The Pretender

Когда тебе одиноко, и жизнь твоя делает тебя еще более одиноким, Ты всегда можешь отправиться - в центр города. Когда у тебя много забот, ох уж эти шум и спешка, Я, кажется, знаю, чтобы может тебе помочь - это центр города. Просто послушай музыку городского движения, Постой на тротуаре, где висят такие милые неоновые вывески. Ну как? Тебе это помогло? Огни там горят намного ярче, Ты можешь забыть все свои беды, забыть все свои заботы, Так что езжай в центр города, все будет здорово, когда ты будешь В центре города – я уверена, нет более прекрасного места. В центре города- все там ждет тебя. - Petula Clark - "Downtown". POV Krist. Колеса мощного внедорожника утрамбовывают грязь на широкой разбитой дороге; вода из луж, в которые железный зверь ныряет с очередной кочки, разлетается в воздухе брызгами и грязными мазками оседает на стеклах; двигатель взвинчено рычит, когда педаль газа до упора вдавливается в пол на особенно трудных участках дороги. Гладкое темно-серое дорожное покрытие с ярко-белой разметкой полос осталось где-то позади, стоило только миновать основную территорию ЛА, уезжая ближе к границе города на севере. Большой мегаполис сменился чисто деревенским пейзажем с редкими сохранившимися полями для посадок разнообразных культур, разбитой грязной дорогой со следами массивных шин грузовиков и тракторов, деревья и высокая трава сменили многочисленные постройки небоскребов, устремлявшихся в самое небо. Голос Хэнка Уильямса ровно тянет ноты под аккомпанемент акустической гитары, наполняя тишину салона. Впервые за последнее время возникает ощущение какой-то необъяснимой легкости и спокойствия, близкого к настоящему расслаблению. Поездки на мощном внедорожнике по разбитым загородным дорогам на собственную ферму в этих забытых местах обычно действительно благоприятно действовали на душевное состояние, успокаивая расшатанные за день нервы, приводя мысли в порядок и занимая голову только изображением уходящей вдаль дороги через дикое поле, которое уже очень скоро будут убирать. Раньше так всегда и было, всего каких-то двадцать лет назад это не было редкостью, как сейчас. Всего каких-то двадцать лет назад можно было легко взять машину и уехать куда-нибудь далеко, слушая любимую музыку и думая о чем-то своем. Но теперь куда бы ты ни поехал - везде будут люди в форме, оружие, решетки, высотные дома, техника и ограничения. Держу пари, что если бы не расположенность этих территорий с полями и лесами рядом с очередной колонией, тут бы давно все вырубили и закатали в бетон под новые величественные постройки. Стрелка спидометра, подрагивая, неспешно проходит по кругу с одной стороны к другой, и я расслабленно повожу плечами, расправляя их, принимая более приятную позу. Руки все также лежат на руле, и большего, кажется, не нужно. Часто, стараясь делать это, как можно незаметнее, я кошусь вправо, где на пассажирском сидении, подтянув согнутые колени к груди сидит, как нахохлившийся воробей, Кай. Я произношу это имя про себя снова, отмечая, что оно ему действительно подходит с такими льдисто-голубыми глазами. Это вызывает улыбку на моем лице, хотя я и стараюсь как-то скрыть это, чтобы парень окончательно не окрестил меня идиотом за беспричинные улыбочки. Но что я могу с собой поделать? За последнюю неделю я стал замечать, что гораздо реже предаюсь мрачным настроениям, несмотря на то, что уже наступил месяц, мрачным пятном оставшийся в памяти из-за последовавших за ним событий. Реже размышляю о произошедшем так давно, реже задумываюсь о ситуации в современном обществе, которая всегда волновала, не чувствую болезненного отголоска где-то внутри при мысли о старом друге, который не застал всего этого. Дейв говорит, что я зря так обольщаюсь и радуюсь, его раздражал мой проявившийся оптимизм, которого раньше не доставало. Друг сильно изменился