Taygeta

И всё-таки смутным усилием Гагарин поднялся с расползающегося, словно прогнившие нитки, пола. Лазурно-синяя реальность вокруг расплывалась и ноги вязли, будто в болоте из перенасыщенного водой и йодом песка. Жуткий туннельный гул всё нарастал, уже физически давил на перепонки, оглушал. Имя Германа в какой-то момент перестало пробиваться сквозь всё перекрывший шум, да и звучало ли оно когда-то? Юра продолжал пробираться вперёд, может мысленно, может ничего уже не соображая. А когда от страшной тяжести и разрывающей изнутри боли стало никуда не деться, когда ему уже казалось, что всякий путь закончен, ему хватило последних сил лишь чтобы разлепить заклеенные чем-то вязким больные глаза и, согнувшись и беспомощно заломив шею, посмотреть вперёд. Это было последним, что он сделал. Впереди реял распылённый свет, как перед рассветом, но его было уже не достичь. Гагарин упал, сознание тоже, словно монетка, звякнуло о бетонный пол, завертелось и закатилось туда, откуда не достать. Он всех чувств осталось одно — тяжесть. И, кажется, грязь. Безжизненная полая изнутри зернистая тоска, составляющая пустую изъеденную оболочку, которой стал. Вернее. Которую должен был оставить позади? Да, так. Оставить позади её, старую и поношенную, обладающую когда-то мировой улыбкой, очаровательной геройской физиономией и доблестным добрым сердцем, но это всё прошлое. Ведь лишь теперь стало ясно, что тогда, раньше, был никем. Раньше был слишком слабым и уязвимым, разве что на земле способным прожить чуть-чуть да и то, едва избегшим тысяч опасностей быть убитым. И всегда был неготовым образцом и даже меньше, чем носителем, уже тогда пустым сосудом, предназначенным для выведения чего-то высшего, по-настоящему прекрасного, ценного и великого. Это внушение, это неправда и это стало понятно только сейчас. Это осознание на земле не пришло бы. Оно пришло здесь, в далёком космосе, когда растраченное и измученное тело оказалось способно лишь выпустить из себя заботливо взращенного последователя. И вовсе этот новый воспоследователь не ужасен, не посторонен и не чужд. Он не злое безликое насекомое, теперь нет. Словно герой войны, в смерти защищая своё благодарное будущее, Гагарин вдруг неожиданно ясно почувствовал, что эта минутная гибель, к которой шёл так долго, не будет смертью и падением в бесконечную темноту. Это будет наоборот, взлёт к звёздам, которым нет числа и каждая из которых светла, как день перед Пасхой. Его сердце изранено, но душа, по-прежнему чиста и честна, не изношена и благородна, а потому ей, претерпев изменения, пора побороть смерть и усилием воскресения переродиться в новом обличии. И теперь всё будет по-другому, принципиально иначе, не по-людски, а наверняка лучше... С кожистым шёлковым шорохом кожа на раздувшемся животе расползалась в разные стороны. Юрий Гагарин уже умер. В следующую минуту Юра родился. В комнате играла музыка синего цвета. Но не было комнаты и не было границ. Не было звуков и бега фотонов света, всё это закончилось, раз и навсегда остановившись. Всё приземлённое, человеческое, элементарное и бессильное осталось позади. Теперь всё было новое. Новые чувства, новые органы их принятия, новая музыка небесных сфер, пока не знакомых, но уже подрагивающих от нетерпения полюбить и стать новой повсюду родиной. И новая кожа, совсем не та. Новое сердце во всю спину, и гоняло оно не кровь, а ток пламени неизвестного происхождения в живом электричестве, растворённом в свёрнутых крыльях. Юра не мог увидеть себя со стороны, не мог послушать новый мир, но ему это было не нужно. Он и так с первой единицы времени памятью миллиардов предшественников знал, кто он. Знал, из какой он галактики и с какой части вселенной, почему безмерно давно покинул хаотически распылённую в безбрежных, лазурно-синих с зеленью океанах родину. Почему так вышло, что тот дом нечаянно разрушил, почему жалел об этом очень долго и почему оказался вынужден скитаться по безграничному космосу в одном только печальном и методичном поиске. Поиске уже не нового дома. Он находил их тысячи. Но каждый со временем разрушал губительным воздействием радиации своего распада, что было его жизнью. Теперь те, одним из которых стал Юра, сами для себя таинственные, необъяснимые и любимые, путешествовали по космосу в поисках органической жизни. Только найдя её, заразив свой эмпирической душой, перекроив чужую жизнь на свой лад, оплодотворив её и сделав кем-то вроде суррогатного носителя, такие как Юра могли продолжить себя в любимом