Taygeta

Увидеть их в первый раз было беспричинно страшно. Юра всего ожидал, но инопланетян всё-таки отодвигал на последнее место в своём списке предполагаемых похитителей. В первый раз рассмотрев над собой очертания кого-то живого, Юра, призвав остатки своих актёрских способностей и сил, с безразличием закрыл глаза. И не решался их открыть ещё очень долго. То существо было тёмным и имело высокую продолговатую форму. По бокам из него свешивались несколько пар тонких лап, унизанных шипами, как у розы. Лица, если было у этого существа лицо, против света было не увидеть, а свет всегда бил Юре в глаза. Но потом один раз вышло так, что существо, увлечённо копаясь тонкими лапками в Юрином животе, наклонилось вперёд сильнее и перекрыло верхний источник света. Свет отразился от Юриной кожи и тогда мельком удалось разглядеть треугольную, сложенную из неподвижных пластин морду, в перемычках поросшую длинной отсвечивающей чёрной шерстью. Огромные, безжизненные и безликие тёмно-синие глаза, как пустые пластмассовые плошки, занимали половину этого лица. В стрекозьих глазах Юра на мгновение увидел своё отражение. Своё собственное исхудавшее лицо, глубоко запавшие чёрные глазницы и полураскрытый рот, в который, как Юра и догадывался, шёл прозрачный поблёскивающий провод. А у склонившегося существа над ним между раздутых выпуклых глаз лежал тонкий и длинный, скрученный в петлю нос или, скорее, хобот. Если бы существо не было настолько огромным, оно имело бы физиономию бабочки. Юра не терял сознание. С некоторых пор боль почти притупилась, осталось лишь отдалённое ощущение того, как несколько огромных человекоподобных бабочек подходят к нему, склоняются над животом и грудью и копошатся там лапами, что-то перекраивая на свой лад. В принципе, что тут неясного? Инопланетяне его похитили и теперь ставят опыты, изучают строение и рассматривают. Так поступили бы и люди, найди где-нибудь неизвестную доселе форму жизни. Но вот только почему бабочки? Эти твари не выглядели всесильными и мудрыми, даже злыми и страшными не казались, вообще, мыслили они, что делали? Они вели себя как насекомые возле цветка, иногда встряхивались, разворачивали хоботки и общались между собой подёргиванием антеннок на своих бархатных головах. Юра не видел у них крыльев. Не видел и ног, но предполагал, что они неизвестным образом ходят как люди. Значит в этом месте есть пол. Есть притяжение, есть законы физики. Но нет звуков и запахов. И нет времени. Нет нормального функционирования организма, но почему-то нет и смерти. Между тем странный мир вокруг постепенно очеловечивался. Некоторые синие трубчатые помещения начали узнаваться и приобрели ассоциации с сотами. Бабочки-хирурги получили отличительные черты. У одного из них была кривая левая антеннка, у другого хоботок всегда был свёрнут на сторону, а у третьего один глаз был матово-блёклый. Был ещё четвёртый, главный у них, самый крупный. Когда он приходил, остальные замирали и отступали. Был ещё кто-то пятый, но его Юра ни разу не видел, хоть научился каким-то чутьём определять его появление. Чаще всего с Юрой находился рядом тот, у которого был кривой хоботок. Он казался светлее других по масти. Именно он возил Юру из кабинета в кабинет. Эти сменяющиеся одинаковые помещения с разными, иногда попадающими в поле зрения приборами действительно можно было назвать кабинетами, а раз возили, то, должно быть, была и каталка. Всё это было похоже на больницу. На раковый корпус без сна и отдыха, с постоянно палящим светом и постоянной болью, иногда затихающей, но никогда не отпускающей полностью... Она уже давно въелась внутрь, стала тем самым новым чувством, заменившим слух. Боль усиливалась, когда приближались бабочки. Боль затихала перед тем, как он уйдут. Боль буквально сводила с ума, уничтожала и рвала, когда знакомый, которого Юра окрестил шершнем, идя позади каталки и даже не касаясь её, бесшумно и без тряски, вёл вперёд по коридору из переплетающихся стен. Так и было. Юра в тот раз смог извернуться и безразлично повернуть голову, прикоснуться щекой к холодной резине. Смог окинуть взглядом убегающий в темноту круглый угол сходящихся стены и пола, свою неспособную подняться бледную худую руку, но тут... Там, впереди, куда его везли, Юра вдруг различил необычное движение. По неизвестно как приобретённой привычке, по какому-то искусственно привитому страху перед неизвестным, Юра торопливо прикрыл глаза, притворившись мёртвым и спящим. Щёлкающим в голове чувством своей неизбывной боли Юра чувствовал приближение. Оно шло ни к нему, оно шло просто навстречу и мимо. Оно шло с постоянной скоростью, его тоже вёл пегий, дёргающийся и перебирающий жвалами шершень. Нужно было просто разойтись с ними остаться там, где был, просто разойтись, будто нет его... - Юра? - голос был слабым. Сил придать сочетанию звуков вопросительную