Тот, кого не называют

Когда Анк-су-намун приехала домой, была уже ночь. Слышался лай бродячих псов, особенно явственный посреди общего молчания; и она даже с восточного берега различала голоса пустыни. Не Сетх ли требовал себе жертвы, вздымая красные пески?.. За стеной собственного дома, в котором все спало, царская наложница вдруг увидела огни, услышала веселый смех. Соседи, друзья Техути и Тии, что-то праздновали. Не в силах сейчас смотреть на это, Анк-су-намун в одиночестве вошла в дом и поднялась в свою спальню, где ей суждено было провести последнюю ночь. Хенут спала на своем тюфячке перед дверью - и кошка, конечно, пристроилась к ней... Вдруг ощутив злость и ревность - ведь кошка принадлежала ей! - Анк-су-намун протянула руку к плечу служанки, намереваясь встряхнуть девушку; но тут Меритсегер приподнялась, открыв зеленые светящиеся глаза, и зафырчала на хозяйку, вздыбив бронзовую шерсть. Анк-су-намун вскрикнула, и Хенут тоже проснулась и вскрикнула; а кошка выгнула спину и замяукала протяжно и жутко. Такие звуки кошки издавали перед тем, как напасть. - Убери ее! - крикнула госпожа девушке, не заботясь о том, что может всех перебудить. Анк-су-намун поняла, что кошка может не на шутку разодрать ее. Но еще больше Анк-су-намун было страшно того осквернения, которому она, несомненно, подверглась, побывав в Городе мертвых! "Имхотеп! Что он делает сейчас, чему подвергает сам себя?" - подумала царская наложница почти в отчаянии. Хенут наконец угомонила кошку, а потом помогла госпоже умыться и лечь спать. Совершив привычный туалет, Анк-су-намун значительно успокоилась. Разве одни боги и священные животные не враждебны другим по самой своей сути? Почему она должна слушать какую-то кошку, когда видела такие великие тайны?.. Тайны, тщательно скрывавшиеся даже от фараонов. Укрывшись простыней, Анк-су-намун снова подумала об Имхотепе и улыбнулась. Ее возлюбленный сейчас, должно быть, очищался - жрецы совершали омовения по нескольку раз в сутки, в том числе и ночью. Разве Город мертвых не такое же священное место, как и остальные? Разве не живут там постоянно жрецы, которые поддерживают огонь... и сохраняют тайны в неприкосновенности? - Защищена твоя красота в объятиях Осириса.... для жизни, для всякого здравия, - прошептала Анк-су-намун молитву за своего жреца. Она погрузилась в сон. Покой молодой женщины скоро нарушили пережитые ужасы: она опять оказалась под землей, среди гробниц и их вечных обитателей. Анк-су-намун бегала по темным коридорам, выбиваясь из сил и задыхаясь, потому что ее преследовали восставшие мумии. Они накидывались из-за каждого угла! "Разве не затем нас сохраняют, чтобы мы воскресли? - издевательски повторяли мертвецы слова прекрасного и премудрого Имхотепа. - И ты тоже скоро будешь среди нас, будешь наша навеки!" Анк-су-намун с криком села в постели. Ее ночное платье и простыни сбились и были все мокры от пота. - Хенут, - позвала она дрожащим голосом. Служанка не отзывалась: и Анк-су-намун вдруг испугалась, что та бросила ее. Но вот Хенут оказалась рядом. Сжимая зубы, чтобы не заплакать при ней, госпожа приказала дать себе вина. Сделав несколько глотков, она вдруг схватила Хенут за руку холодной рукой. Служанка невольно дернулась; но потом перестала вырываться и послушно села на кровать рядом с хозяйкой. - Стой, не уходи... Ты любишь меня? - спросила царская наложница неожиданно для самой себя. Хенут кивнула; когда встретилась взглядом с Анк-су-намун, кивнула сильнее. А та вдруг почувствовала всю унизительность своего поведения. Взмахом руки царская наложница удалила служанку и молча допила свое вино. Имхотеп... вот единственный, на чью силу и любовь она может опереться. Даже любовь