сыне. Долгий и трудный способ, но другого у них не было. Сами они лишили себя возможности быть друг другу необходимыми продолжениями. Но тем сильнее они чувствовали себя прекрасными и неочернимыми с неопаляемыми крыльями и божественными помыслами. И Юра теперь тоже чувствовал. Чувствовал себя безгрешным и всесильным, всезнающим и только теперь по-настоящему свободным. Что последнее он помнил? Как безумно, но тихо обрадовался, запутался и не сбился с намерений, когда наконец, когда уже казалось, что всякий поиск закончен и пора умирать одиноким и хворым, отыскал в просторе мигающих звёзд синюю планету, переполненную бестолковой, роящейся в похожей на родные океанах жизнью через край. Так она жила, так сияла, вертелась, теплилась изнутри и горела, что любо-дорого было смотреть. И он смотрел. Смотрел долго и внимательно, ведь времени у него было неограниченное количество. Он смотрел, но по своей повадке таился, скрывал свой грозный взгляд меж звёзд, бурь и туч. Прятаться приходилось, чтобы ненароком не напугать эту простую жизнь, потому что осознав его присутствие она замерла и исчезла бы в трепетном страхе. Всё равно рано или поздно с этой планетой это случится. Но просто убив её, от неё не добьёшься желаемого. Поэтому пришлось ждать, сквозь атмосферу опаляя её животным страхом, ждать и терпеть, притворяться узором звёзд и загадочной красотой выманивать, замирая одними и теми же фальшивыми ночными созвездиями. На своей земле жизнь была в безопасности, там её было не достать, потому что тогда всё бы погибло. Поймать её живой можно было только вне дома. А ждать мгновения, когда кто-то живой преодолеет притяжение и опрометчиво выйдет за порог, пришлось долго. Порой казалось, что этого никогда не случится. Но случились люди, случилась их короткая история и не заставили себя ждать их первые полёты, всё выше и выше стремили они полёт своих птиц, и в каждом пропеллере дышала яростная тяга к миру и процветанию в отведённых границах, но всё ещё слишком низко... А когда это наконец произошло, когда маленький хрупкий и милый человек смело выбрался на косогор, осталось только внедриться в него, невесомо выполнив этот трюк, когда он закроет глаза и отвлечётся. Всё ради него. Ради того, чтобы не разорвать его сердечко чужеродными страхом и хаосом, а медленно овладеть им, так же, как мозгом человека овладевает опасный вирус, проникая без улик и извилин и незаметно меняя его поведение и пристрастия, карточно подменяя одно стремление другим. Юрия Гагарина неслышно и незримо завербовали и легко отпустили домой. Это был лишь первый этап действий. Но, поскольку Гагарин был первым, то вся далёкая паразитическая душа из космоса стала им, с ним срослась, объединившись и переплетя его разум со своим. С тех пор был Юра, такой же как прежде, но заражённый болезнью, которая, терпеливо не проявляя себя, ждала минуты, чтобы проснуться. Для этого нужна была ещё одна часть. Ею стал второй сошедший с крыльца, Герман Титов. И он был не такой хороший, подходящий и послушный, как Гагарин. Титов отчего-то был умнее, злее и сильнее, он заметил и заподозрил вторжение, распознал и почти уловил опасность, он даже пытался сопротивляться. Но, конечно, не вышло. Он уснул, а силы были не равны. Но всё-таки он контролю был подвержен меньше. Но так и полагалось. Вся инопланетная душа ушла на Юру, Герману остались лишь ключи и семена для неё, словно для дверей и почвы секретного сада. Титова тоже завербовали, а когда он, полный терзаний и смутных предчувствий, вернулся на Землю, он всё равно ничего не мог сделать. А механизм был запущен. Два носителя — Гагарин и Титов — должны были сделать то, что во вселенной могли сделать очень немногие. Могли сделать только самые слабые, в космических масштабах бесконечно наивные, совсем молодые и едва разумные. Могли полюбить друг друга искренне и бесконечно, бесконечнее комических далей, и хоть любовь эта была навязанной и искусственной, она всё равно была настоящей. Может потому, что легковерные люди сами рады были к ней прийти, а может потому, что чему быть, того не миновать. Что последнее Юра помнил? Как снизошедшая с неба любовь к Герману, огромная, совершенно ненормальная, необъяснимая и самую малость какая-то непонятная, будто бы чужая, занесённая, затопила его без остатка. В ту же ночь, после встречи с обновлённым Германом, вернувшимся из космоса и оказавшимся вдруг неизъяснимо привлекательным с этой его ласковой печалью во взгляде и с лепестками нежной розы в пальцах, после первого