Taygeta

Самым удивительным было то, что безраздельную тишину можно было нарушить только звуком имени Германа и больше ничем. Слышать собственный голос было огромным облегчением, потому Юра снова и снова повторял это имя, вполне понимая, что напоминает своим бормотанием безумного. Должно быть, этих тварей смутило и озадачило, что похищенный человек начал производить звуки. Чем ещё объяснить то, что Юру отпустили. По крайне мере со стола. Он очнулся в углу своей первой комнаты, в которой стены и пол шли переплетением тёмно-лазурных голых ветвей. Они прогибались под весом, поэтому создавалось ощущение, что сидишь в лукошке. Юра не сразу поднялся на ноги. Почти всё тело, кроме головы, шеи и рук атрофировалось и не слушалось, вернуться в нормальное состояние было непросто. Зато можно было успокоенно осознать, что гравитация в этом месте, как и положено, тянет куда-то вниз, и самостоятельное дыхание вполне возможно. Сухой, будто пропесоченный и острый воздух втягивался внутрь с трудом и будто с микроскопическими ударами тока, при любой физической нагрузке начинало темнеть в глазах, но в целом дышалось. Не думая унывать и опускать руки, Юра взялся за своё восстановление. Окно наверху его камеры, как и раньше, сияло голубоватыми звёздами, не давая их рассмотреть. Под ними было холодно и между лозьев стен просачивался неприятный скользкий сквозняк. Поёживаясь и иногда отключаясь ненадолго, Юра с упорством приводил в чувство свои конечности. Сделать это полностью не получилось, но ноги стали худо-бедно слушаться. Нужно было выручать Германа, как можно скорее. Как бы время здесь ни тянулось, теперь терять его было нельзя. Юра с ужасом и отвращением увидел на себе многочисленные не зажившие рубцы от тонких изогнутых швов. Больше всего их было на животе. Судя по рисунку, живот вскрыли и сняли, как крышку с люка, а затем опустили обратно и приметали мелкими стежками. Странно, но явственной боли это не причиняло. Мышцы под рубцами омертвели и сама кожа потеряла чувствительность, но шевелиться и напрягаться всё равно получалось. Но самым страшным было другое. Когда Юра практически научился снова подниматься на ноги и, держась за проваливающуюся стену, переступать, он понял, что в животе у него лежит и переваливается при движении что-то тяжелое, вязкое и инородное. Оно бултыхалось внутри, словно увесистый валун, обёрнутый в кокон слизи. Но если бы оно просто лежало там, то ничего страшного, но оно билось. Без звука и без движения, но Юра чувствовал далёкими ударами, как эхом барабанов, что внутри, словно в яйце, сидит что-то яростно толкающееся и живое. Пока оно не причиняло неудобств лишь потому, что было заперто в тяжёлой эластичной клетке. Но клетка рушилась. Гадкое существо вознамерилось бить всё время в одно место, вернее, не бить, а с усилием тереться об него, словно выбирающаяся из куколки бабочка. Когда Юра понял, что это сравнение может быть чересчур близко к истине, ему стало по-настоящему страшно. Тем более что эта непрочная куколка под давлением изнутри расширялась и распухала, таким образом и живот у Юры постепенно маленькими рывками увеличивался, повторяя неровные очертания внешней стенки под кожей. Чем тут помочь, Юра не знал, но уверен был в том одном, что останавливаться нельзя. А чтобы двигаться, нужна цель, а если где-то там, вернее, где-то здесь страдает Герман, то нужно во что бы то ни стало до него добраться, вот и есть задача к исполнению. Умирать разрываемыми изнутри лучше вместе, чем по одиночке, в конце концов. Синяя комната удлинялась, превращалась в коридор и вела вперёд, в темноту. Иногда по верху с замиранием пробегали белые неясные огни, иногда вокруг сгущалась темень, такая, что между разваливающихся под ногами веток пола проглядывал серебрящийся мелкий песок, подозрительно напоминающий