Тот, кого не называют

Вернувшись домой, Анк-су-намун сразу же побежала на крышу. Кажется, это место стало местом ее успокоения... местом ее сердца. Место ее сердца - там, где он! К добру ли, к худу ли: но боги сделали так! Анк-су-намун долго просидела бы в висячем саду одна, вновь переживая прошедшие часы и предвкушая завтрашний день; но вскоре услышала топот поднимающихся ног, обутых в дешевые сандалии из папируса, и перед нею явилась запыхавшаяся Хенут. Девушка поклонилась госпоже, стараясь не смотреть ей в лицо. - Госпожа, твой брат просит тебя спуститься. Анк-су-намун сразу послышалось в ее словах неладное. Наложница нахмурилась, потом поднялась, одернув калазирис. - Иду. Под водительством Хенут, точно преступница, госпожа спустилась на второй этаж - в коридор, разделявший дом на две половины: откуда начинался выход на крышу. Анк-су-намун огляделась в поисках стражников... и обнаружила двоих меджаев в конце коридора, очень далеко от нее. Зато Техути, писец Амона, стоял у самой лестницы, скрестив руки на груди: и лицо брата дышало гневом и тревогой. Анк-су-намун невольно отступила - но тут Техути схватил ее за запястье и силой повел в ее комнату. Втолкнув сестру туда, подобно Имхотепу, только гораздо грубее, Техути захлопнул дверь. Он загородил Анк-су-намун выход, став в дверях. Анк-су-намун, стараясь сохранять спокойствие, села на кровать. Одной рукой заложив волосы за ухо, царская наложница изумленно усмехнулась, глядя на хозяина дома. - Что это значит, брат? Писец Амона некоторое время мерил ее взглядом - потом сказал: слова давались ему мучительно. - Ты... Какой-то раб видел тебя сегодня в храме Амона с Имхотепом. Ты говорила с ним! Видно было, что Техути вспотел под своим жестким черным париком. Он дернулся было снять его, но только переступил с ноги на ногу и вновь устремил на сестру прожигающий взгляд. - Что ты скажешь на это? Анк-су-намун ощутила смертельный холод внутри, услышав, что ее и ее возлюбленного выдали; но она только рассмеялась. - Мне и в самом деле посчастливилось встретить этого жреца, и он обещал мне всемерную помощь в том, что меня гнетет! - Какую помощь? - уже не сдерживаясь, воскликнул молодой писец. - В чем у тебя недостаток? Разве фараон не осыпает тебя милостями?.. Анк-су-намун едва сдержала победный возглас. Брат так ничего и не понял: а тот свидетель не догадался! Она встала с кровати и шагнула к Техути. - Я вижу, что жрецы всеблагого Амона неустанно шпионят за всеми, кто чтит их бога! - воскликнула наложница. Про себя она уже уверилась, что так и есть. - Я обратилась к тому, кто столь же могуществен и не нуждается в соглядатаях, чтобы внушать к себе страх и любовь! Осирис вошел в мое сердце, и... - Сестра, - Техути прервал ее теперь с мольбой и тревогой. Он протянул к ней руки, но сам остался на месте. - Я вижу, что этот жрец опутал тебя чарами, которые могут оказаться погибельны! И для тебя, и для нашего царя! Теперь я знаю, что Имхотеп вошел в мой дом с каким-то умыслом! Анк-су-намун пожала плечами. - Конечно, с каким-то умыслом! Разве он безумец, чтобы бродить без всякой цели? А ты напрасно вскинулся, Техути! Тут брат шагнул к ней и крепко взял ее руки в свои. - Тии сейчас плакала, потому что я ее напугал тобой и этим жрецом, - сказал писец Амона, пытаясь встретиться с Анк-су-намун взглядом. - Я тоже не храбрец и никогда им не был! Но если понадобится, я пойду и скажу его величеству, что ты видишься с Имхотепом, потому что мне очень страшно за тебя! Анк-су-намун, вскрикнув от негодования, дернулась: но брат не пустил. - Фараон тебя не примет, и не надейся! - воскликнула наложница. Она вывернула кисть: и наконец высвободилась. - У его величества занят каждый час, а когда остается время, он не слушает доносов! И... неужели ты готов погубить меня? Несколько мгновений они с силой впивались друг в друга взглядами. Потом Анк-су-намун увидела на лице старшего брата сомнение: и кивнула. - Да, да, так и будет, если его величество услышит и поверит в то, чего не