Тот, кого не называют

Немного посидев в своей комнате, Анк-су-намун все же вышла снова к брату. Она была так потрясена любовными восторгами и опасностями, что переживала с Имхотепом - этим первым и, должно быть, последним властелином своей души, - что едва могла видеть ни о чем не подозревающих родных; но отсиживаться у себя дольше было бы неучтиво... и подозрительно. Меритсегер все это время волновалась - разгуливала по комнате, задевая хвостом голые ноги хозяйки, мяукала и шевелила усами, точно чуяла чье-то незримое присутствие. Хенут, тоже почуявшая неладное... а может, все понявшая... сникла и молча сидела в углу, держа на коленях ларчик с драгоценностями Анк-су-намун. Госпожа велела ей почистить свои украшения, чтобы девушка отвлеклась: но Хенут, как и ее хозяйка, не могла сейчас ничем заниматься. Они только обе наблюдали за кошкой. Но когда Анк-су-намун все же встала и направилась снова к двери, Хенут вдруг сорвалась с места и подбежала к хозяйке. Служанка упала перед нею на колени, стиснув руки: - Госпожа! Я умоляю тебя, не делай... Не делай ничего недоброго! Анк-су-намун молча смотрела на нее сверху вниз. Потом резко подняла руку, сжатую в кулак... и Хенут отшатнулась, хотя госпожа почти никогда не била ее, только тогда, когда Хенут нечаянно ломала или теряла что-то ценное. Но сейчас хозяйка не ударила ее. Своим ясным металлическим голосом, который девушка так хорошо знала, Анк-су-намун спросила - и голос госпожи впервые показался Хенут каким-то тусклым: - Не делать ничего недоброго? Что же такого я делаю? Хенут мотнула рыжей головой и всхлипнула. Девушка, находившаяся в услужении и полном распоряжении царской наложницы, никогда еще не была в таком ужасе, как сейчас, когда догадалась, что ее госпожа изменяет фараону. Что могла сделать против этого ничтожная служанка? Правда, законы Та-Кемет охраняли также и маленьких людей, и Маат означала справедливость для каждого в пределах Обеих Земель; но Хенут, воспитанная во дворце, хотя была еще почти девочкой, прекрасно понимала, как действует закон на самом деле. И как слабы перед лицом могущественных господ такие, как она. Тут вдруг Хенут ощутила, как рука молодой госпожи легла ей на затылок и сжала ее короткие волосы. Хенут вскрикнула; но Анк-су-намун только потянула служанку за волосы так, чтобы та запрокинула лицо и посмотрела ей в глаза. В этих черных глазах девушка не прочитала ничего хорошего. И Хенут с безжалостной ясностью осознала: тот, кто ступил на путь зла, уже не покается только потому, что его умоляет верный слуга. Для Анк-су-намун, изменившей священному престолу, уже нет пути назад! Глядя ей в лицо, госпожа сказала: - Слушай меня... То, что я делаю, касается меня одной. Не смей мне ни в чем препятствовать и никому ничего говорить. Ты... Тут прекрасное лицо Анк-су-намун словно продернули невидимой ниткой. - Твой долг в том, чтобы беспрекословно повиноваться мне и не задавать вопросов. Я не стану тебя бить и угрожать, но ты сама должна понимать, что погубишь и себя, и меня, если откроешь рот! Несколько мгновений две женщины молча смотрели друг другу в глаза. А потом Хенут кивнула. Конечно, теперь проговориться будет означать смертный приговор как для наложницы его величества, так и, вероятнее всего, для Хенут. Никто не поверит, что служанка не была пособницей Анк-су-намун в таком деле! Но госпожа, кажется, хотела не впутывать Хенут в свое преступление: просто велев служанке оставаться в стороне. И Маат велела слугам блюсти верность своим господам! Найдя руку госпожи, Хенут поцеловала ее... не только с мольбой и страхом, но и с жалостью. Поняв это, Анк-су-намун погладила Хенут по голове: так же, как ласкала свою кошку. - Думаю, ты все поняла. А теперь сиди здесь и будь умницей. Анк-су-намун улыбнулась Хенут, которая все еще оставалась на коленях. - В слугах боги превыше всего ценят правосердие и верность, Хенут. Помни это! Оставшись одна, Хенут заплакала. Но, немного поплакав, девушка обняла кошку и притихла, уткнувшись лицом в теплую шерстку. Может быть, молчать сейчас и вправду будет лучше всего: ведь, если Хенут заговорит, она подставит под удар не только госпожу, себя самое и этого злокозненного жреца, но