7 великих добродетелей погибшего рода

      Четвертую деву я встречал на злачных пажитях, сталкивался с ней в водах тихих; каждый раз она мило улыбалась, почувствовав на себе чужой взгляд, и мое сердце разбивалось на кусочки, способные пройти через игольное ушко. Она собирала колосья, золотые, как ее локоны, но не годные, чтобы вязать их в снопы — обжинки, так мы их называли. Дева подавала мне пряжмо, и я ел вместе с ней, гадая, почему так хорошо просто быть рядом с подобным человеком. Ведь им она была, я не подверг бы это сомнению. От нее пахло хризантемами и лилиями, прячущими под собой ее смертность, и это каждый раз возвращало меня к мыслям о том, что дева куда человечнее, чем кажется на первый взгляд. Голубые глаза ее были в точности как мои или чьи-либо еще, без непонятных зрачков или непривычного цвета радужки — совершенно простые, ничуть не пугающие. Дева была обычна — но разительно отличалась от других той атмосферой, которую имела вокруг себя.       Глупо с моей стороны говорить такое, но мне в самом деле казалось, что солнце в ее присутствии начинало сверкать ярче, и день становился светлее, чем в серые будни. Свет словно лился изнутри нее, из ясных глаз, из открытой улыбки, от всего ее существа. Я радовался вместе с девой и из-за девы, буквально заражавшей меня всем хорошим, что было в этом мире.       Целомудрие было ей разящим мечом и крепким щитом: не раня, склоняло, не объявляясь, защищало. Чистота помыслов и речей, чистота разума и души — не холодная, дистиллированная, которую я видел во многих женщинах, но искренняя, готовая жертвовать собой во благо других. Я бы назвал подобную неестественной, потому что многим претит подобная «святость», как говорят они с издевкой. Они привыкли, что она чаще исходит от лицемерия и ханжества, чем от доброты душевной, и потому дева бывала несчастной из-за общего непонимания.       С помощью света целомудрие воздвигло вокруг нее невидимые стены, посадило в высокую башню моральных принципов, обязывая к сдержанности поступков и помыслов взамен защиты от львов этого мира. Но дева не была против. Как она сказала, это успокаивало. Привносило теплоту в ее душу.       Дева говорила, что для полного покоя ей хотелось бы полюбить кого-то, чтобы всецело посвятить себя служению какому-то определенному человеку. Один навсегда или никого до конца, так ей желалось. Разумеется, я ни за что не смог бы стать ей избранником пред солнцем и звездами, но она и не бросалась мне на шею с мольбами. Дева ценила мою способность слушать и понимать, что слушаю, взамен предлагая то же самое со своей стороны. Наше общение, как и со всеми предыдущими, не продлилось долго, хотя и казалось, будто мы знаем друг друга всю жизнь — у нее были дела и посему вынужденно покинула меня, напоследок сказав, что я слишком серьезен в своем черном офисном костюме с красным галстуком. Дескать, при взгляде на меня ей чудится глухая ночь, тьма, в которой медленно колышатся еловые лапы, и музыка, очень печальная музыка, где нежность перемешана с тайной. Я бы никогда себя так не описал.       Она всегда хотела, чтобы у меня были силы улыбаться, даже когда ничьего света не будет рядом — чтобы я мог стать таким для кого-то еще. Глядя ей вслед, я внезапно вспомнил, что ни разу не слышал смеха девы: при мне она была преисполнена спокойной радости, но никогда — счастья. По моей ли вине или своей целомудренности?       Дева пошла дальше, сжимая в руках колосья, оставляя меня одного у юдоли скорби, старательно выводящего слово Castitas в дневнике и думающего о том, почему из всех дев лишь от этой действительно пахло смертью. Пахло странными чарами, хризантемами и лилиями, скрывающими за собой то, что, возможно, лишь эта дева, понимающая, на какие жертвы может пойти ради любви и до сих пор ее не знающей, падет жертвой собственного целомудрия. Предвидение всегда было слабой моей стороной, но, стоило схватить почти покинувшую меня деву Кассиопею за белое запястье, как я тут же увидел все, что было и будет: юношу, точную копию девы за исключением надменности, леди, колющую пальцы короной, и леди с синими серьгами, обеих смотрящих с осуждением, высокий замок и такое множество чар вокруг, что они ветром летели через воду. И дева, моя милая дева, сидела в центре этого, с обожанием смотря на мужчину, так похожего на меня, но почему-то иного, и держала себя в руках, хотя сердце разрывалось от близости с любимым, отдавшим себя ее сестре.       О, Кассиопея, я не хотел губить тебя.