было! Ты никогда не жил при дворе и не знаешь, каков наш живой бог! Техути развел руками, открыл рот... потом покачал головой и промолчал. Повернувшись к двери, он открыл ее... но затем снова обернулся к сестре. - Я люблю тебя, Анк-су-намун. И Анк-су-намун показалось под напряженным взглядом блестящих глаз брата, что он знает все. Но, конечно, это ей только показалось. Знай Техути все, он сошел бы с ума от страха и, уж конечно, не мог бы и помыслить о том, чтобы поставить в известность Сети! Вскоре слуга позвал ее на обед. Приветливая Тии, свежая краска на лице которой не скрыла следов недавних слез, теперь смотрела на гостью с упреком... и тоже со страхом, который был почти всесилен. После трапезы Техути попросил женщин своего дома остаться: он взялся почитать им. У него хранилось немало ценных свитков, которыми он один мог наслаждаться; хотя время от времени писец приобщал к этим текстам и свое семейство. Анк-су-намун почему-то догадывалась, что Техути будет читать и зачем. И в самом деле, хозяин дома прочел своей жене и сестрам несколько сказаний о разных нечестивцах, богах и людях, восстававших против верховного бога: и о том, какие кары ждали их. Писец читал с особенным выражением: этих историй мало кто боялся всерьез, даже дети, - но сейчас был другой случай. Анк-су-намун испугается всерьез именно потому, что она уже не дитя! Гостья слушала хозяина с холодным и отстраненным выражением... Техути не знал, не тратит ли слова впустую. Но он бы не простил себе, если бы не попытался! Когда писец смолк, слегка охрипнув, Анк-су-намун поблагодарила брата за обед и за чтение, но больше ничего не прибавила. Встав с места, царская наложница поклонилась всем и покинула зал. Техути беспомощно смотрел ей вслед, сминая в руке драгоценный ломкий папирус. Завтра сестра вернется во дворец... под защиту фараона: и он, Техути, уже ничем ей помочь не сможет. Жена подошла к хозяину дома и коснулась его руки. - Что с ней? Ты знаешь? - спросила Тии. Ее всегда аккуратные косы были уложены наспех, обводка глаз размазалась: Тии снова прослезилась от волнения, слушая мужа. - Я не знаю, - мрачно ответил писец Амона. - Но надеюсь, что Великий бог знает и направит ее! Тии молча уткнулась лицом в плечо мужа. Анк-су-намун знала, что Великий бог направляет ее. Если она и сомневалась - идти ли, утром все ее сомнения развеялись. После дневного сна и легкого обеда Хенут, бледная и унылая, одела и накрасила хозяйку. Анк-су-намун уведомила брата через слугу, что решила посетить Город мертвых, и получила в ответ печальное и тревожное молчание. Писец Амона знал, что никак не помешает сестре, если она вознамерилась погубить себя свиданиями с жрецом, с какой угодно целью. Но он оставался хорошим братом... по крайней мере, заботился о себе. Техути был занят и не мог поехать с сестрой навестить отца и мать. Или уберегался от нежелательных встреч - это было очень разумно. Никому не следует торопиться на Запад! И даже те, кто дал ему и сестре жизнь, в смерти могли совершенно перемениться. Стражники не имели полномочий задержать Анк-су-намун: и воины сами боялись Города мертвых. Подобно простым гребцам, они переправили царскую наложницу на лодке Техути на западный берег, а потом носильщики на ее собственных носилках понесли ее по мощеной дороге, которая вела от пристани в место последнего упокоения сынов фараона, вельмож и мелкой знати Уасета. Или, если верить Имхотепу, - в место, где все только начиналось... Анк-су-намун, в своих носилках видевшая только смутные очертания окружающего, пыталась угадать: где именно Имхотеп встретится с нею. Должно быть, под землей - куда не смеют спуститься даже меджаи. Нарушать покой чужих усопших было очень опасно, духи славились мстительностью... "Неужели и моя мать стала бы мстить пришлецам - моя добрая мать? - спросила себя Анк-су-намун с замиранием сердца. - А разве я сама не озлобилась бы против всех и не сделалась бы кровопийцей, будь я долгие годы прикована к месту своего погребения? Жрецы