за последние десять лет, как и все мы, и ни я, ни кто-либо другой не имеет права его в этом винить. Все же иногда и он перегибал палку. Так уж распределились наши роли, что я стал скорее ведомым, а Дейв занимал место предводителя в нашей чертовски маленькой группке из двух человек. Наверное, сказалась павшая на его плечи ответственность в качестве фронтмена собственной группы, которым он являлся по сей день, поэтому он был серьезным, бескомпромиссным, целеустремленным лидером из нас двоих, который бы обязательно в конце концов довел дело до конца. Дело нашей маленькой группки, которая всегда была и всегда будет до самого конца. Раньше эта строчка вызывала у меня лишь мрачную усмешку, которая отражала саму горькую суть, заложенную в нескольких словах. Все разбилось, сломалось, как только "маленькая группка" перестала существовать, так много не дойдя до конца. Несмотря на то, что идея задействовать парня из колонии в каком-либо проекте на публике принадлежала мне, Дейв наполнил ее смыслом, создал беспроигрышный план и следовал ему, к чему призывал и остальных. Роль лидера отвелась ему, он твердо решил продолжить начатое много лет назад и закончившееся поражением. Единственное, что было неясно в его плане, это основной посыл. Дейв повторял, что сейчас нам важно следовать плану, использовать мальчишку и отпустить обратно. Я так и не понял, на что рассчитывал друг. Авторитет Дейва был неоспорим, но его методы все же казались мне излишне грубыми по отношению к остальным людям, задействованным в этом деле. Наверное, я действительно слишком мягкотелый и сентиментальный, как мамочка, в отличие от жесткого решительного Грола. Такие применимые к нему определения казались смешными, когда я вспоминал, каким заглодышем с лошадиной широкой улыбкой он был в свои двадцать четыре. Конечно, с тех пор многое изменилось, и количество седых волосы на моей макушке это доказывает. Что касается самого парня с ледяными глазами, так напоминающими глаза другого человека, было видно, что он так никогда и не сможет прижиться в этом мире, из-за чего одна из моих идей насчет предоставления им жилища здесь, а не в колонии, сразу отметалась. Удивительно, но Дейв с ним сразу не нашел общий язык, с самого начала пошли взаимные язвительные замечания и упреки, ругань без видимой на то причины. Ка ни странно, в этой ситуации я больше понимаю поведение Кая, чем открытую вражду Дейва, у которого не было особых причин сначала злиться на парня, пока он не начал и сам выпускать иголки. Если на секунду во время подобной ругани перенестись мысленно на двадцать пять лет назад, то картина того, как Дейв яростно ссорится с фактически своим другом введет в длительный ступор. Такие невольные флэшбеки в моей памяти, смешивающиеся с реальностью, являлись причиной полного когнитивного диссонанса. Этот парень не переставал вызывать самые амбивалентные чувства одним своим видом. Вчера Дейв снова перегнул палку со своими запретами и политикой абсолютной секретности. Стало известно, что эти двое нарушили правила и прогуливались по городу совершенно свободно, что привело прознавшего об этом Дейва в бешенство. Он не уставал повторять, что такими прогулками и реальным риском они могут навлечь беду и на себя, и на план, в котором должен присутствовать этот момент внезапности и неизвестности, и это могло потерять свою силу, если люди своими глазами увидят, как оживший Кобейн беззаботно прогуливается по ЛА. Днем ранее он устроил страшный разнос, поносил всех, присутствовавших в комнате, на чем свет стоит, высказывая каждому, включая и меня. Тем не менее, это не помешало мне сегодня забрать абсолютно никакого парня с собой прогуляться до моей фермы, пока его подружка снова пошла в центр. Только слепой или Дейв мог не заметить, что мальчишке очень трудно находиться в совершенно новых для него