Млечный путь. По идее, Юра был здесь не раз, но он не узнавал столь длинного коридора. И не узнавал звуков, которые отчего-то вернулись. Это был лишь мерный низкий гул, наверное слишком низкий, пугающий и чужой. Он настолько будоражил отчего-то дрожащее сердце, что единственным спасением было ободрять себя произнесением имени Германа, ведь сказать ничего другого по-прежнему не получалось. Юра мог теперь отслеживать время по своему раздувающемуся животу. Существо внутри свирепело и крепло, оно уже расщепило свою скорлупу и теперь вовсю шатало её, толкаясь вверх вниз. Юра еле-еле шёл, держась за стены и упрашивая себя смотреть вперёд. Вперёд, а не вниз, ведь смотреть вниз было никак нельзя, потому что на выпяченном животе вовсю ходили волны и чьи-то тонкие лапы, опираясь и царапаясь, вырисовывали под кожей круги. От отчаяния положив на живот руку, Юра ощутил трепетную дрожь и частое биение чужого пульса, что отдавались глухим громом в позвоночник и в голову. Гул в бесконечном коридоре нарастал, а силы оставляли, уступая место беззащитности перед страшной растягивающей болью. Ноги подкашивались, вязли в чёртовом размякшем переплетении пола, словно в снегу... Но ведь Герман. Герман там, впереди. Единственный здесь, родной, любимый... Что последнее Юра помнил? Всё тот же августовский день шестьдесят первого, который запечатлел каждой своей клеточкой. Герман вернулся. Герман здесь. Земля прожила без него целые сутки и ещё один час. И Юра тоже прожил, совершенно спокойно, но только лишь сейчас, в этот день, посмотрев в его обновившиеся глаза... Что же это? Не спрятаться, не скрыться, если не любовь, то что? Герман стал сиянием, стал звездой, Юра смотрел на него и сам не понимал, откуда налетело столько яблоневых лепестков, что накрыли всё белым цветом? Почему сейчас? Сколько же впереди счастливых дней, спокойных дней, долгих лет, ведь целое море их, так почему же сейчас так тревожно, так сильно кажется, что через минуту всё прервётся?.. Германа было не отпустить. Никогда, никуда, не потерять его из виду. Под благовидным предолгом Юра выманил его на беседу двух братьев-космонавтов на берег Волги, той самой, где никогда никогда не бывал. Это конечно же все товарищи сочли очень верным. А Юра сразу, как только их скрыли деревья, сам пугаясь своего безумия, посмотрел на Германа испытующе. Но результат ничего не значил. Юра в любом случае снова метнулся бы к нему, цепляясь за него, роняя в колючую траву и катаясь по ней, и поцеловал бы, повторяя его имя в дыхании и слова о том, как им гордится и как просит прощения за всё, если есть за что... Герман по началу пытался сделать вид, что против таких проявлений, но сдался. Только не переставал пытаться ускользнуть, успокаивая отталкивающими руками и заверениями, что не нужно сейчас, ведь ещё впереди так много, а сейчас есть другие дела, сейчас могут видеть, конце концов, Юра!.. Там было ярко от разъярившегося солнца. Все шестьдесят минут на крутом, поросшем густой высокой травой берегу долгой Волги. Стрекотали, как оглашённые, кузнечики, с гулким жужжанием слетали и бросались с обрыва, как немецкие юнкерсы, оводы, ещё сильнее волновались призывными гудками пароходы и баржи на реке. А там, над сверкающим свинцом широкой глади гуляли вдалеке голубые зарницы не то затухающей, не то разгорающейся грозы. Шёл с востока стройный ветер, нудно ныли комары и летали прямо у лица стрекозы. Одна бабочка-крапивница, покружив вокруг, села Герману на подбородок. Герман улыбнулся. Обездвиженный и полностью пойманный, он покорно лежал на спине на траве у самого края обрывистого берега. Юра сидел рядом, любуясь им и, на всякий случай, удерживая, держа руку на его сердце. Оно тихонько билось в ладонь, обдавая пёсьим жаром. А крупная бабочка-крапивница, раскидав тигрино-рыжие крылья, дотянулась