7 великих добродетелей погибшего рода

      Мне казалось, что я до сих пор слышу тихие переливы лютни пятой девы, когда на пути повстречалась шестая. Сейчас шел краткий час ее редкого досуга, и она, мягко улыбаясь мне, пригласила присоединиться к ней, разделить то немногое, что позволял иметь аскетичный образ жизни. Дева водила большими черными кошачьими ушами, слушая, чтобы незваный гость не мог помешать нам, и чистила перья для стрел, иногда прося меня передать точильный камень.       Она была необычайно занятой особой, чего я не мог бы сказать о некоторых ее предшественницах, проводивших дни за неким подобием дела. Дева в своей учтивой и вежливой манере рассказывала, что посвятила всю себя служению людям — хоть последние об этом и не знали. Я улыбался, говоря, что добродетелям свойственно проходить незамеченными, на что она хмурила карие брови и печально качала головой. Странной она была, эта дева-кошка. Может, потому что при молодом лице казалась на десятилетия старше меня.       Не сказал бы, что она выглядела особенно юной — нет, возраст наложил на нее отпечаток морщинами вокруг глаз и у крыльев носа; от нее не исходило ощущение маленькой девочки или невинной девицы. Девой она, разумеется, даже при этом была, но совершенно иной, непривычной мне. Ее кожа пахла корицей и кориандром, и этот запах выглядел единственной ценной вещью, которую дева могла позволить себе в неспокойной жизни.       Она говорила что-то про то, что проклята жить, покуда не исчезнет последней росток Тьмы, Что Пожирает Все в лесу, покрывающем большую часть даже не родной для нее планеты. Мерзкая, черная жижа расползалась во все края, поражая растения и почву, отравляя воду и поднимая в воздух темную пыль своих спор. Дева считала очищение земли своим священным долгом, даже несмотря на все предупреждения — что ей не видать помощников, что подобный труд люди никогда не смогут оценить и что жизнь ее не равна бесконечности. Она прокляла сама себя, теша себя мыслью, что спасает природу, а, значит, и будущее планеты, а я мог лишь непонимающе хлопать ресницами и пытаться понять ее странную логику.       На той чужой планете ее приняли в богатую, но закрытую от мира семью, широко распахнув перед девой все двери на свете. С ее способностями лучницы и новыми возможностями она могла выиграть все состязания по стрельбе, бесконечно возвращаясь в один и тот же день, или вершить свою справедливость, отстреливая неугодных, и никто, никто бы ей и слова против не сказал. Но она не стала.       Богатства той семьи были неисчислимы знакомыми людям числами и мерами, позволяя деве купаться в роскоши каждый божий день, бездумно тратиться на любые мелочи и ни в чем себе не отказывать. Но она не стала.       Пользуясь новым статусом, дева могла ткнуть пальцем в толпу и призвать любого стать ее мужем, обожать ее и почитать, покорно раболепствуя перед знатной особой. Если бы она захотела, то с легкостью купила себе даже любовь, жизнь или воздух, которым дышат. Но она не стала.       Дева предпочла жизнь аскета, отказываясь от богатых яств и наслаждений высшего света. Поняв, что новая семья не даст ей бросать золото простому люду или заниматься делами, ставящими под угрозу закрытый статус круга избранных, она взяла лук и колчан стрел и отправилась в ядовитый лес умирающей планеты. Умеренность во всем исходила от ее необычайного мужества, силы воли, не дающей опустить рук и бросить неблагодарное занятие. Стремление ограничивать себя в удобствах ради блага других людей не являлось причиной бунтарского нрава или детского желания идти наперекор устоявшемуся порядку — напротив, дева отличалась поистине спокойным, миролюбивым характером. В ее синих глазах читалось ясное понимание того, что убийство существ, до остатка зараженных Тьмой, есть ужасная, но вынужденная мера, и она с педантичной точностью старалась положить конец их жизням как можно скорее и эффективнее.       И все же, где-то глубоко внутри я чувствовал болезненное одиночество девы, ее робкое, заглушаемое желание найти такого же, как она сама, труженика, чтобы, вдохновляясь его примером, самой стараться сильнее, или чтобы сестра, ее такая взрослая, но давно разбитая внутри дорогая младшая сестра смогла прийти к своему счастью в жизни.       Я описал ее словом Temperantia, надеясь, что хотя бы этой ночью деве Аванти Динии не придется считать мертвецов перед сном.