условиях. Огромный мегаполис, спешащие странные люди, похожие на инопланетян, роскошь и богатство, безделье целый день и четыре осточертевшие стены шикарного номера, уже любезно прибранного администрацией, которая давно с таким не сталкивалась. Все это давило на него, и это было видно по меняющемуся день ото дня поведению и даже внешним проявлениям. Он стал чаще хмуриться и молчать, а также посылать саркастичные замечания относительно окружающего общества. Я решил, что это нас все равно ни к чему не приведет, пока он в таком состоянии. Наверное, дикая местность, клочок нетронутой земли, лес и поля приведут его в чувства и дадут вдохнуть спокойно вдали от этих каменных джунглей. Однако за все это долгое время поездки, что около двух часов, он не проронил ни слова. Вырулив на крутом разветвлении грязной дороги я вновь бросаю взгляд на своего спутника, снова улыбаясь его малым размерам. Он сидит практически неподвижно, упираясь покрытым легкой щетиной подбородком в острые, проглядывающие сквозь дыры в старых джинсах колени и обнимая согнутые ноги руками, из-за чего большую часть его фигуры скрывает здоровая джинсовая куртка, с размером которой я слегка ошибся. Он немигающим взглядом глядит вперед на дорогу, и глаза из-за направленного в них дневного света кажутся еще ярче обычного. Слегка загнутые ресницы подрагивают, когда он, наконец, моргает, ненадолго закрывая глаза, но когда я снова кошусь на него, глаза уже открыты и смотрят вперед. Я не могу сдержать тихой усмешки при взгляде на немыслимо спутанные, словно никогда не знавшие расчески, темно-красные волосы с какими-то странными оттенками. Звук с моей стороны привлек его внимание, и мне пришлось прокашляться, чтобы замаскировать свой интерес и смех под его пронзительным взглядом. - Кай, - преувеличенно постным тоном начал я, - а когда у тебя День Рождения? Судя по ощущениям, он еще некоторое время пристально смотрел на меня, что-то обдумывая, вероятно. За все время нахождения с этим парнем и его подругой я заметил, что он не смотрит на нее так же, как на меня или Дейва. Это наталкивало только на мысли, что он все еще не доверяет, присматривается, но приручаться не собирается. Он все же отвел взгляд и тихо ответил хриплым голосом: - Пятого. В следующем месяце. На секунду я действительно был поражен открывшейся информацией, но затем быстро пришел в себя, снова спокойно ведя машину. - А сколько тебе стукнет, не скажешь? - Двадцать шесть. - Может, ты и правда реинкарнация Курта? Как считаешь? - я усмехаюсь и снова кошусь в его сторону. На его лице не проскользнуло и тени улыбки. Реинкарнация так ничего и не ответила. Скоро внедорожник остановился, и я, заглушив двигатель, снова поворнулся на неподвижно глядящего вперед парня. Я не сразу понял, куда он смотрит с таким странным выражением на лице, но, проследив за его взглядом, увидел темно-зеленую стену устремлявшихся ввысь раскидистых сосен метрах в тридцати от места, где мы остановились. Ничего не говоря, Кай вылез из машины, не заботясь о том, что угодил прямо в грязь, и постепенно ускоряющимся шагом пошел по направлению к лесу. Мне пришлось следовать за ним, практически бегом догоняя ушедшую вперед красную макушку. Не дойдя до кромки леса всего пару шагов, он замер, оглядывая могучие деревья сверху вниз. Глядя на их вершины с земли создается впечатление, что они сейчас начнут падать и придавят тебя массивными стволами. Кай сделал шаг вперед, приближаясь к голым у земли стволам деревьев с шелушащейся какими-то полупрозрачными стружками корой. Тонкие пальцы прошлись по шершавой поверхности, и он снова неспешно прошел внутрь, вынуждая меня следовать за ним, но держаться преимущественно позади, чтобы не мешать. Ворох слипшихся еловых иголок, спрессованных в рыжевато-бурый рыхлый ковер с растущими из него зелеными кустиками, шуршал, проминаясь