и всю семью своей хозяйки! А любовник госпожи хитер и умен: может быть, все еще и обойдется. И фараон может умереть до того, как все откроется. Хенут вначале ужаснулась такой мысли; но потом успокоилась. Ведь все знали, что его величество уже стар. Анк-су-намун спустилась на ужин в том же наряде, только причесавшись заново и капнув благовонного масла себе между грудей: но никто в трапезной не заметил в ее наружности никакого беспорядка. Тем более, что того, кто смотрел глубже и внимательнее всех, в зале уже не было. - А где этот ученый жрец... где Имхотеп? - спросила Анк-су-намун брата, когда села за столик. Она ощутила пустоту под сердцем, не встретив Имхотепа за ужином. И, вместе с тем, большое облегчение. Техути спокойно ответил: - Ит нечер Имхотеп попрощался с нами перед ужином. Его ждут дела в каком-то из храмов. Тут брат пригляделся к ней: - Ты жалеешь, что он не простился с тобой? Наложница фараона быстро опустила глаза. - Нет. С чего бы мне сожалеть о нем? И тут Тии, хозяйка дома, неожиданно сказала: - Как ты красива, госпожа Анк-су-намун! Я присматриваюсь к тебе и не могу понять, что делает тебя лучше меня. Но я не удивляюсь, что его величество, да будет он жив, здрав и невредим, избрал тебя! Анк-су-намун вскинула голову и впилась взглядом в хозяйку. Но Тии и не думала подольщаться к ней, как делали женщины гарема: жена брата, сама молодая и красивая, смотрела на гостью с бесхитростным восхищением. Царская наложница улыбнулась. - Трудно сказать, что делает каждую женщину прекрасной, госпожа Тии! Но очень важно упражнять свое тело, чтобы руки и ноги оставались сильными, а спина прямой. Упражнения придают женщине уверенность, как мужчине. Она вздохнула. - Еще женщины расцветают от любви. Глаза и кожа начинают сиять... Тут она осеклась. Но брат и Тии смотрели на гостью все с тем же восхищенным выражением; а юные сестры ловили каждое ее слово. - Его величество, должно быть, очень любит тебя, - сказала Тии. Для этой женщины Сети все еще был живым богом, воплощением совершенства. Как простосердечны бывают даже умные люди, говоря о вещах, которые от них далеки! Анк-су-намун чуть усмехнулась. - Да, его величество любит меня. Вечер они провели в разговорах о семье - о маленьких радостях и тревогах Техути и его домашних. Для Анк-су-намун это было как вновь уткнуться лицом в колени умершей матери, ощутить ласку ее руки. Как давно она не навещала отца и мать на Западе, в Городе мертвых? Обычай требовал делать мертвым приношения и посещать их. "Можно будет воспользоваться этим... Имхотеп должен об этом подумать", - неожиданно подумала Анк-су-намун. Расставшись с братом и отправившись спать, царская наложница вспомнила, как виделась с возлюбленным в Опете Амона. Вот где можно будет встречаться почти без опасения! Видеться в доме брата - почти подлость и почти безумие. Правда, Амон наверняка оскорбится этими преступными свиданиями: теперь Анк-су-намун знала и убедилась воочию, как боги являют себя на земле. Но уж лучше оскорбить Великого бога, чем подвести брата и сестер! И служанка тогда тоже будет ни при чем. Анк-су-намун долго не могла уснуть. Хенут уже давно посапывала на своем тюфячке в углу, обняв Меритсегер, свернувшуюся у девушки под боком. А Анк-су-намун, глядя на рыжую копну волос, смешавшихся с бронзовой шерстью, грустно улыбалась. Хенут еще почти невинна, что бы ни узнала о госпоже: и ее сердце, вернее всего, боги найдут легким. А любимой наложнице его величества... Ей лучше вовсе не думать сейчас о Маат. *** Сон ее был темным, и своих видений Анк-су-намун не запомнила. Сны часто служили предостережениями... но молодая женщина даже порадовалась, что не запомнила ничего, что могло бы намекнуть ей на будущее. Анк-су-намун, однако, проснулась рано и чувствовала себя бодрой. Пока сонная и уже встревоженная служанка возилась с кошкой, госпожа успела сделать свои обычные упражнения. Не мешало бы поплавать или побегать: но здесь негде, да и стражники не позволят. Впервые наложница ощутила, что ей не хватает удобств дворца. Она долго и старательно мылась... и порою улыбалась, когда руки служанки касались ее: и слышала, как дыхание Хенут замирало, когда девушка понимала смысл