3. Кроткость
22 сентября 2016 г., 16:06
Меня клонило в сон от этого ужасно долгого дождя, когда я встретил третью деву. Она внезапно оказалась сидящей сбоку, в этом дурацком платье цвета мокрого асфальта, и говорила несусветную бессмыслицу про плачущие окна. Мы ушли в небытие вместе, не сговариваясь; не зная, что делать, я принялся строить воздушные замки, а она взрывала их, напевая лиричные баллады о вечном спокойствии.
Она просила подарить ей заботу и чувства, исходящие из сердца, что-то хорошее и настоящее, потому что ей больше не хочется грустить. Она мечтательно говорила о том, как счастливы те, кому всегда достается второй шанс, и неизменно печально качала головой. Я не спрашивал, разбили ли ей сердце или она сама была в чем-то виновна — все эти темы казались столь приземленными, что мне совсем не хотелось докучать деве ими.
Когда она говорила, что хотела бы найти того, кто будет обнимать, когда ей страшно, я без проблем верил, потому что дева имела вид кроткой и покорной лани, смотрящей прямо в глаза охотнику. Она выглядела такой хрупкой, что казалось, будто ее по силам ранить даже ребенку, и подтверждением этому служили лиловые синяки на ее запястьях и лице, однако, при всем этом сильно выбивались из общей канвы глаза. О, эти глаза!.. Я видел в них стержень, я видел в них несломимую силу воли, такой кремень, которого не было во взгляде у многих знакомых мне мужчин.
Я уснул, положив ей голову на плечо, и видел чудные грезы о птичке, поющей жестокому льву с острыми когтями. Мне думалось, что она пела, чтобы зверь смилостивился и дал ей перепорхнуть с длинной иглы на ровную землю подле него, но передо мной раз за разом повторялась картина того, как лев играется с ней, а потом больно царапает, заставляя возвращаться обратно. К моему удивлению, я не мог разглядеть в птичке злобы или обиды — почему-то она терпеливо переносила все удары, не раздражаясь, не возмущаясь и не желая отомстить.
Я стоял под иглой, слушая дивные трели, и наблюдал за тем, как льву раз за разом все труднее поднимать лапу, и, спустя, может, миг или год, он смирился и безразлично отвернулся. Поискав глазами птичку, я увидел, как она, несмотря на освободившуюся землю, легла на гриву зверя, продолжая тихо и ласково чирикать ему над ухом.
Как странно, думал я, что она не винит его за боль и раны, за то, что он заставлял ее усталые лапы опускаться на кончик острой иглы. Почему она может простить его? Неужели она способна закрывать глаза на все обиды чужого ей льва?
Вне сна дева хихикала и спрашивала, как же зверь может быть чужим или не чужим. Он всегда принадлежит самому себе, и вряд ли кто сможет посягнуть на это. После этого она протянула мне чашку чертовски хорошего кофе, и я хмыкнул, думая, почему смех девы так похож на чириканье птички.
Мы сидели на полу, глядя на дождь за окном и слушая старые пластинки, под кофе пытаясь вспомнить строчки стихов известных поэтов. Она с готовностью предлагала мне то шоколадные вафли, то сахарный хворост, как будто думая, что может обидеть меня, если оставит все сладости себе. Я смеялся и ерошил ее короткие светлые волосы, кудрявые от влажности, которая проникала даже сквозь оконные рамы. Птичка, птичка, в каком каменном мешке мы оказались? Дева лишь разводила руками, говоря, что с милым рай и в шалаше.
Что-то во мне говорило, что она должна страстно любить вишневые пироги, но на беду у нас не было вишен, а всю муку вобрали в себя ее кожа и волосы, такие необычно бледные на фоне черноты ее платья и моего пиджака, который я набросил ей на плечи. Дева почему-то не слишком любила, когда ей что-то одалживают: она говорила, что это заставляет ее чувствовать себя обязанной. Она не хотела, чтобы другие страдали из-за нее, хотя самой ей доставались одни тычки и взбучки. Когда-то я слышал теорию, что людям претят те, кто истинно добр и незлобив, но не мог поверить, что кто-то, незнакомый мне, начнет калечить за это.
Такова ли цена золотого сердца?
Она исчезла в дожде, а я едва успел вывести в дневнике слово Humanitas, чтобы описать мое странное знакомство с девой Езели.
