Только бы вместе...

Богатая карета, за которой тянулся длинный обоз, аккуратно, бережно везла двух девушек. Они сидели напротив друг-друга и хмуро, задумчиво, выжидающе поглядывали в окно. Ехали уже вторые сутки. - Думаешь, всё получится? – Одними губами тихо спросила Нигяр. - Уж надеюсь, - Бахарай попыталась улыбнуться, но улыбка вышла какой-то натянутой и нервной. Девушка осторожно и нежно поглаживала свой животик, внимая новой жизни внутри и успокаиваясь таким образом. - Главное, чтобы малышу ничто не навредило, - вздохнула Нигяр. - Я никому не позволю ему навредить. О, вот, кажется, приехали! – Воскликнула девушка, в упор смотря в окно и любопытно вытягивая шею. В следующую секунду снаружи послышался лязг сабель, а карету буквально затрясло от завязавшейся борьбы. Это не заняло много времени так как стражи было мало. Дверь кареты распахнулась, пропуская человека, полностью завёрнутого в чёрное. - Всё исполнено, согласно вашему приказу, - Он сразу понял, кто из них госпожа, и поклонился ей. - Замечательно, - Вздохнула та, отдавая увесистый мешочек с золотом. Бахарай хоть и приказала всего лишь ловко лишить сознания стражу, всё равно чувствовала себя несколько виноватой, - Отведите нас к карете. Кивнув, наёмники проводили их до назначенного места, где их уже поджидала карета, которая довезёт их до порта. - Что ж, второй шаг сделан, - подвела итог Нигяр, наблюдая за тем, как перегружают вещи. - Остался последний, но не менее важный, - кивнула Бахарай, почти с любовью доставая из большого резного сундука платья богатых европейских торговок, краски, косметику и всякие премудрости.

…

Вернувшись с Совета Дивана, султан Сулейман сидел в своих покоях, тщательно шлифуя кольцо, которое он намеревался подарить своей фаворитке, и одновременно раздумывая. Ему предстояло принять очень важное решение, которое скорее всего, принесёт массу недовольств, но наверняка пойдёт на благо Османскому государству. Но ещё больше его тревожили мысли о Гюльбахар. Как там его Весенняя Роза? Всё ли с ней хорошо? Он поймал себя на непривычном волнении. В конце концов, она же просто фаворитка! Почему же ему так больно от мысли, что ей плохо? С тех пор, как она покинула дворец, мысли о ней нигде не покидали Сулеймана, словно наваждение какое-то. И на душе было тревожно за неё. Даже Совет Дивана он, фактически, прослушал… Султан со вздохом провёл рукой по волосам и открыл шкатулку, где хранились камни и принадлежности ювелира. Наощупь ища там какой-то нужный ему инструмент, он случайно наткнулся на маленький, свёрнутый в трубочку пергамент. Зная, что его там быть не должно, султан нахмурился и вытащил его оттуда, развернув.

"Душа, истерзанная болью, Рвётся рьяно ввысь куда-то. Она больна, больна любовью, Что ей и друг, и враг заклятый. Покоя нет в темнице тела Душе крылатой, страстной, вольной, Она б свободной быть хотела, Но в плену любви невольно… И вот, уже красоты неба Не заменят ей любовь, И прелесть сладостного плена… Лишь только гордость рвётся в кровь.

Эти стихи, мой султан, я написала, когда только прибыла к вам во дворец, в Манису. И, видит Всевышний, навряд ли мне что-то смогло бы заменить ту любовь, что я испытываю к вам. Да, я вынуждена уехать, на то есть веская причина, но, хочу я этого или нет, моё сердце всегда будет с вами, а душа – зависимой от плена вашей любви.

Ваша Весенняя Роза".

Это письмо оставило неизгладимый след внутри. Она так пишет, будто прощается! Нет, так нельзя думать!! Отбросив остальные мысли и дела, султан вышел на террасу, и, сидя на тахте, раз за разом перечитывал письмо, то и дело поглядывая на красивое звёздное небо, сквозь которое ему чудилось прекрасное лицо Гюльбахар.

…

Ибрагим вернувшись в свои покои, недолго думая, решил лечь спать. Слишком уж вымотали его события этого дня. Оказавшись в ночной рубашке, паргалы прилёг и хотел было уже спокойно уснуть, как вдруг с гладкого шёлка одеяла прямо к его ногам скатилось маленькое, свёрнутое в трубочку письмо. Недоумевая, как оно могло здесь оказаться, Хранитель покоев поднял его с пола и одним движением развернул, поднося поближе к свече, чтобы разобрать красивый, мелкий каллиграфический почерк.

"Ты к краю пропасти зовёшь меня с насмешкой, Играючи, ведёшь по лезвию кинжала. В игре твоей я стала только пешкой, Ведомой чувствами, но ведь тебе же мало! Меня заставил ты признать, броню сорвав, То, что чувства эти мне не скрыть. И как бы не бежала я, стремглав, Не смогу саму себя я победить. А ты ведь только посмеёшься, наигравшись, Ожог оставив на моих губах, По гордости нещадно потоптавшись, И обратив мечты, надежды в прах"

Здесь не было ни подписи, ничего, кроме этого проникновенного стихотворения. Но он знал, от кого оно. Где-то в глубине души кольнуло чувство вины. Может, действительно не стоило играть? Она ведь всего лишь девушка, неравнодушная к нему… Вот только остаётся один вопрос – а так уж ли равнодушен к ней он сам? С раздражением понял, что не может сам себе честно и уверено ответить. Это всё не то, о чём стоит думать, тем более, сейчас. Что он может чувствовать к этой нахальной девчонке? Максимум – равнодушие. Но рука не повернулась сжечь это письмо. Впервые паргалы Ибрагим, как ни старался, не мог отделаться от мыслей о женщине. Это раздражало и даже немного пугало.