называют гробницы вечными домами мертвых: несчастные, они сами не ведают, что произносят их языки!" Когда молодая женщина различила сквозь полотнища, что окруженный скалами Город приблизился, она отдернула полог. Сощурилась на несколько мгновений: хотя солнце уже садилось, отсверкивающий золотым и красным песок все еще слепил. А потом наложница фараона резко крикнула своим носильщикам и стражникам, что желает дальше идти пешком. Носилки остановились; потом госпожу опустили на землю. Воины и сами понимали, что это разумно: только Анк-су-намун могла найти дорогу к гробнице своих родителей. Ну а охранять ее здесь было не от кого. Только от тех, против кого бессильно было всякое оружие смертных... Меджаи невольно заозирались, крепче сжимая серпы. Каждый вздох ветра между колоннами и гигантскими статуями Анубиса, в зияющих провалах, ведущих под землю, казался этим храбрым людям зловещим. Тут все увидели, как к ним, ловко и бесстрашно пробираясь между огромными колоннами, великими поминальными храмами фараонов и маленькими наземными гробницами обычной знати*, приближается бритоголовый человек в белом калазирисе и синдоне*, сжимающий в руке факел. Скоро без огня здесь будет не обойтись. Жрец улыбнулся, направив факел на гостей: и воины фараона без единого слова снесли такую дерзость. - Кто вы и зачем пришли сюда? - вопросил он. - Я госпожа Анк-су-намун, наложница его величества, да будет он жив, здрав и невредим, - звонко сказала Анк-су-намун. - Я желала бы принести дары моим родителям! Нарядный ящичек с дарами следом за нею нес раб, которого Анк-су-намун захватила из дворца. - Я тебя помню, госпожа, - сказал жрец. Как видно, далеко не всякая женщина отваживалась навещать здесь даже любимых людей. А забыть Анк-су-намун мало кому удавалось! Встретивший их был не один здесь. Присмотревшись, можно было увидеть, что Город мертвых совсем не пуст: вдали между памятниками разговаривали еще какие-то маленькие люди, из которых, похоже, одни предлагали, а другие приценивались к товарам, нужным только мертвым, - погребальным пеленам и смолам, цветам и благовониям для богов и самих усопших. Жрец сделал знак Анк-су-намун. - Идем, я тебя провожу. Он забрал у раба ее ящик. Стражникам, хотя и весьма недовольным этим, пришлось дожидаться наложницу у входа в Город, обозначенного двумя огромными башнями-пилонами. Анк-су-намун пошла за своим проводником: и ей вдруг подумалось, что тот в сговоре с Имхотепом! А почему бы и нет?.. Жрец-факельщик уверенно вел ее дорогой, которую сама Анк-су-намун еще неплохо помнила. Не один только Имхотеп мог запоминать запутанные пути! С каждым шагом предчувствие встречи все сильнее томило молодую женщину. Найдя вход, ее проводник, легко неся ящик с дарами, начал спускаться под землю по длинной лестнице: Анк-су-намун, одетую в тонкий калазирис и накидку на одном плече, прохватил холод. Глаза ее были прикованы к факелу в руке жреца. И светлым пятном надежды казалось его платье. Она еще никогда не бывала в Городе мертвых одна, без семьи! Спустившись, жрец-факельщик и царская наложница направились вперед. Анк-су-намун сжимала кулаки, чтобы не вскрикнуть: цепенящее ощущение близости мертвых стало неодолимым. И вдруг жрец остановился. Он снова наклонил факел вперед, и... - Имхотеп! - вырвалось у Анк-су-намун. Это был возглас и восторга, и страха. Шагнув к ней, возлюбленный крепко схватил ее под руку. - Наконец-то! Идемте, - приказал он и Анк-су-намун, и ее проводнику. * Часто мужчины в Древнем Египте носили одежду такого же покроя, как и женщины: одежда стала более свободной и прозрачной в эпоху Нового царства и азиатских завоеваний, а мужской и женский костюмы особенно сблизились в эпоху Позднего царства. Синдон - кусок ткани, который оборачивался вокруг бедер поверх нижнего платья. * Основной формой погребальных сооружений в эпоху Нового царства стали подземные погребальные камеры; наземные возводились в основном в период Среднего царства, тогда как пирамиды уникальны для начала истории Египта.