под подошвами моих резиновых сапог, при каждом шаге. Раскидистые кроны деревьев постепенно скрывали дневной свет, оставляя видимыми лишь тусклые лучи. В густой тишине я расслышал доносящееся откуда-то блеяние и жужжание пролетевшей перед моим носом мошки. Замешкавшись на пару секунд, я снова пошел вперед следом за удаляющейся спиной красноволосого парня. Он уже ушел вперед шагов на десять, раздвигая руками еловые лапы. Я не слишком торопился за ним, зная, что далеко он все равно уйти не сможет, но от вида его постепенно удаляющейся вглубь леса фигуры становилось слегка не по себе, словно внутренне я боялся, что сейчас он исчезнет и больше не появится. Я вспомнил замечание Дейва о том, что мне не следует так привыкать к нему и путать самого себя, потому что этот парень - не он. Все же я прибавил шагу, догоняя застывшего парня у показавшейся среди стволов массивной железной решетки, слишком высокой, чтобы кому-то взбрело в голову ее перелезть. За ней находится еще одна колония, жители которой и убирают поля, собирают урожай, перерабатывают его в продукты питания, сами умирая от голода, под неусыпным контролем охраны. Я неловко переминался с ноги на ногу, стоя за спиной держащегося за один из массивных прутьев решетки рукой Кая. Его лица я не мог видеть, но догадывался, какие мысли могли ворочаться в его голове. Парадокс, но оказавшись в непосредственной близости от настоящего леса с запахом хвои и смолы, несмотря на то, что с подобными местами у него, как и у всех колонистов, должны быть связаны самые неприятные воспоминания, он сразу же устремился туда. Этого я не смог понять до конца. Колонии часто находились рядом с лесами, полями или иными дикими территориями. Колонии всегда означали смерти, болезни, голод, боль и бесконечный страх. Как сам Кай говорил, это место, где находятся ходячие мертвецы, которые вроде и дышат, и функционируют, как существующий организм, но уже не живут. Оказавшись в совершенно отличной от этого обстановке, он все равно стремился попасть обратно, как казалось. Попасть все же не в колонию, но в условия настоящего, отличающегося от той красивой декорации в мегаполисе. - Туда нельзя, - зачем-то напомнил я, глядя на его спину. Пока Кай продолжал вглядываться в лес за решеткой, я присел на корточки, увидев одиноко стоящий небольшой, но коренастый гриб, и осторожно вытащил его с самым корнем. Тронув молчаливого парня за плечо, я взглядом указал ему на свою находку в руке. Он смазано скользнул взглядом по грибу и отвернулся от решетки, неспешно уходя из леса. - Пойдем, я тебе свою ферму покажу, - предложил я, снова поравнявшись с ним. Парень тихо усмехнулся. - У тебя есть ферма? - Ну да, и кучка прекрасных лам. В последние годы на моей ферме из посторонних был только Дейв и заплутавшая корова, в остальном всем хозяйством занимался только я и жена. За все эти годы я уже успел убедиться, что приобретение фермы было самым правильным шагом за все время, потому что именно такая размеренная и спокойная жизнь всегда была моей мечтой. Не всемирная известность и выматывающие гастроли с музыкантами, полные людьми темные залы, самоотдача на концертах, а простая возможность приятным летним вечером сидеть в кресле на веранде деревянного домика и смотреть на садящееся за широкие поля солнце, утопающее в перине персиковых облаков. Смотреть и попивать тот же глинтвейн, не беспокоясь о завтрашнем дне, просто ведя спокойную и размеренную жизнь на Земле, пока не придет время уйти. Именно такой исход был для меня самым правильным, но обрести его я не мог долгое время. Сейчас я, наверное, даже могу назвать себя счастливым человеком, но, тем не менее, даже это приправлено каким-то мрачным оттенком причины, по которой я обрел этот долгожданный покой. Теперь я, как какой-то старик, с энтузиазмом делюсь своими знаниями о садоводстве и культурных