Про Трандуила (рабочее)

Здесь был только один цвет – серый. Серая земля, устланная пеплом, мягко глушила твои шаги, серый туман холодил тело, солнце, маленькое и далекое, едва могло пробиться сквозь его завесу. Ты кричал поначалу, и крик твой разносился далеко вокруг. Эха не было. Сколько бродил ты в этом странном месте, не зная даже, идешь ли в одну сторону или по кругу? Ты был наг и безоружен, и волосы твои превратились в паклю. Ты был стар и немощен, и морщинистые руки твои дрожали, а ноги в узлах вен едва могли нести тело. Ты был бессилен, и выжженная земля под твоими ногами не могла дать тебе сил – их не было у нее. Сколько бродил ты? День? Месяц? Век? Через несколько эпох ты споткнулся о серый камень. Нет, не камень – тело. Мертвец, тяжелый, словно камень, и такой же холодный, - ты его знал. Торин. Серые глаза гномьего владыки замерли в неподвижности, серые волосы разметались, на груди застыла серая кровь. - Торин, - позвал его ты, и мертвец рассыпался пеплом, оставив на твоих старческих пальцах серый след. Пепел. Толстый слой пепла, устилающий всюду, сколько видит глаз, эту странную иссушенную землю. - Я – эльдар! Я бессмертен! – кричал ты. Пепел молчал, и солнце не спешило идти по небу, навсегда застыв в неподвижности. - Мы уходим в Чертоги Мандоса! Пепел молчал, продолжая – быть, и никакие твои крики не могли бы изменить этого. А затем ты проснулся.