улыбки госпожи. Но теперь Хенут уже не только боялась - она ощущала свою сопричастность любовным переживаниям Анк-су-намун: и даже словно бы в какой-то мере разделяла ее запретное наслаждение. На это способны только женщины! Выйдя из купальни, обнаженная Анк-су-намун погладила девушку по щеке. Может, она расскажет ей потом кое-что... что хорошо и полезно знать всякой женщине. И Сети уже стар. Анк-су-намун подумала об этом следом за служанкой. После него на трон вступит его сын Рамсес, который получит по наследству гарем отца: но Рамсес, скорее всего, наберет себе новых женщин. Отцовских же любимиц, вероятно, молодой фараон сошлет в дальние гаремы... и ей представится еще не одна возможность... Но если она станет женой Сети и царицей, что тоже весьма возможно, ее не сошлют так легко! И будет ли Имхотеп любить ее по-прежнему, если Анк-су-намун лишится своего блеска, которым женщины сияют только при дворе, обладая властью?.. Все эти мысли промелькнули в голове Анк-су-намун за то короткое время, пока служанка наносила ей краску на лицо. Какие страсти кипят в душе, пока ты молод и силен, и сколько этих страстей! В преклонные годы остается, в лучшем случае, только вспоминать о них. Или завидовать и клеветать на тех, кто смолоду был храбрее и добился большего. Тщательно одевшись, Анк-су-намун поднялась на крышу. Она велела одному из домашних слуг передать брату, что позавтракает одна: у них и раньше было такое заведено. Слуги брали еду на кухне и разносили по комнатам. Как хорошо, что здесь некому попытаться отравить ее. Когда Хенут принесла госпоже завтрак на крышу, Анк-су-намун пригласила девушку поесть с ней. Хенут послушалась... с сочувствием, как вчера: так показалось госпоже. Потом они вместе сыграли в "собак и шакалов". Потом Анк-су-намун почувствовала своим долгом спуститься к брату. Но когда она встретилась с его женой, Тии сказала, что Техути отправился на службу в храм: сопровождать кого-то из старших "хему нечер"*. Сердце наложницы взыграло. - Ах, вот как, - сказала она. - Я, пожалуй, тоже пойду в дом Амона, может быть, встречусь с братом! - Едва ли ты встретишь его, госпожа Анк-су-намун, - Тии, как и вчера, была предупредительна и проста. - Куда пойдет пророк Амона, неизвестно, а храм так велик! Анк-су-намун улыбнулась. - А нет, так я просто помолюсь. Она вышла в сад и сказала стражникам, что хочет пойти в храм: велела приготовить себе носилки. Присмотревшись к лицам грозных меджаев, Анк-су-намун мысленно усмехнулась. Скучающий вид этих людей едва ли свидетельствовал о неусыпной бдительности. Воины такие же люди... и часто, должно быть, тупее жрецов, которые постоянно изощряют свой ум. На носилках ее доставили в Опет Амона, уже полный людей. Люди Та-Кемет всегда были усердны в молитвах. Как, должно быть, постоянно заняты жрецы! В первом дворе Анк-су-намун простилась со своей стражей, как в прошлый раз. И уже уверенно направилась в тот отделенный обелисками обсаженный деревьями дворик, где Имхотеп впервые поцеловал ее. Остановившись, молодая женщина огляделась. Техути сказал, что Имхотеп вчера отбыл по храмовым делам: наверняка это было так. Может быть, Анк-су-намун ждет его сейчас глупо и напрасно! Сегодня двор был совершенно пуст. Анк-су-намун отступила в нишу, образованную росшими вдоль стены деревьями в кадках, и там замерла... или замечталась. Сама себе она сейчас напоминала статую Исиды или Хатхор. Ведь все верили, что дух каждого божества живет в его храмах и изваяниях! Анк-су-намун всегда принимала эти слова на веру: и только теперь задумалась об их смысле. Что сказал бы ей жрец Осириса на такие мысли?.. Она ощутила, как кто-то взял ее за руку: молодая женщина дрогнула и улыбнулась. А открыв глаза, бросилась в объятия, которых так жаждала. Ее возлюбленный благоухал миррой, и на обнаженной груди его висело золотое ожерелье-ошейник. Ощутив, как драгоценность впилась в ее тело, Анк-су-намун поморщилась и улыбнулась. Даже невольная боль, причиненная этим мужчиной, пробуждала ее к жизни! Имхотеп долго обнимал ее; а потом поцеловал в лоб, точно дочь или ученицу. - Идем, я знаю место, где мы сможем побеседовать. * "Рабов бога": так назывались четверо высших жрецов Амона.