растениях на своих грядках с молодым парнем, что молча слушает, изредка кивая. Я показываю ему свои поля и собственный трактор, на котором их порой вспахиваю, когда возникает нужда. С прошлой фермы пришлось переехать несколько лет назад, но там было так же красиво, говорю я. Мы пересекаем широкое поле, проходя сквозь шелестящую сухую траву всходов, и оказываемся на возвышенности, откуда виден горизонт, медленно плывущее к нему по небу солнце и очертания города вдали. Я рассказываю, как нашел это место, чем обычно занимаюсь здесь, и что для меня значит подобная возможность просто спокойно жить. Я настолько забываюсь, говоря взахлеб обо всем, чего не успел сказать старому другу, о том, что накопилось за столько лет, что забываю, кто передо мной на самом деле. Забываю настолько, что не замечаю появившуюся на лице холодность от моих разговорах о счастливой спокойной жизни и ее размеренном темпе. Я чувствовал, что было необходимо высказаться, выпустить все, о чем я говорил сам с собой, сказать это тому, кому все это было адресовано. К счастью, кроме холодности Кай никак иначе не проявлял своего раздражения моим поведением. Все же Дейв прав, мне не стоит путаться, но с этим очень трудно бороться.

***

POV Haru. Бежим со мной, здесь больше нельзя оставаться. Теперь ты знаешь, что я говорила правду, ты своими глазами все видел. Они делают это для нашего благополучия. А это требует жертв. Если ты не можешь с этим смириться и жить дальше, то уходи. Тебе здесь точно делать нечего. Слишком сложно для понимания, слишком запутано для полного осмысления происходящего, но я с трудом могу осознать, что снова оказалась в городе, из которого сбежала восемь лет назад. На заре новых лет, когда роботизированные колонны стройным маршем шествовали под взорами захвативших власть тиранов. На заре новой истории, которую переписали, сожгли дотла, чтобы изменить прошлое в умах и глазах новых поколений, чтобы поселить сомнения в головах бывших свидетелями определенных событий людей, заставить их поверить, что им все это лишь приснилось. Не нужно было быть предсказателем, чтобы понять, к чему стремятся новые лидеры, чтобы разглядеть за этим однородным потоком лживой пропагандистской информации, влетающей в уши людей и паразитирующей внутри них, реальную ситуацию. Оно паразитировало. Был запущен информационный вирус, зараза, пробравшаяся в каждый дом сначала западного побережья и прошедшаяся вскоре болезненной незаметной лихорадкой по всей стране. Это было похоже на последствие от взрыва радиоактивного реактора, словно чернобыльская авария много лет назад. Яд стремительно и совершенно незаметно распространялся по всей поверхности Земли, пропитывая воздух, заражая людей без их ведома, проникая в самые отдаленные уголки. Яд, который парализовал волю, чувства, мысли, притупил мышление, отравил саму личность в каждой жертве, чтобы сделать безвольных марионеток. Уже скоро одним строем они с завидной преданностью и доверием глядели на своих лидеров, ловя каждое слово, передавая его из уст в уста, меняя свое мнение исключительно в согласии с речами членов Братства. Они сказали, что никаких проблем нет, и все начали говорить о прекрасном мире вокруг нас, они сказали, что колонии существовали всегда, что туда всегда ссылали опасных для общества людей, и все согласились с этими порядками, пусть никто и не помнил подобного. Расчетливо и хладнокровно они писали свои собственные правила и законы, общие для всех людей, а затем также ловко перекраивали их, словно так все и было с самого начала. С трудом, но после череды однообразно серых дней, наполненных постоянным предчувствием скорой смерти, страхом, болью, бесконечной беготней и борьбой с окружающим миром, запахом пороха и безжизненными лицами соседей, я все еще помню, как жила до побега. Эти воспоминания взрываются в моей