***

Серый мир резко сменился чернотой. Ты глядел вверх, в темень, пытаясь осознать, где находишься, и глаза твои постепенно начали различать очертания бревен, полосы досок… Изба. Изба на странной земле. Ты поднес руку к глазам. Слабую, дрожащую руку. Ты был стар – помнишь? Словно все тысячи прожитых лет лежали на твоих плечах. Но сейчас рука твоя была молодой, как у юноши. Торин умер. Это не горячечный бред, это правда. Ты знал это, каким-то шестьдесят шестым чувством знал. Но твоего сына там не было, он не превратился в пепел, и эта мысль даровала облегчение. А еще ты знал, что болел, но сейчас болезнь оставила тебя. Обмотавшись простыней, ты кое-как добрался до порога комнаты и едва не упал – слабость давала о себе знать. И это было тем непривычнее, что эльфы никогда не болели долго, умея помочь себе. В комнате слышалось тихое дыхание двоих – девушка и старик. Осторожно притворив дверь, ты вышел в трапезную, затем, держась за стену – в коридор, затем – на улицу. На улице шел дождь. Несколько шагов по мокрой траве, тепло маленькой лужи, капли, летящие в глаза, отчего постоянно приходится щуриться… Ты помнишь? Шелест листьев, грохот небес, промокшая, липнущая к телу одежда. Помнишь? Беззаботность детства и забота отца. Помнишь ли? Да, ты помнишь. До ломоты в висках помнишь, до боли в стиснутых челюстях, до дыры в сердце. Ибо плата за бессмертие – память. Бессмертная. Ты оборачиваешься на шорох, на присутствие огромной силы, не успевая осознать, что надеешься… Нет, за спиной твоей стоит не отец. Дождь стоит, странный седой старик с молодыми глазами, стоит – улыбается, а глаза холодны. - Здесь всюду дожди, - улыбаешься в ответ разбитыми губами, голос еще хриплый и слабый. Он уходит внутрь, в дом, и ты следуешь за ним, придерживая отяжелевшую простыню, шатаясь при каждом шаге. Внутри жарко горит огонь печи, неярко освещая стол. На столе – миска и бутылка да два кубка. Маленьких, ты таких раньше не встречал. Дождь кивает, и ты садишься на лавку напротив. Берешь кубок, опрокидываешь содержимое в себя… Это не вино – это самогон! Трудно сохранять достоинство, когда горло горит, но ты пытаешься, ты – король. Тянешься к миске под насмешливым взглядом синих глаз, берешь не глядя маленький огурец, откусываешь – и вновь можешь дышать. - Теперь рассказывай, - говорит Дождь, и тезка за окном с грохотом соглашается. Ты тогда лишь пожал плечами. И рассказал. Все. Об Арде, о пробуждении к жизни, о Валиноре, Средиземье, об отце, о Всеобщем Враге, о драконе и о сыне, которого оставил там. Все. - Король, значит, - задумчиво произнес Дождь, глядя куда-то сквозь тебя. – Король… - Может, и ты расскажешь мне что-нибудь, старик? - А что рассказывать? Земля эта Русью зовется, конец лета нынче, пора урожай убирать. Люди мы простые, королей в глаза отродясь не видели. Есть у нас князь, да только он сюда не захаживал, - равнодушно пожал плечами Дождь, выпивая очередную порцию жуткого пойла. - Насколько ты стар, старик? – он отставил странный маленький кубок и поднял на тебя синий взгляд. Серьезный. Трезвый. - Чуешь, значит? - Наверное. Я ведь тоже стар, древнее всех человеческих стариков буду. Смешно смотреть, когда некоторые из них пытаются учить меня жизни. Но ты старше. - Я старше, - согласился он. И ничего более не ответил, лишь убрал со стола съестное да залил огонь в печи. – Ступай в постель, витязь, рано тебе еще ходить-то. После поговорим. Когда-нибудь. Он вышел во двор – ты слышал, как хлопнула дверь. И удивленно заметил, что уже рассвет. Деревья за окном окрасились в розовые тона, вдалеке, возле леса, отползал в тень туман, прятался от восходящего светила. Дверь в спальню отворилась бесшумно, кровать чуть скрипнула, принимая твое тело. Простыня, еще влажная после ночной грозы, укутала тебя с головой, но сон не шел. Лекарка, человеческая девица, встала вскоре, робко коснулась босой ногой доски пола, отдернула – видно, холодный – подумала и решительно спустилась с кровати. Подошла к тебе, присела на краешек тюфяка, и ты отчего-то замер в неподвижности, смежив веки. Ладонь осторожно опустилась на твой лоб, скользнула на шею, взялась за запястье. От прикосновений этой ладони по всему тело разливалось тепло, чудилась почему-то зелень, да во рту появлялся привкус родниковой воды. Хорошо было от этой ладошки. Затем Лада поднялась с твоей постели, и ты вновь позволил себе исподтишка наблюдать за ней. Расчесала волосы, заплела в косу, самую обычную, как крестьянки носят, наверх на сорочку повязала черную юбку, накинула жилетку. Белесая прядь выбилась из косы почти сразу, падая на лоб, и она привычным жестом заправила ее за ухо. - Знаешь ли ты, витязь, что за девицами подглядывать нехорошо? – послышался лукавый голос, и ты смутился. Впервые за сколько лет ты смутился, синда? – Тебе лучше сегодня. Помог мой отвар! В голосе отчетливо слышалось самодовольство. - Ты исцелила меня? - Я? Неет! Это земля тебя исцелила, природа. Я лишь собрала все необходимое и дала тебе, - рассмеялась она, словно несмышленышу растолковывая. Ты, должно быть, и был тем несмышленышем, ибо ничего не понял. - Значит, ты. Я благодарен тебе, Лада, дева человеческая. Наступит время, когда я смогу оплатить свой долг, - ответил ты, как подобает случаю. - Странные у тебя речи, витязь. Ты не наш, но говоришь по-нашему… Расскажешь о своей стране? Ты из-за моря, да? – она заправила свою постель и села на покрывало, пытливо глядя на тебя через комнату. – А правда, что там у людей перья из головы растут? И что они как ночь черные? - Далеко на юге есть люди, черные как ночь, - задумался ты. – И многие носят украшения из перьев, но это лишь украшения. На голове у них растут обычные волосы. - Поняяятно, - со вздохом протянула она, и это «понятно» было полно такого искреннего разочарования, что ты невольно улыбнулся. Ты не любил людей, жадных, мелочных, всегда готовых убивать. Люди, которые тебе помогли, были другими. И Бард – ты помнишь его? – был другим. Так странно, что не стоит ни от кого защищаться. Если бы сын был рядом! Если бы знать, что он в безопасности. Превосходный воин, чудесный танцор, прекрасный юноша – ты гордился им. Гордился того, каким он был и каким он вырос. Он вырос, Владыка, а для тебя он по-прежнему маленький мальчик. И таковым и останется до последнего, если повезет – вечно. Он не понимал этого, слишком самостоятельный, слишком упрямый. Не понимал, а ты не собирался объяснять. Ты был суровым и властным отцом, и не хотел разрушать этот образ. Может, зря? - Не печалься, витязь Трандуил. Скоро ты и вовсе поправишься, - тихо проговорила лекарка. – Сможешь вернуться в родные земли, по которым тоскуешь. Ты прикрыл глаза, изображая усталость. Слишком уж много она себе позволяет, слишком. Слишком проницательна. Не смеет простая девица говорить о личном с королем, но ты решил быть благодарным, и потому не отчитал ее, предоставив самой уйти. Она и ушла, не дождавшись от тебя ни слова. И свои ладони, теплые, забрала с собой. Ты тогда присел на кровати, выглядывая в окно, осторожно отвел рукой белую занавеску с вышивкой. Вон она – бежит с ведром к колодцу, здоровается на ходу с какой-то дородной женщиной в красном сарафане, улыбается, кивает чему-то. Занимает очередь за статным юношей в рубахе, которого дергает за рукав маленький ребенок – лет пяти, не больше. Юноша тоже ей улыбается, смеются вместе, малыш теперь дергает ее юбку, оставив брата в покое. Ты не любил людей, Владыка, но знал ли ты их?