семьи, любовь брата сейчас сделалась подобна зыбучему песку. Анк-су-намун опять легла, и сон накрыл ее удушливым покрывалом. На другое утро она проснулась поздно, хотя и пора было возвращаться во дворец. Час завтрака давно миновал; и, сев в постели, Анк-су-намун поняла, что это Техути приказал не будить ее. Гостья была невольно тронута такой заботой. Умывшись и нарядившись, Анк-су-намун приказала складывать свои вещи. А сама отправилась в трапезную: хотя хозяева, конечно, давно поели и разбрелись по своим делам. Но она все же надеялась встретить хотя бы брата перед тем, как навсегда покинуть его дом. Царская наложница сомневалась, что Тии теперь хоть когда-нибудь захочет ее видеть. Техути и в самом деле оказался в уютной и нарядной трапезной, верхняя часть стен в которой была выкрашена в синий цвет, а нижняя выбелена. Писец Амона сидел за столиком один, скрестив ноги, будто за работой, - и, подняв глаза на вошедшую сестру, улыбнулся. Эта вымученная тревожная улыбка чуть было не заставила Анк-су-намун броситься к брату и во всем признаться; но тут она вспомнила, что делают с теми, кто выдает тайны жрецов. Наверняка участь таких изменщиков бывает и много хуже!.. Анк-су-намун молча села напротив брата. - А где Тии? - спросила она. Техути криво улыбнулся. - Прости, сестра. У Тии с утра сильно болит голова. Ну конечно, как же еще. Но тут брат склонился к ней и, дотронувшись до руки Анк-су-намун, доверительно сказал: - У Тии будет ребенок! Анк-су-намун приоткрыла рот... потом усмехнулась, скрывая свои чувства. Что она только не почувствовала при таких словах! - Поздравляю вас, Техути. Да хранят вас золотая Хатхор и Амон, царь богов. Опустив глаза, она принялась за еду; и более у Техути не появилось возможности ничего сказать, потому что Ана-су-намун ни разу больше не взглянула на брата. Только принявшись за вино, гостья опять посмотрела на писца Амона. - Какой у нее срок? Техути смутился... потом сказал: - Второй месяц, не больше. Жена долго сомневалась, но теперь уверена. Мы с нею очень рады! Анк-су-намун кивнула. Взгляд ее снова потускнел. Закончив поздний завтрак, царская наложница встала; хозяин тут же поднялся следом. Он почти ничего не съел, только для приличия. Быстро подойдя к сестре, Техути хотел ее обнять... но не решился. Анк-су-намун сама обняла брата и поцеловала в щеку. - Будьте счастливы, - сказала она и, не глядя на него, направилась прочь. Техути не окликнул ее и не остановил. Анк-су-намун утирала щеки, когда поднималась в свою спальню в последний раз; но когда зашла в комнату, прекратила плакать. И так уже придется заново умываться и краситься! С отвращением посмотрев на перепачканную черным и оранжевым руку, царская наложница позвала Хенут. Может быть, фараон захочет ее видеть, как только Анк-су-намун вернется! Когда сборы были окончены, солнце стояло уже высоко. Выйдя в сад, к носилкам и стражникам, Анк-су-намун, к своему удивлению, обнаружила там и Техути, и Тии. Брат обнимал все еще тонкий стан жены, а Тии пыталась улыбаться гостье. Теперь это было куда легче: Анк-су-намун покидала их дом, а с нею кончались и все ее козни. Не сказав хозяевам больше ни слова, Анк-су-намун только улыбнулась и поклонилась. Хенут, державшая кошку, уже стояла наготове. Госпожа села в носилки и закрыла глаза: чтобы не мучить себя даже тенью семейного дома, которого у нее никогда не будет... Но ощутив мерную поступь носильщиков, Анк-су-намун расправила плечи и улыбнулась. Еще ничего не кончено... и даже не решено! *** Сети не призвал любимую наложницу в этот день: хотя она уведомила его величество о своем возвращении незамедлительно. Он призвал ее на другой день. Как видно, хеттская танцовщица как раз надоела