памяти разноцветными красками, пожалуй, единственными яркими пятнами за все годы моей жизни, включая жизнь в колонии. Яркие они лишь из-за своей искусственности, замаскированные под счастье. Мои родители, по иронии, были одними из самых богатых людей по тем временам, когда наша жизнь еще не ушла в совершенно непонятное русло. Я помню, какой большой и величественный дом был у нас, отделанный со вкусом и всеми удобствами, ради которых постарались многие дизайнеры, архитекторы и прочие люди, каким-то боком причастные к искусству. Родители всегда очень гордились этим местом, хотя подобных домов, пусть и не столь огромных и величественных, было еще несколько; они старались всем гостям рассказать побольше о достоинствах этой конуры, расписать все и обязательно показать свой дворец гостям. В возрасте от четырех до одиннадцати меня волновал в этом месте лишь простор коридоров, по которым можно было носиться, сбивая коленки о стены и лакированный паркет. В детстве у меня было все, о чем может мечтать любой ребенок этого возраста, потому что родители, казалось, души не чаяли в единственной дочери и давали ей все и даже больше, несмотря на то, что просьб об этих игрушках\одежде не поступало. В детстве для меня это было лишь чем-то странным, показывающим мое отличие от других детей, которые были далеко не столь богаты, хотя мне и редко удавалось увидеть их в своем окружении. Подобных людей всегда ограждали, словно прокаженных, от элиты. Уже в старшем возрасте до меня, к счастью, дошло, что родители, их друзья, деловые партнеры отца и высший свет - просто сборище мудаков. И мне прочили стать одной из таких мудаков. Протест зародился в моей голове еще в тринадцать лет на пороге первого шага в увлекательный пубертатный период... - Хару, мистер Уилсон пригласил нас на обед завтра вечером. Вот твое платье, примерь, - моя мать - статная высокая блондинка с длинными, блестящими кудрями, матовой светлой кожей и светло-голубыми глазами. Она всегда пользовалась успехом у мужчин, выглядящая словно ангел, но тайные воздыхатели слишком уважали ее мужа и моего биологического отца, чтобы выказать каким-либо образом свое восхищение ею. Кроме, разумеется, мистера Уилсона, лоснящегося широкого слизняка с редкой порослью волос на макушке. Всегда учтивый и вежливый, готовый оказать услугу всем, кто готов за это отплатить. По крайней мере, таким он представлялся мне, когда я, будучи пятнадцатилетней девушкой, которой постепенно открывалось истинное лицо окружающего ее мира, всячески старалась разозлить родителей. Сначала это были лишь проблемы пресловутого переходного возраста, но мне хватило всего пары лет, чтобы превратить простое желание позлить в протест и отчаянное желание не быть раздавленной в этом мире жирных денежных задниц. - Я тут подумала... Наверное, я выйду замуж за хряка Уилсона, когда мне стукнет восемнадцать, - я лежала поперек широкой мягкой кровати, что стояла в моей комнате, не заботясь о том, что белоснежные простыни пачкаются от налипшей к моим ботинкам после прогулки грязи. У меня были свои герои, отличные от идеалов моих родителей и высшего общества. Герои, которые нахально закидывали ноги на столы и красивые простыни на кроватях, показывали всему обществу вокруг средний палец и поклонялись далекому и такому таинственному культу свободы, скуривая самокрутки. - Что? Он старше тебя на тридцать лет! - Ну и что? Ему как раз будет шестьдесят, так что часто трахать меня он не сможет, пострадаю несильно. - Что за чушь ты болтаешь? - Ты же хочешь, чтобы я была счастливой, мам? – в ответ, как всегда следовало молчание и непонимание в постепенно краснеющих и поблескивающих по мере моей речи глазах. - Что для тебя счастье? Я столько раз об этом спрашивала, но никакого ответа. Поэтому я сделала вывод для себя, что счастье для тебя: деньги, красивый дом, наследник