поцелуя, после истомившегося сидения на берегу жаркой Волги в громогласном оре цикад и муравьёв, после ночной грозы, вернее, во время шума её новостей и истин... Голова шла кругом. В ушах палило громче грома, а кровь заливала всё внутри, будто цветочным соком из прорванных в клочья труб. Дождливая и душная летняя ночь заставляла всё в сердце тянуться и гореть пропащим остервенением, совсем незнакомым, никогда, никогда такого не было, что же это?.. В груди что-то болело и радовалось этой болью, стонать хотелось оттого, что эта вечная ночь так быстро хранила и удесятеряла одно и то же чувство — до безумия. Почти хотелось плакать, уже не от счастья, а он напавшего отчаяния. ...Летим и ночь зияет. Совершенно вне себя. То ли глухой и глубокий кашляющий вдох за ночь первый, то ли уже второй, — не известно, ни разу не добрался до груди, все голоса из ночи. Закрывать себе рот рукой — всю ночь. В беспокойстве бесшумно прикрывать двери, безмолвно бежать и рваться, путаться в занавесках и рубашках, рвать кружева и батист простыней, так чтоб в этих грубых сошедших с ума руках и острых зубах находилась какая-то нездешняя сила и неповторимая тайна. Часы с ним — мучительно, бесплодно. Кажется, так нельзя. Возвращение назад. А стоило потерять из виду его размытые болью небесно-голубые глаза, знающие опасность, как закопошилось внутри что-то священное. Герман (он ли это?) вновь скрывается в коридоре — известном и неизвестном, глухая ночь, раскрыть окно в грозу — жарко. Закрыть — холодно, резко, а там, за перелеском, все рукава Волги полные, всюду ночь, как в двенадцать часов ночи, так в три часа утра, когда пора возвращаться в постель. Что последнее Юра помнил? Что тому августу, той единственной безумной ночи, когда мир скатился на глубину райского погреба, не было начал и концов — всё одно растущее, мятежное, пронизывающее, как иглами, влюбленностью, безумием, стонами, восторгом. И приходящим с каждой секундой пониманием, что этого невероятного человека... Не человека. Мечту и божество рядом, от которого одно имя осталось, Герман, вероятно, не увидишь больше, не почувствуешь, и не надо его видеть, обесплочивать свои страсти, бросать их в небеса его алтайских глаз своими замутившимися зрачками. Снова Герман, будто не осталось на свете другого под утро. Его встрёпанная голова на подушке. Снова спит, снова видит, вздрагивают от опасности лучистые ресницы. Но здесь тихо и хорошо. От грозы отдыхая, в нём поёт едва слышно кровь, как перламутровые всплески большого ручья перед закатом солнца. И находясь рядом, оберегая его как сокровище, Юра видел, как переливается кровь, мерно, спокойно и весело под кожей и в упругих мускулах обнаженных рук. И в Юре кровь молодела ответно, готовая, перенявшая истины, исполнившая свой долг но счастливо не догадывающаяся об этом... Но всё закончилось. Задание выполнено, можно расходится, как в море корабли. Больше прошлого дня, ночи и краешка утра эта вирусная любовь прожить была не должна. Но отчего-то она не отлетела сразу. Так что пальцы при пробуждении потянулись друг к другу и с неизъяснимой нежностью сплелись помимо чьей бы то ни было иноземной воли... Но так не должно было быть. Без этого они друг друга не любили. Любили чисто и нежно, но не так, чтобы падать всю ночь и мучиться в забытье... Им теперь трудно, и ещё труднее после заживления синяков и ссадин, было встретиться, потому что казалось... Юра не знал Германа, теперь не знал больше, чем раньше, Гагарину, снова прежнему, без улик ночного преступного помешательства, кроме тех, что остались глубоко внутри, казалось, что что-то похожее на любовь всё равно осталось. Но Герман словно сидит на жёрдочке высокой лестницы, прислоненной к белой стене, и у него наверху уже светло и рассвело солнце, и свобода и успех, а он, Юра, внизу, у самых нижних ступеней, где еще туманно, пасмурно и темно, и всегда так будет. Но это иллюзия, скоро ветер с рук, обжигаясь о столь родного человека и становясь горячим, снимет его сверху, и губы смогут встретиться снова, потому что будут наравне... Тогда в ушах моих начнётся свист и звон колоколов, а глаза, почти серые, от природы едва голубоватые и ситцевые, погрузятся в чужие, в их мерцающую нежность, открытую широко, бездонную, синюю, цветущие на дальнем берегу, увиденную здесь, внизу, в холодном мраке. Юра становился огромным, а Герман совсем маленьким, и Юра, как большая тревожная туча предгрозовой бури, легко окружал его — нырнувшего в тучу и восторженно замолчавшего белого орла.