среди кипарисов: но едва только укрылись, как он опустился перед ней на колени. Как сама Анк-су-намун вставала перед фараоном, лаская его по обязанности. Молодая женщина опешила, уперевшись ладонями в широкие плечи любовника: - Здесь нельзя... Здесь слишком жестко! На это смехотворное возражение Имхотеп только рассмеялся. - Я не буду тебя укладывать, моя царевна. Я сам буду поклоняться тебе. И он потянул кверху ее платье. Анк-су-намун, охваченная кольцом его рук, откинула голову, сдерживая стоны. С ней наяву сейчас происходило все то бесстыдное и упоительное, что она видела только во снах! И это было намного больше, чем ласка губ и пальцев: соприкосновение тел влюбленных означало взаимное перерождение душ, которые вновь обретали себя друг в друге. Живая вода, которой нельзя было напиться ни из какого другого источника!.. Когда молодая женщина перестала владеть собой, Имхотеп потянул ее вниз, на колени напротив себя, и зажал ей рот; он сдержал ее последние содрогания. Вцепившись в любовника, Анк-су-намун долго приходила в себя. Потом она обнаружила, что лежит головой у него на коленях, а сидящий жрец гладит ее влажные волосы. Тени кипарисов наполовину скрыли их. Анк-су-намун прошептала: - И тебе не стыдно... не унизительно такое делать? Будто ты мой слуга! Имхотеп поцеловал ее в лоб. - В любви нет ни слуг, ни властителей, Анк-су-намун. Есть только те, кто подчиняется любви! Он прижал ее к себе. Наложница фараона пошевельнулась в желанных объятиях, томимая неясной ревностью. - Откуда ты это знаешь? - спросила Анк-су-намун. - У тебя были женщины до меня? Имхотеп неохотно кивнул, теперь глядя поверх ее головы в сторону. - Да... Но я расскажу тебе о себе позже. У нас есть еще достаточно времени для этого! Он вдруг отстранил свою подругу и быстро встал. - Сейчас я спущусь, а ты останься. Сойди вниз, когда тень вон той смоковницы достигнет дома! Анк-су-намун кивнула, проследив за его рукой. Имхотеп торопливо поцеловал ее и скрылся; а наложница осталась. Она следила за солнцем и за тенью; и когда тень от смоковницы коснулась дома, Анк-су-намун улыбнулась. Имхотеп не выдал ни себя, ни свою возлюбленную. Иначе стражники фараона уже ворвались бы сюда и схватили ее! А может быть, и всю ее семью! Бросив последний взгляд на огненно-алого Ра, нисходящего в западные края, Анк-су-намун тоже стала спускаться. * Есть более известный перевод этого древнеегипетского стихотворения (или песни), сделанный А.Ахматовой, но здесь я привожу тот вариант, что дан в романе Паулины Гейдж "Искушение богини" (о Хатшепсут и Сенмуте). Он мне нравится гораздо больше. * Состоятельные египтяне ели за отдельными столиками.