этого богатства, уважение окружающих, которые за спиной готовы тебе глотку перегрызть, и большой член мужа, - ее глаза расширяются, аккуратно накрашенные губы раскрываются, словно она спрашивает, за что ей все это. - Потому что, знаешь, это забавно, но невозможно сказать слово "счастье" без слова "пенис" (прим. авт. happiness). У человека, которого я вынуждена звать отцом, он достаточно большой? А у мистера Уилсона? Я буду счастлива с ним?.. Я часто вспоминаю последние месяцы, дни своего нахождения в том обществе на заре новых лет, когда я чувствовала, что постепенно начинаю сходить с ума в попытках сохранить то, во что верила всегда, и что у меня отнимают. Пыталась ухватиться за крупицы своего разума и держаться наплаву, не прогибаясь под натиском этого яда, который отравил всех людей вокруг. Я безуспешно пыталась достучаться до единственного друга Ричарда, чьи родители также были уважаемыми людьми, но, тем не менее, слишком явно свое богатство не выставляли. Он не верил вначале, а затем, когда убедился во всем сам, решил, что лучше жить в идеальном для высшего общества мире, построенном на костях других людей, чем обливаться кровью и потом в борьбе за какие-то перемены. Я помню, как у здания резиденции новых лидеров собралась огромная толпа приглашенных на празднество Нового года и становления нового мира представителей высшего света. С балкона высокого величественного здания на людей милостиво и доброжелательно смотрели пять мужчин или, как они себя называли, членов Братства. С тех пор, говорили они, не будет никаких президентов и царей, теперь будут только братья и сестры. Они сказали, что мы должны называть их своими братьями, потому что с того момента все станут равны, не будет боли и нищеты, зла, страха, неравноправия и обиженных этими аспектами человеческой жизни. Буквально на следующий день после великого празднества из страны вывезли нищих, убрали бездомных с улицы, диких собак, представителей низших классов, за ними и средних. Однако если с представителями низших классов расправились быстро, отправив их на тот свет, то представители средних классов оказались в колониях, вынужденные служить высшему обществу идеальных людей, замаливая свои грехи, как выражались в то время. Замаливать грех своей бедности. Большие города, как в штатах, так и во многих других странах стали центрами высшего общества, рядом с которыми неизменно существовал реальный мир колоний, где все обещания о равенстве и мире приобретали свой реальный смысл и вид. Эта классовая "революция", повлекшая за собой цепную реакцию в бесчисленное множество подобных этому явлений, навсегда лишила меня последнего друга, никогда не бывших авторитетом и семьей родителей, забрала веру, выжгла во мне сострадание и последние капли любви к роду человеческому. Только чувство невыносимой ненависти и злости, вероятно, помогло мне стоять на своем в темные времена изменений и найти в себе силы и дерзость сбежать из дома, оставив родителям поэтичный сюрприз. С детства я мечтала стать художницей и, как бы смешно это ни было, самое громкое и поворотное применение своим талантам я нашла лишь в последний день в родительском доме. Моя прежняя жизнь закончилась на мрачной ноте, когда я, собрав все свои вещи, одевшись в наиболее неприметную темную одежду, стала модифицировать внутреннее убранство светлой просторной прихожей с мраморным желтовато-белым полом и такими же стенами, высоким потолком с шикарной люстрой и двумя изогнутыми лестницами на второй этаж. Я оставила родителям красноречивое послание в виде композиции из их нового мира, подвесив на веревке к люстре манекен, на котором хранилось одно из матерински платьев, расписав его как раненного человека; повалила эти же манекены в груду окровавленных красной краской тел перед огромным букетом цветов в окружении горящих свечей; исписала