владыке. Анк-су-намун очень боялась этой встречи - тем более, что об Имхотепе не было ничего слышно. Но, против ожидания, фараон ничего не заподозрил. Он был с нею веселее и ласковее прежнего: так, что Анк-су-намун почти устыдилась... Она попросила Сети позаботиться о гробнице для себя: и фараон сразу же согласился и прямо при ней составил приказ для начальника Города мертвых, чтобы тот набрал рабочих и поручил старшему над каменщиками вырубку склепа. Анк-су-намун нашла в себе силы поблагодарить за такую милость. А сама уже почти нестерпимо тосковала по Имхотепу. Разлука изгладила из ее памяти все ужасное, что Анк-су-намун узнала о жреце, и помнилось только сладостное. Лишь увидеть его... лишь дотронуться до его одежд было бы блаженством. Она боялась однажды назвать Сети именем Имхотепа: это было тем ужаснее, что имя фараона, как имя земного воплощения Амона-Ра и Хора, запрещалось произносить вслух, во избежание сглаза! Ибо в имени заключалась одна из душ - Рен; даже собственных детей, супругов и возлюбленных избегали называть по именам. А называющий фараона его именем... а тем паче, чужим именем... подвергал опасности душу божества! Через два дня после того, как Анк-су-намун опять начала посещать спальню его величества, фараон прознал о ее кошке. Может быть, донес кто-нибудь из женщин гарема или их слуг?.. А может быть, Хенут сказала? Из самых лучших побуждений! Сети велел сей же час показать себе кошку: и Меритсегер очень ему понравилась. Настолько, что его величество приказал сделать кошке чрезвычайно дорогой ошейник из черной кожи, с лунным камнем, а своему лучшему скульптору отлить животное в бронзе, в рост человека - в рост женщины. С тем, чтобы поставить эту статую в своей собственной опочивальне.* - Вы похожи с ней, - сказал повелитель Анк-су-намун. - Моему величеству будет приятно видеть вас вместе во всякое время! Анк-су-намун, изумленная и испуганная новой склонностью царя, не могла не признать, что в ее собственных повадках есть что-то кошачье. А пока фараон не отказывал себе в удовольствии видеть и живую кошку: несколько раз он приказывал служанке Анк-су-намун принести Меритсегер и гладил ее. Кошка охотно уступала царской ласке - мурлыкала и ластилась; тогда как к настоящей своей хозяйке перестала выказывать какую-либо приязнь. Анк-су-намун истово благодарила Осириса, что царя это все еще не насторожило. Однако дружба фараона и кошки продлилась недолго. Еще раньше, чем Анк-су-намун снова встретилась со своим возлюбленным, воскрешенная им кошка околела, без всякой причины. Однажды утром Хенут обнаружила у себя под боком уже остывшее тельце - и подняла крик и плач до небес. Анк-су-намун жалела служанку: ей ли было не знать, какие надежды девушка возлагала на свою любимицу! Но еще сильнее жалости было облегчение. А еще - страх. Вот что ожидало в скором времени тех, кто был возвращен к жизни богопротивным порядком! Но, может быть, дело в том, что обряд, проведенный над кошкой, не имел достаточной силы? Или вмешались враждебные боги?.. Хенут в знак траура, как полагалось делать в случае смерти священного животного, сбрила себе брови. Анк-су-намун, разумеется, не стала следовать примеру служанки. Фараон, узнав о несчастье, не пожелал, чтобы его любимая наложница себя уродовала; но весьма огорчился, велел бальзамировать кошку и похоронить со всеми почестями. А статую приказал закончить. Скульптор не испытал больших затруднений в работе: Меритсегер была подобна сотням кошек Уасета - сотням стражей загробного мира. * Меритсегер не вполне новый персонаж: подразумевается, конечно, что она послужила моделью той самой бронзовой кошке, около которой Анк-су-намун дожидалась фараона, пряча за спиной кинжал.