интонацию совсем не было. Но этот голос Гагарин узнал бы из трёх сотен тысяч. Этот голос Юра любил и берёг, когда-то неизмеримо давно слушал с вечным обожанием, с постоянным, слегка покусывающим чувством вины. Это голос принадлежал Герману Титову, в этом не было ни малейшего сомнения. Это в первую очередь был голос Германа, а уж во вторую, в третью, в пятидесятую — первый звук, услышанный Гагариным за всю эту долгую странную жизнь в тишине среди бабочек... В этом и была ошибка. Голос Германа услышать было всегда приятно. Приятнее всего та доля секунды, когда сиреневый датчик в голове исправно срабатывает и молниеносно запускается чудесный отложенный процесс узнавания. Первой мыслью — имя «Герман», затем сразу «дорогой мой, родной, любимый, милый, замечательный друг мой, Герман». Чем чувства проще, тем они сильнее, голос Германа — значит всё хорошо, Герман рядом, значит есть все основания быть счастливым. В виду этого тот простой факт, что тишина впервые в сначала времён прервалась, разорвалась именем и тут же плотно сомкнулась обратно, едва не был упущен. Запоздав на целую секунду Гагарин распахнул глаза. Для того, чтобы увидеть, как уже ускользает от взгляда лицо Германа, такое же, повёрнутое и лежащее на одном уровне, бледное и изнурённое, до крайности измученное... Но глаза его. Его светло-голубые и яркие, изящно украшенные у зрачка лазурным песком, как в пересыпных картинах, милые усталые глаза, синие московские метели, покрытые красной сеткой мути и напряжённых капилляров, его глаза проплыли мимо и, только когда Юра за мгновения счастливо перебрал все свои застывшие чувства и нашёл среди них огромную радость видеть эти глаза, они исчезли. Проехали дальше назад, а Юра, сорвавшись, всё искал, метался в яростных поисках у себя внутри, требовательно, словно замёрзший немец в поисках еды и драгоценностей, переворачивал всё вверх дном в пустой избе, пытаясь найти то, что когда-то раньше давало возможность кричать, срывая горло, и нашёл. - Герман! Герман! Герман, - первые крики прорвались словно через дымовую завесу, скомканные и сипящие, задыхающиеся, но Юра продолжал, раздирая лёгкие болью, выцарапывать из них крупицы отработанного воздуха, истошно повторяя одно единственное слово, на которое теперь доставало сил. Юра подумал было крикнуть что-то другое, но не получилось. Получилось только, спадая к охрипшему шёпоту, повторять одно и то же, всеми силами ёрзая и вырываясь из удерживающих пут. Вырваться не получалось. Получилось потерять сознание. Надолго, наконец-то, в полную тьму, в тишину, которая теперь была разбита белёсыми трещинами, ведь не способна была противостоять звуку родного имени. Что последнее Юра помнил? Тот день заходящего звёздного лета шестьдесят первого, когда верный крылатый товарищ Герман Титов должен был вернуться с орбиты. Должен был приземлиться неподалёку в планетных масштабах от того места, где сотней с лишним дней ранее приземлился сам Гагарин, вернувшийся из космоса впервые. И Герман конечно же приземлился, второй космический полёт прошёл успешно, посадка была мягкой. Гагарину, как вечному звездному символу, не полагалось напрямую в чём-либо участвовать и слишком сильно переживать и он, как всегда чётко следуя инструкции, ничего не предпринимал, не волновался и не рвался к Герману сильнее, чем было приличествующим. Встреча с Германом, ещё не отдохнувшим от своего долгого великого полёта, ещё не стряхнувшим звёздную пыль с ресниц, состоялась по протоколу. В живописном милом домике, в котором и Гагарин отдыхал первые часы после возвращения. Герман был там, встретил гостей своей немного колючей и грубоватой деревенской улыбкой и обманчивым хитрым взглядом напряжённых нежно-голубых и счастливых глаз. Не успев оценить размер его усталости, не измерив, насколько друг изменился, постарел и исхудал, не сделав ничего, что и не полагается делать перед первым приветствием, Гагарин бросился на него всей душой. Это происходило на втором этаже, в одной из светлых уютных комнат с креслами и с чистым квадратным окном на утопающий в тёплом августе сад. Там за окном конечно же ласково кивала сливово-тёмная листами сирень и мела чахлую траву чернеющая смородина, дивно пели, на минутку вырвавшись от забот, лесные крапивники. Там было лето, желанное, родное и любимое, красивое, ловкое и смелое, знающее много пушкинских стихов наизусть, сильное и надёжное, немного ворчливое и страшно обидчивое, чуть что лезущее в бутылку, гордое, самое лучшее, такое же, как и Герман. Не успев во всём этом отдать себе отчёта, Юра налетел на него, сбивая с ног, но удерживая от падения и буквально раскатывая по попавшейся за его спиной стене. Никого и никогда Юра так не обнимал. Не заглядывая пока в его знакомое лицо, просто обхватывал руками и тискал, таская за собой по комнате, натыкаясь на кресла и с перебоями неся