стены кричащими и плюющими в морды всем этим уродам посланиями, выбила окна и подожгла мебель в этой же комнате, после чего скрылась. Несомненно, этого было недостаточно, чтобы почувствовать полное отмщение и выпустить всю накопившуюся ненависть и отчаяние. Уходя, я считала себя полной ненавистью и яростью, желанием убить их всех, и только этот побег спасет жалких уродов от моего желания сбросить на них бомбу, чтобы всю эту тварь выжгло. Тем не менее, уезжая на пароме с бегущими прочь беженцами я поняла, что помимо всех этих эмоциональных состояний, я испытываю необыкновенное чувство одиночества и отчаяния, лишившись (на самом деле уже слишком давно) всех иллюзий, подставной семьи и редких друзей, оставшись в одиночестве в новом для меня мире с новыми правилами, откуда мне уже по своей воле не уйти. Я не позволила бы себе вернуться, даже если бы угрожала смерть. Обосноваться пришлось в румынской колонии, хотя я могла бы жить в городе, что и делала первые несколько месяцев, пока не дошло, что это почти то же самое. Уже после этого мне пришлось устроиться на работу в похоронное бюро, стать абсолютной антисоциальной психопаткой с подружками на один день\ночь, чтобы не чувствовать себя так одиноко, возненавидеть весь мир вокруг, привыкнуть к частым смертям и почувствовать себя абсолютно несгибаемой и непрошибаемой. Я постепенно вливалась в этот ритм жизни, забывая, что такое смех и радость, все чаще проводя время в компании трупов в гробах, пока на пути не встал этот низкорослый идиот со своей тупой любовью. Даже по прошествии восьми лет нашей совместной борьбы с окружающим миром я не могу до конца понять, зачем ему понадобилась психически ненормальная мизантропка с гомосексуальными наклонностями в прошлом. И не смогла понять, зачем он понадобился мне. Он всегда был чем-то противоположным мне, но, тем не менее, идеи, мысли и стремления наши совпадали полностью. Я никогда не верила и не верю в любовь, относясь к самому чувству в целом слишком скептически, чтобы говорить об этом, поэтому мы, наверное, встретились, чтобы быть вместе и заодно для чего-то гораздо большего, чем базовые человеческие чувства и возможность продолжить свой род, наплодив кучку новых роботизированных дегенератов. Сейчас, прогуливаясь, по городу, в котором в "прошлой жизни" я побывала десятки раз и проездом и на длительное время, я вижу ожившую картинку из своих мысленных кошмаров. Гуляя в центре города, смотря на людей, разглядывая высотные здания. Все это уже было и раньше, но сейчас это место, как и многие другие похожие, завоевало звание рая на Земле. Завоевало заслуженно благодаря стерильной чистоте улиц, техническому прогрессу, идеальным, ослепляющим своей красотой в ее абсолютной неестественности людям и всем удобствам, услугам для жизни высшего общества. Тут люди не знают, что происходит за пределами их маленького ограниченного мирка удовольствий и бессмысленности. Сейчас я ни секунды не жалею, что сбежала, столько лет голодала и неслась от смерти бок о бок с еще одним бракованным по всем параметрам румыном, научилась прилично стрелять и драться. Сейчас я полностью уверена, что если придется, я, не задумываясь, возьму в руки оружие и буду делать все, чтобы что-то изменилось, сражаться за свободу. Жаль лишь, что такой возможности не представится. И я снова ухожу с оживленных, сияющих рекламными щитами и вывесками улиц города, похожего на увешанную бирками с ценами шлюху, чтобы вернуться в шикарный номер в дорогой гостинице в центре, чтобы снова увидеть там сгорбленную спину сидящего на краю кровати лицом к окну в стене Кая. Я забуду о своей вечной непрошибаемости и холодности в отношении окружающих меня людей и просто сяду позади него смотря в то же окно на едва заметным блеклым пятном садящееся за горизонт солнце, держа его руку в своей. Детки снова в клетке.