одним из них Герману до губ. Юра недовольно поднял руку и поймал бабочку за хрупкое крыло. Она не улетала, а продолжала сидеть, уцепившись тонкими когтистыми лапками за кожу. Герман нервным жестом смахнул её сам, мягко отталкивая Юрину руку и сминая ладонью бабочку, а она, покривившаяся, вихляя, полетела дальше, будто прихрамывая и оступаясь на воздухе. - Юра. Вот, не знаю, поймёшь ли ты меня, - Герман вдруг приподнялся на локтях, а потом, преодолев мягкое удерживание, сел. Какой-то жук в траве заорал, что есть мочи. Солнце парило, явно предвещая грозу. - Когда ты был там, ты не заметил?.. Ну, - Герман нахмурился и сорвал травинку, сунул её в зубы и вздохнул, щурясь далёким солнечным бликам на реке. - Жарко, да?.. Ты не заметил, что там кто-то был, кроме нас? У меня было такое чувство... Особенно когда я засыпал. Знаешь, бывало так в детстве. Навоображаешь себе ночью в рисунке на стене или в складке на занавеске какую-нибудь жуткую рожу и вот думаешь, что стоит тебе закрыть глаза, эта рожа тут же начнёт двигаться, выбираться из удерживающей её стены, меняться, разглядывать тебя и к тебе тянуться. Но пока ты на неё смотришь, она неподвижна. Она только ждёт, пока ты уснёшь, пока закроешь глаза... Юра? - Нет. Герман, ну что ты, нам ведь про всё это говорили, предупреждали. Тебе могло показаться всякое. Я ничего такого не видел, - Юра на всякий случай положил на его плечо руку и подсел к нему поближе. Пахло свежей клейкой смолой, навсегда захватывающей стрекоз в оковы янтаря. Невесомо погладив его по щеке, Юра забрал травинку из его рта и переложил в свой, улыбнулся, как уже давно научился прекрасно улыбаться всему миру сразу. Только отчего-то разразившийся писк насекомых становился всё более тревожным. Усиливающийся ветер заставлял траву глухо вопить, один из хвостов воздуха донёс с Волги вонь мёртвой крысы. - Конечно, мне показалось. Но у меня была полная уверенность. Недолго, но была... Что эта детская история с выдуманным лицом в складке занавески на самом деле... На самом деле так и есть. Так и было, но не в этом дело. А в том, что пока мы, ну вот... Ты и я. Здесь, на Земле, у нас вроде как глаза открыты. И мы смотрим в небо и чудится нам там что-то необъяснимое. Кто-то разумный. Мы на земле закрываем глаза, а они, эти разумные, пока мы не видим, пока мы спим, вовсю шевелятся, снуют и творят свои дела, а как только мы снова посмотрим, они вновь замирают в тех же созвездиях, будто ничего не изменилось. И вот, Юра, зачем им вводить нас в заблуждение? - Не знаю, Герман. - Вот и я думаю... Зачем было страшным лицам на занавесках нас обманывать? В детстве глухой ночью мы точно знали, верно? Что эти страшные лица хотят добраться до нас и причинить нам зло. Но только так, чтобы мы до последнего момента не догадывались об этом... Там, в космосе, я, как и в детстве, засыпая, совершенно уверен был в этом. Закрывать глаза было боязно. Потому что я знал. Что они ждут, пока мы покинем нашу безопасную планету, как нашу кроватку, покинем и выйдем к ним на перекрёсток. И тогда они нас и схватят. Чтобы причинить нам зло, слышишь, Юра? Пусть только минуту, но я страшно жалел, что сунулся в этот космос. Потому что в ту минуту я точно знал, что как только я закрою глаза, я окажусь в их лапах, я уже у них на примете, мне не спрятаться и не скрыться... И нельзя нам. Никому. Нельзя покидать землю, покуда вокруг ночь. Потому что ночь коварна, жестока и полна страшных тварей, которые хотят причинить нам зло. Почему? Потому что они чистый хаос. Разрушение. Так вот, пока ночь, нам нельзя, как маленьким детям, выходить из дома. Вокруг дома ночью бродят голодные серые волки. А ночь навсегда. Космос и есть ночь, тёмная, беспробудная, бесконечная и холодная. А теперь, Юра, они знают о нас. О тебе и обо мне. Нам теперь не уйти обратно.