счастливую бессмыслицу и радостно всхлипами смеясь, всё повторяя его удивительное имя вперемешку со словами похвалы и нежности. Герман фыркал, охал, но не пытался отстраниться. Не пытался напомнить, что его, только что вернувшегося, не стоит трясти, как грушу. Он лишь втрое слабее обнимал в ответ, невесомо хлопал по спине и по плечам и то и дело отпускал, показывая, что пора бы перестать, но когда в очередной раз становилось понятно, что Юра его пока не отпустит, Герман покорённо и щедро сдавался и снова шутливо обнимал в ответ и переступал с ноги на ноги, в несущественной попытке отойти и освободиться, но как бы не так. Юре казалось, что он никогда не отпустит. Что пройдут мгновения и года, а костистая и гибкая, похожая на пантеру мягкость под руками будет по-прежнему рядом. Но потом Герман всё-таки вспомнил о присущей ему твёрдости и кое-как просунул руки между их телами и Гагарина немного отстранил. Понимал ли Герман, что дальше будет? Понимал. Оба понимали. Поцеловаться в таком случае было совершенно нормальным. Но эту нормальность сместило с оси пусть и невинное, но слишком долгое объятие. На слишком долгие три секунды Юра застыл в нескольких сантиметрах от его лица. От его милых глаз, смеющихся, даже немного свысока насмешливых, гордо и надменно празднующих свой долгожданный триумф и царственных, но всё равно через всё это очень усталых. Юра был без ума от его глаз, как от звёзд. Юра любил его и с первых дней своего становления любовь эта была основана на общем деле, на космическом товариществе, Юра любил его как самого лучшего брата и соратника. Любил безгрешно, чисто и искренне, Юра много кого так любил, но Германа сильнее всех. И так бы и любил его Юра, чисто и преданно, пока смерть не разлучит их, но в тот момент, в тот тёплый августовский день, что-то изменилось. Что-то пошло не по заведённому порядку чести и уважения. Это что-то если и было, то было в глазах Германа. Ну а где ещё? Его глаза всегда были запорошены самодовольной тайной, а теперь ещё и заиндевели сутками на околоземной орбите, тем, что ему виделось в космосе, пока он спал. Что-то новое было в его глазах. Неземное, опасное. Невольно вспомнился недолгий трепетный страх из детства, что кто-либо узнает, что тот немец, душивший детей, тот механик из Баварии, один раз изловил Юру и посадил к себе в кабину, угостил сахаром и зачем-то засунул холодную, как замороженная рыбёха, ручищу Юре за шиворот. Герман знал. Все те удивительные три секунды, что они, замерев с улыбками, смотрели друг другу в глаза. Герман знал больше. Юра поцеловал его. Герман поддался, хоть конечно знал всё обо всех. Поцелуй должен был быть мужским и крепким, Юра за свою карьеру уже порядком натренировался в этом деле, но не в этот раз. Крепкий, мужской и родственный поцелуй связан с давящей болью. Лишь из осторожности и нежелания причинить хоть каплю неудобства, Юра поцеловал аккуратнее, чем следовало. А Герман не стал настаивать на товарищеской тесноте, он закрыл глаза и не подался навстречу, лишь позволил тянуться к себе и целовать, и из-за этого поцелуй вышел таким нежным. И долгим. Юра думал было законно отстраниться, но как только между их губами оказались те сбитые сантиметры дыхания, которые можно было без труда свернуть обратно, Герман одними губами, не открывая глаз, произнёс «Юра». И этого бы хватило на тысячи звёздных лет. Под всё ещё одобрительный и умилённый смех присутствующих товарищей, Юра снова поцеловал его, уже ненароком спустив руку с плеча и положив ладонь на его затылок, без усилия прижимая к себе и обжигаясь всё сильнее... Всё, что прошло в голове за те секунды... Да ничего не прошло, только его имя и страдающее тепло его нежных губ. К счастью, никому в комнате не пришло в голову кашлянуть или высказать неодобрение. Всё прошло так, будто так и надо. Смутился только Герман, немного порозовел, заморгал чаще, опустил лицо, вырвался и забегал по комнате быстрее, зачем-то переставил вазу со стола, затем выхватил из неё маленькую красную розу и стал то подносить её к носу и к губам, то обрывать нервными пальцами лепестки, продолжая уверенно, с загадочной улыбкой отвечать на сыплющиеся на него дружеские вопросы. Юра сидел с ним рядом, но не близко. Близко, наверное, не смог бы. Уж лучше так, с двух метров, как и все теперь, смотреть на него как на древнюю фреску. На его характерный профиль, на правильные черты лукаво-задумчивого лица, на мягкие каштановые волосы, на всё это как на своё личное чудо. Тогда Юра и сказал себе удивленно: «Да я же люблю его». Это было правдой. Которую сразу и не охватить было и не понять, что с ней дальше делать, с этой нежностью, которая явно не дружеская, потому как желание снова поцеловать его росло и ширилось. Поцеловать его и его осторожные руки, испачкавшие кончики пальцев красным соком с растёртых беззащитных лепестков.